Однако весь процесс работы с ней имеет и оборотную сторону. За время нашего общения, возможно, случится так, что она в меня влюбится. В каком-то смысле это и неплохо, поскольку именно любовь, а не страх лучший сторож для женщины.
В нашем же случае, оба этих сторожа будут делать свое дело, а месяцев через пять начнется третий акт пьесы. Главную роль, на этот раз, будете играть вы. Суть третьего акта состоит в освобождении ее от зависимости.
– Зависимости от чего? – не понял я.
– Возможной зависимости от меня,– спокойно ответил Бореллиус, – ибо она из тех женщин, которые влюбившись, способны ждать всю жизнь. Ваша тактика во многом будет зависеть от того, как будут сыграны предыдущие акты пьесы. Если позволите, я бы пригласил вас на один из них, с целью более глубокого понимания происходящего, так сказать.
Мы расстались, и меня не покидало странное чувство нереальности, я бы даже сказал – сюрреализма всего происходящего. Одновременно у меня просто перехватывало дух от размаха замысла. Ко всему этому вновь появилось неясное ощущение веревок, связывающих руки и это пугало, но страх был ничем в сравнении с величием события, в котором мне предстояло участвовать.
Он позвонил примерно через месяц в тот момент, когда по странному стечению обстоятельств я снова стоял у окна, как и в первый раз, созерцая косые струны дождя, на которых ветер играл тихую мелодию грусти. «Почему его звонок врывается всегда так бесцеремонно?» – спросил я себя и замер. – «А откуда я, собственно, понял, что это был он?»
Действительно это был Бореллиус с его мягким вкрадчивым голосом:
– Здравствуйте, Пегас. Я бы хотел вас видеть сегодня в семнадцать, – и он назвал адрес.
Я пришел на квартиру, где кроме Бореллиуса был еще и Парис, тот самый лысый рыцарь из кафе – мороженного.
– Признаться, любезный Пегас, я предполагал, что вы будете пассивным наблюдателем в сцене, которую мы скоро будем разыгрывать, но мои планы изменились. Мне будет нужна ваша активная помощь.
– Я вас слушаю, – ответил я спокойно.
– Помните, я рассказывал, что когда она приедет из вояжа, будет разыграна сцена ареста ее компании?– спросил Бореллиус вкрадчиво и слегка потирая руки.
– Да, конечно.– кивнул я.
– Потом явление второе, это моя встреча с ней в сквере.
– Да, я помню все очень хорошо.
– Видите ли, на основании всех наблюдений, которые велись за ней в течение истекшего времени, я засомневался в том, что в обозначенный мною момент, у нее затрясутся руки, а это значит, что рядом с запланированным нокдауном вырастает большой знак вопроса,– сказал он задумчиво, но довольно твердо.
– Возможно, если она не достигнет указанного состояния, понадобится некоторая доработка, – он повернулся ко мне и ткнул пальцем воздух, разделявший меня с ним.
– В общем, так, – продолжал Бореллиус свою безапелляционную, почти возмутительную речь, обращенную ко мне, – вас загримируют до неузнаваемости. Вы оденетесь в грязные лохмотья и по команде Париса пройдете в сквер, сядете на соседней скамейке и сделаете вид, что нас не замечаете. После того, как вы допьете остаток из початой бутылки, вы повернетесь, и на вашем лице будет выражение, как будто вы увидели ее только теперь. Дальше ваша задача состоит в том, чтобы как можно циничнее, в самых ярких выражениях объяснить, что к вам в компанию, после того, как она ушла, зачастили менты, и что Мишка- это ее старый лидер – с ней при случае разделается.
– И что дальше?– спросил я холодно.
– Что будет дальше – это моя забота. Ваша задача, чтобы после указанного монолога ее затрясло от злости, чтобы она вскочила и заорала, или лучше, чтобы послала вас куда подальше, или даже накинулась на вас с кулаками.
В общем, неделю спустя я стоял, загримированный под бродягу совсем недалеко от театра действий и наблюдал за происходящим. Я видел все очень хорошо, и как она, выходя из подъезда, зашла в телефонную будку, и затем, волоча огромную сумку, стала приближаться к скверу. Я видел как «капитан дальнего плаванья» медленно достал голубую пачку «Житана», как пронеслась, завывая сиреной, милицейская машина, и как в один из моментов у нее вдруг затряслись руки…
И снова мы расстались надолго. Я вспоминал время от времени все эти странные события, но чем дальше, тем больше мои воспоминания теряли свою остроту. Я уже даже почти перестал думать обо всем этом, когда, спустя, по-моему, месяца три, вдруг позвонил Парис. Я его недолюбливал, что-то было в нем нагловатое, но сегодня он был безукоризненно вежлив, без сарказма и подчеркнутости, и тогда стало понятно, что я им действительно очень понадобился.
Встреча с Бореллиусом должна была состояться в том же парке, только с южной стороны, где были густые, почти непроходимые заросли бузины. Я стоял и ждал, но лжеволланд все не появлялся, и это было странно, ибо его изысканность обязательно предполагала и пунктуальность. Я стоял и думал о своем, глядя на серую ледяную поверхность реки. Мимо хрустя свежевыпавшим снегом, протопал мужчина, неся под мышкой сосну со скрученными бельевой веревкой лапами. Запах хвои перебивал даже дорогой одеколон. Как видно, сосна была срублена совсем недавно и теперь, связанная, горько плакала прозрачной смолой…
Раздался крик, и я очнулся от размышлений. Кричала женщина, и я, повернув голову, увидел, как двое молодых парней тащили за собой девушку, пытаясь заставить ее идти с ними по дорожке, которая спускалась по склону. Я крикнул:
– Эй, помощь нужна? – ибо сначала я подумал, что это простое баловство. Она попыталась ответить, но один из них закрыл ей рот.
«Откуда взялась эта труба?» – мелькнуло лишь у меня в голове.
И действительно, я здесь стоял, уже более двадцати минут, но ее не замечал. Хорошая такая труба, наверное, две трети дюйма и около метра длины – наилучшее оружие для уличной драки… Я подхватил ее и кинулся к парням. Один из них достал нож. Я отскочил на шаг назад и со всего размаху отвесил косой удар трубой в шею. Он автоматически выбросил руку с ножом на защиту, и труба угодила в предплечье. Парень ойкнул, и нож выскочил, зарывшись полностью в снег. Другой попытался зайти сзади, но труба тотчас же описала полукруг и с каким-то глухим бочечным звуком въехала в подреберья. Нападающий ахнув, упал, а я же, опять очертив полукруг, с гиком нанес первому нападавшему удар по коленям. Он упал и с криками стал кататься по земле.
– Что меня беспокоит? Что-то в этой драке было не так. Я не могу сказать, что мне было легко, но что-то было не так. И потом, эта странная труба… Однако размышлять было некогда.
– Бежим, – сказал я ей, – Они, скорее всего здесь не одни. Я бросил трубу, и мы побежали по аллее, и становились уже у выхода, где уныло замерзал, закутавшись в тулуп, синеносый одинокий милиционер.
– Уф, надо отдышаться, – сказал я и посмотрел на нее. И тотчас же мир опять завертелся и, наверное, мое лицо выдавало это, потому что в следующий момент она спросила:
–Что-то случилось, вам плохо?
Я промолчал, ибо понял, глядя на нее, что меня смущало в недавней драке. Передо мной стояла она – подопечная Бореллиуса, а теперь уже, как видно и моя тоже. Уже отмытая, без запойных мешков и синяков, в общем даже симпатичная и кроткая.
Стало ясно, как день, что «драка» была лишь одним из актов пьесы, а то, что меня смущало, был звук, который мог родиться только от удара клюшки, или, в данном случае, трубы о хоккейные щитки, а никак не о голые колени или ребра. Ай – да Бореллиус! Высший класс, ничего не скажешь! Только вот что же получается, что пьеса «Плененный Пегас» является частью пьесы «Капитан не вернется»? Или наоборот? Зачем? Мы шли по заснеженным улицам, болтая о пустяках, и тогда я решил проверить результаты «воспитания», предпринятого гроссмейстером.
– Может зайдем куда-нибудь выпьем?
– Спасибо, я не пью, – спокойно ответила она.
– Совсем? – удивился я.
– Совсем.
– А чего так? Как же праздники?
– Не знаю… Не люблю просто.
Я замолчал. Слов не было. Наступила пауза, которая затянулась довольно сильно. Что делать я не знал, ибо никаких инструкций от гроссмейстера не было. Я предложил встретиться, но она отказалась.
– Вы любите одиночество?– спросил я.
– Да, пожалуй… И тут как-то сами собой сплелись слова Бореллиуса о том, что она ясновидящая, и ее ответ, от которого сквозило одиночеством и ее внешность, вызывающая ассоциации с маленькой нахохлившейся птицей… И тогда как-то сами собой вырвались наружу стихи Фернандо Санчеса:
Вот пробили часы, и я делаю шаг,
С черно-белой доски,
Где остались слепые фигуры.
Я уйду не один,
Меня позовет, воспарив, одинокая птица,
Чаруя криком свободы..
Постою немного в раздумьях
На пороге миров, что невидимы людям.
За собою тихонько прикрою двери,
И останется сделать последний шаг…
Она повернула голову и спросила :
– Это вы написали?
Я кивнул, нагло соврав.
– Как хорошо вы пишете.
– Да это так, баловство.
– Нет, правда, а вот что это за миры, невидимые людям?
– Ой, вам ли спрашивать?– ответил я, немного кривляясь.
Она вроде как вздрогнула и повернулась ко мне. Я понял, что теперь у нее мир закружился вокруг оси.
После этого случая мы встречались довольно часто или же просто переговаривались по телефону. Она иногда рассказывала о своих «полетах», спрашивала какой-нибудь совет или же просто предлагала где-то прогуляться. Как-то раз она позвонила и сказала, что объявились ее родители, и она не знает, стоит ли ей возвращаться к ним. Я предложил прежде переговорить с ними, как астролог, дабы они во второй раз не наломали дров в отношениях с ней. Она охотно согласилась, и эта встреча действительно в скорости состоялась. Мы проговорили целый вечер, и под конец я спросил:
– Как вы собираетесь объяснить, что снова живете в той же квартире, которая еще не так давно была «разменяна»?
– О, это мы объяснили очень просто. Мы сказали, что у обменщиков произошло недоразумение. В документах не было подписи сына, который находился в армии, и когда тот вернулся, то потребовал вернуть все, как было, обмен его не устраивал. Так иногда бывает. Во всяком случае, она поверила.
Я спросил:
– Она ничего вам не говорила по поводу того, что кого-то ждет, собирается замуж или за границу?
– Нет, впрочем, мы ведь с ней очень мало разговаривали, – сказал отец, – Так велел он… – и они оба почему-то посмотрели вверх. Но я понял, о ком идет речь.
В общем, родители были счастливы, и это было видно по всему, еще бы, ведь шансов практически не было… Я встал и, попрощавшись, вышел на улицу. Партия перешла в эндшпиль, однако был еще, как минимум, один незавершенный ход. «Капитан» должен был реально куда-то деться, или, точнее, обосновать свое исчезновение.
Сразу же после встречи с родителями, я зашел к ней на квартиру и ахнул. Зеркала во всем доме были завешены белым. Она сидела зареванная в черных одеждах за кухонным столом, посреди которого горела одинокая свеча.
– Что случилось? – спросил я с тревогой.
Она зарыдала и протянула телеграмму:
«Черноморское пароходство с прискорбием сообщает, что вчера .... года в трехстах пятидесяти милях к востоку от острова Барбуда потерпел крушение сухогруз «Валдай». Вся команда, включая капитана Бориса Елиусова, погибла. Руководство выражает свое глубокое соболезнование семьям погибших. Назначена государственная комиссия по расследованию причин катастрофы… Подписи”
– Что будешь делать?– спросил я почти непринужденно.
– А что теперь делать? – сказала она и промокнула нос салфеткой.
– Ну как что? Его уже не вернешь. А тебе жить надо.
– Для меня жизнь закончена. – отрезала она. – Он бы для меня всем… Всем.. понимаешь? Мужем, родителями, друзьями.. Всем… – Она зарыдала.
– Ну что ты! Давай к родителям пойдем. Нельзя тебе одной. Пусть оно все стоит себе сорок дней, а я в Одессу съезжу, разузнаю подробности, если хочешь.
Она еще какое-то время упиралась, но все же нехотя пошла, поскуливая и размазывая кулаком слезы. Теперь пьесу можно было считать сыгранной полностью. Однако когда я пришел домой, мне посыльный вручил бандероль и я расписался в указанном квадратике. Когда, же после его ухода, я вскрыл коричневое картонное брюхо, то понял, что финал спектакля был лишь теперь, и без этого штриха гроссмейстер не был бы таковым. Передо мной, маня кожаным переплетом, лежал старинный фолиант, на черной обложке которого еще просматривались золотые буквы: Johanes Trithemius «Et Naturae Magicae».
Было это очень давно. Так давно, что жизнь тогда виделась бесконечной и пара-тройка глупостей, сделанных мимоходом, казалось, никак не могут повлиять на ее равномерное течение. По ходу надо отметить, что городское строительство в Сталинские времена велось очень мудро, и доказательством может, например, служить тот факт, что мединститут, богатый, как известно женским народонаселением был расположен через дорогу от моего политеха – почти сплошь мужским. Понятно, что знакомых-медиков у меня водилось, пожалуй, даже больше, чем инженеров.
Как-то раз, мы с моим приятелем решили завалиться к подружкам – они снимали квартиру в старом-старом доме неподалеку. Тогда больших церемоний не требовалось: телефонов ни у кого не было, а потому мы просто купили вина, хлеба, сыра, какой был, и пошли в гости.
Девчонки жили на втором этаже и в их коморку, вела потрясающе романтичная, скрипучая деревянная лестница, словно бы выдранная из какого-то произведения Достоевского. В комнате мы обычно сидели прямо на дощатом крашеном полу, поскольку практически никакой мебели у них не было. Дело было сразу после каникул, то есть – в середине января. На улице мела густая метель, и от этого было как-то особенно тихо. Мы пили вино, курили и болтали о разной ерунде. Сам уж не помню, как возник этот разговор, но, впрочем, он возникает практически всегда. Не важно, конкретно, с чего он начинается – с рассказов об НЛО ли или же с каких-то свидетельств относительно колдовства – но тема потустороннего неизбежно затрагивается в любой компании, в особенности после принятия небольшого количества алкоголя, и, конечно, если компания действительно душевная. В этот раз беседа зашла о спиритизме. Надо ли говорить, что в скорости был добыт лист ватмана, на котором появился круг с буквами и стрелками. Девчонки притащили небольшое блюдце и свечу. Они откуда-то знали почти все тонкости этого, довольно хитрого, дела. И вот четыре пальца с разных сторон легли на донышко нагретого свечой перевернутого блюдца, на котором уже была начертана свечной копотью кривоватая стрелка. За окном было совсем темно, свеча, которую установили подле на полу, горела ровно и не коптила. Медиумом была, кажется, Эва – так звали одну из них.
– Вызываем дух…– не помню кого, – желаете ли вы говорить с нами?
Блюдце поползло к отметке «нет». Следующий, потом еще и еще… Но никто говорить с нами не хотел. … Вызываем дух Ахматовой. Анна Андреевна, желаете ли Вы говорить с нами?
– Да.
– Анна Андреевна, скажите, пожалуйста…– дальше череда дурацких вопросов о том, сколько будет детей, замужеств и прочее в том же духе. Затем спросил я:
– Анна Андреевна, скажите, пожалуйста, в какой области мне стоит работать? Блюдце начало метаться от буквы к букве, и в результате записалось что-то вроде:
И крылья распростерши,
К небу,
Лети вперед и ввысь…
Помню только, что фраза мне показалась не оконченной и какой-то странной.
– Стоит ли мне оставаться в Киеве? – я подумывал уехать в Магадан по окончании моего горного факультета.
– Нет.
Все переглянулись. Было видно, что девчонкам не по себе: настолько связных ответов еще не было…
Вскоре мы попрощались и затем вызвали Ландау. Мой приятель спросил:
– Лев Давыдович, что вы обо мне думаете?
Блюдце снова заплясало по ватману и сложилось слово «дуня». Спустя лет пять, в одной из биографий я обнаружил, что «дуней» Л.Д.Ландау любил называть плохих студентов и аспирантов…
Затем у нас возникла пауза – мы не знали, что спросить и кого вызвать. Разговор перешел в вольное русло, и , кажется Соня – так звали вторую девочку, вспомнила – просто так, к слову, что Гитлер – это псевдоним, а настоящую фамилию никто не помнил… Но и ни у кого вспомнить не получалось. Тогда мы вызвали дух В.Шишкова. Почему-то в то время мы все увлекались «Угрюм-рекой».
После того, как дух был вызван, и согласился говорить, затрещала свеча. Эва утверждала, что это, один из самых верных признаков того, что дух пришел. И снова череда дурацких вопросов… Потом спросили и про настоящую фамилию Гитлера. В ответ:
– Шихтельгрубер… (именно так)
Но мы не вспомнили эту фамилию – мы ее попросту не знали. И опять же лишь спустя некоторое время, я наткнулся на нее в какой-то книге по военной истории… «Да… Всего одна ошибка!» – подумал я тогда.
Так мы увлекались этим колдовством почти месяц… А затем пришли неприятности: они были тяжелые, их было много , и жизнь показалась совершенно беспросветной. Легче всех отделался я – просто завалил сессию. Андрей попал в психдиспансер в состоянии глубокой депрессии и затем взял академический отпуск… Эва куда-то пропала. Говорят, будто она, ни с того ни с сего, собрала вещи, и уехала обратно в свою эстонскую деревню… Про Соню – вторую подружку уже не помню точно… Она тоже вроде бы заболела, но что и как я не могу сказать: она встречалась, в основном, с Андреем. Исчезла она как-то тоже очень резко, ничего никому не сказав, и я ее больше никогда не видел…
На том дело вроде бы и закончилось… Так мне тогда показалось. Но нет.
В 1984 году, я напросился в армию, решив, что лучше получать два года двести пятьдесят, чем три года сто двадцать. Кроме того, мне захотелось просто попробовать: вдруг понравится служба… А там еще и квартиры, говорят, дают (жить нам с женой было попросту негде). И вот поехал я под Чернигов, в далекий поселок посреди бескрайнего леса… Друзей у меня там не было, жена осталась дома – нужно было оканчивать институт, и скоро мое одиночество превратилось в огромную черную планету, на которой никогда не бывает солнца и всегда идет один и тот же серый дождь. И вот, спустя полгода, жизнь стала проясняться. К нам в бригаду прислали еще команду двухгодичников. Среди них было много неплохих ребят, и у меня появился друг Мишка. Он был очень легок в общении, и мы быстро сошлись. Он, оказалось, интересовался эзотерикой и это, несомненно, скрепило наши отношения еще больше: появилась общая тема… Жил я на самом краю леса в маленьком одноэтажном домике, в котором, из всего, что обычно есть в нормальных домах, было только электричество. Вода, туалет и все такое – на улице. Газ в баллонах привозил старичок на очень ветхой телеге, в которую была запряжена печальная худая кляча. Заготовка дров для печки – тоже, понятно, была моя забота. В общем, тягот и лишений, которые, как известно, нужно стойко преодолевать, было предостаточно. Однако, мой дом все же был особенный. Например, у меня на дереве, рядом с верандой, жил филин, и когда смеркалось, он летал по лесу, и от его хохота временами становилось не по себе. Но, кроме этого, в доме жил кто-то еще. Этот кто-то – тому было немало свидетелей – переставлял предметы, что-то перепрятывал, иногда даже откровенно пакостил.
И вот, в один из случайных выходных, коих за все два года у меня было около пяти, я как-то рассказал Мишке о своих опытах со спиритизмом. Он загорелся и потребовал все проверить в действии. Я согласился, мне было снова интересно. Надо сказать, что ничего особенного у нас не получилось, но со мною и с домом начали происходить всякие странности, которые я поначалу не связывал с нашими занятиями. Например, придя как-то днем, я обнаружил странную картину: все окна, форточки и двери закрыты, а телескопическая антенна у телевизора «Электроника» согнута под 90 градусов. Я попытался разогнуть, но она лишь сломалась… Или, например, такой случай. Решил я сделать на веранде стол. Выстругал доски, сколотил столешницу и, поскольку было уже поздно, решил на сегодня закончить. Прибрал стружки, занес в кладовку инструменты, а сбитые доски поставил боком, облокотив о стену. Столешница получилась очень тяжелая. Видимо, доски влагу на себя взяли, пока на веранде несколько месяцев лежали. И, кроме того, неудобная она получилась страшно: одному очень сложно было ее ворочать. И вот, прихожу я как-то вечером, а дверь на веранду не открывается. Я посмотрел через окошко, и вижу: столешница стоит у противоположной стены и углом подпирает входную дверь…
Или, скажем, просыпаюсь я по привычке рано и думаю:
– Почему будильник не звонит?
Смотрю, а будильника на столе-то и нет! Обыскался я его – нет и все. А вечером, когда картошку чистил на ужин, обнаружил его в мусорнике. Но это все еще было только начало.
Спустя два-три месяца после начала этих «чудачеств», снится мне, помню, сон, будто кто-то мне говорит, что духов мы неправильно вызывали, а надо знать «универсальную формулу». И дает мне ее. Я запомнил, вскочил и записал на бумажке. Вот, видимо, с этого-то самое страшное и началось… Мишку в тот же день послали куда-то в командировку, а у меня началась такая полоса, что хоть стреляйся. Два моих бойца убежали из части и ограбили магазин. Потом у моего дневального украли штык-нож, потом… В общем, еще много чего… Травля началась такая, что и не передать… Одним словом, стал я подумывать, как бы пистолет взять да пулю себе в лоб пустить: тяжело было очень, и поговорить не с кем. Командир как почувствовал, и ключи от оружейной комнаты стал держать при себе. Да… И вот, возвращаюсь я как-то домой, как обычно, через лес, в глазах сплошная черная муть, тошнит от всего, жить не хочется, одним словом… И тогда как-то само собой вырвалось из меня что-то вроде молитвы. Я и сам не знал к кому я обращался, но говорил я что-то вроде того, что, мол, спаси меня! Если тебе не все равно: сдохну я или нет, то скажи что делать, прошу тебя… И тут я как-то сразу почувствовал, что все дело в той формуле.
Я тот час вскочил и побежал домой, что было сил. Прибежал, запыхавшись, и, первым делом – разжег печь. Когда огонь запылал в полную силу, я и бросил туда бумажку, что записал я в ту странную ночь. И в ТОТ ЖЕ миг, понимаете? В тот же! Не через минуту, не назавтра, а в тот же самый миг, я забыл, что на бумажке было написано, хоть сам и пмсал!!! Я даже не помню, были там буквы, цифры или же значки какие-то… Вспоминаю иногда про тот бумажный лоскут, оторванный из тетрадки, но перед глазами только голубенькие клеточки… После того, довольно скоро, дела стали налаживаться. Однако, Мишка все же ходить ко мне перестал, хотя мы и оставались приятелями. Дом я тот вскоре сдал и переселился в офицерскую общагу. На том история вроде бы и закончилась.
К спиритизму я больше никогда не возвращался, армию дотянул кое-как, и с Мишкой – почему-то так получилось – наши пути тоже разошлись навсегда.
Что же меня заставляет возвращаться в воспоминаниях к тем странным и очень тяжелым событиям? Не знаю… Скорее всего, ощущение некоего страшного безбрежного и жестокого величия мира, к которому случилось прикоснуться и от которого нас отделяет крепкая стена, выстроенная чьими-то заботливыми руками.