Наконец-то я расплатился с консьержем, и, получив от него совершенно невнятные советы на чудовищном английском, двинулся на автобусную станцию. Поселок Нувакот, который мне был нужен, располагался в пяти часах езды на север, уже довольно далеко в Гималаях. Трудно сказать, что больше сыграло на руку моей судьбе: то ли неуемный мой авантюризм, то ли любовь к буддийскому искусству, но так или иначе, я шел на автостанцию, с тем, чтобы, достигнув поселка, набить свои рюкзаки многочисленными сувенирами и по какой-то, едва заметной для кошелька цене. Протянув кассиру деньги, я, ломая язык, выговорил название поселка. Тот кивнул и протянул билет. С огромным трудом удалось понять, что автобус, вопреки заверениям консьержа, отходит вот-вот, если конечно уже не отошел. Бежать нужно было метров двести, на крайнюю платформу, откуда, как я заметил, автобус уже тронулся. Мне удалось запрыгнуть на нижнюю ступеньку, и тогда дверь со скрипом захлопнулась за спиной. Я зашел в салон, заполненный едва наполовину и сел на свободное место посредине у мутноватого от дорожной пыли окна. Автобус долго петлял по грязным узким, заполненным выхлопным смрадом улицам Катманду, резко тормозя перед снующими прохожими. Пассажиров внутри болтало, одна старуха чуть вообще не слетела с сидения, и при этом никто не возмущался, не кричал, все – наоборот – смеялись и подтрунивали друг над другом. Вскоре, город закончился, и потянулись выстроенные террасами поля. Мы мчались по дороге, которая была не то хорошей грунтовой, не то плохой асфальтовой. Водитель делал время от времени остановки, высаживал пассажиров, брал новых и затем как бы с новой силой гнал свою машину, поднимая облака оранжевой пыли. Через два часа, начались горы. Дорога стала петлять, автобус надсадно рычал: двигатель был явно уже изношенный и потому, видимо, перегревался. Временами внутри него что-то скрежетало, визжало, и когда это происходило на краю какой-нибудь пропасти, становилось немного не по себе. Впрочем, я себя всякий раз успокаивал тем, что водитель явно бывалый, ездит тут, наверняка не впервые, и что ему можно доверять. Затем прошло еще, наверное, часа два. Вдруг автобус резко выдохнул, зашипели двери и водитель, глядя на меня, закричал: «Навахот!!!» и замахал в сторону двери, приглашая выходить. Я удивился. Выходить было явно рано, да и некуда – кругом были лишь голые скалы. Но, я решил, что, наверное, это опять консьерж что-то напутал.
Ни по-английски, ни по-китайски водитель не говорил, и я, повернувшись к пассажирам, спросил, на всякий случай по-китайски – вдруг кто-нибудь понимает, как пройти к поселку. Они не понимали, но один, видимо, сообразив, что я спрашиваю о поселке с известным ему названием, заулыбался и стал показывать на тропу, убегающую куда-то в горы. Я поклонился и вышел. Автобус взревел и вскоре исчез за поворотом. Наступила глухая, почти мертвая тишина, которую лишь отчасти взбадривал горьковатый ветер.
Я надел рюкзак и тронулся в путь. Дорога была нелегкой. Тропа то забирала резко вверх, то стремительно слетала вниз, не делая при этом путь сколько-нибудь легче. Прошло уже более часа, но поселок все не появлялся. Я стал волноваться. До захода солнца оставалось совсем немного, а перспектива ночевать в горах мне совершенно не улыбалась. Вдруг, повернув за очередную гору, я увидел строение, которое, скорее всего, было монастырем. Это, собственно, было несколько строений, окруженных глухой высокой стеной, сложенной из огромных серых камней.
Я подошел к воротам и постучал. Дверь открыл пожилой человек и молча, вперил свой взгляд на меня. Я спросил его по-китайски, мол, где находится поселок? Китайцев в Катманду мне встречалось немало, и потому я тешил себя надеждой, что кто-нибудь из обитателей этот язык, возможно, понимает. Однако старик молчал и глядел на меня, ни разу не моргнув. Я спросил еще раз по-английски, что было уже, конечно, полной бессмыслицей. Тогда он натужно закрыл ворота, и, судя по стихающему звуку шагов, стал удаляться. Ничего не оставалось, как тарабанить снова. На сей раз, ворота не открывались с полчаса. Я уже отчаялся. Я слышал про такие штуки в гималайских монастырях, и уже – было – решил, что пока еще светло, нужно натаскать хвороста, чтобы ночью не замерзнуть насмерть. Вдруг дверь отворилась. Передо мной, похоже, стоял не то кхмер, не то вьетнамец и также молча, смотрел на меня. Я снова спросил по-китайски. Мне показалось, что он меня не понял, но при этом почему-то кивнул и сделал жест, предлагающий войти. Я поблагодарил. Внутри было довольно много людей, одетых в оранжевые и красные свободные хитоны. Монахи, молча, ходили во внутреннем дворе, будто бы погруженные в глубокие раздумья, и, не обращая внимания ни на меня, ни на моего спутника. Провожатый привел меня в комнатку, сделал жест рукой, видимо означавший «прошу войти», и после того, как я зашел, он тоже ступил вовнутрь. Прикрыв за собой дверь, он тотчас сел прямо на деревянный пол. Подняв голову, он посмотрел на меня снизу вверх и затем, указав мне ладонью на пол, шепотом сообщил, что его зовут Ву. «Все-таки вьетнамец», – подумал я тогда.
– Почему ты говоришь шепотом, Ву?– осведомился я.
– Здесь вообще нельзя говорить, – тихо ответил он.
– Почему? – я тоже перешел на шепот.
– Таков закон монастыря. Здесь живут те, кто уже обо всем рассказал этому миру, и теперь готов лишь слушать. – Он шептал, едва шевеля губами, и при этом внимательно меня, разглядывая, через щелки глаз.
– Могу я здесь переночевать?
Он кивнул.
– А где поселок?
– Здесь нет поселка. Это монастырь Навахот…
Теперь я все понял. Мое проклятое произношение сбило с толку кассира и водителя, и вот теперь, волею судьбы я оказался здесь.
– Когда отходит первый автобус в Катманду?
– Через неделю, кажется, – ответил Ву
– ???
– Автобусы по этой дороге проходят очень редко, в лучшем случае – раз в неделю, – объяснил он.
– А что же мне делать? – я был в отчаянии.
– Поживешь здесь. Снаружи тебе не выжить. Но ты должен соблюдать законы монастыря. Ничего не поделаешь…
– Хорошо… Я согласен. – Меня охватил настоящий ужас. Это было что-то иррациональное, необъяснимое. Мне вдруг почудилось, что я не выберусь отсюда никогда, что это какая-то нелепая ловушка, вроде той, что придумал Кобо Абэ31 в одном из своих романов, дорога лишь с одним направлением…
Мы встали. Ву положил мне руку на плечо и стал говорить.
– Первое и главное – ты не должен разговаривать. Что бы ни произошло. Даже, если случится пожар, ты должен его тушить сам.
Далее. Первая молитва в три часа ночи. Ты должен быть вместе со всеми. Ты можешь не молиться, но ты не должен в это время спать. Затем молитва в девять утра. Затем работа до двух пополудни. Да, забыл, – он улыбнулся, – первая трапеза в восемь, а вторая в три часа дня.
– А третья? – Спросил я, не удержавшись.
Ву заулыбался, а затем ответил, – тоже в восемь утра, только следующих суток, – затем снова улыбнулся, довольный своей шуткой.
Мы вышли во внутренний двор. Я не знал, что мне делать и чувствовал себя «не в своей тарелке». Поэтому я встал в сторонке и стал наблюдать. Монахи медленно ходили вдоль стен, сохраняя полное молчание. При этом некоторые странно вытягивали вперед или в сторону руки, некоторые как-то неестественно поднимали ноги, вытягивая лодыжку. Все это казалось настолько странным, неестественным и непонятным, что меня тотчас стала заполнять какая-то угрюмая необъяснимая тревога…
Прошел, наверное, час. Уже совсем стемнело, и я совершенно потерял ощущение времени. Я просто сидел, а то, что происходило вокруг, было как будто в другом мире. Затем пришло что-то похожее на сон, но я совсем не спал. Я видел, что творится вокруг, но при этом все происходящее виделось как во сне. Предметы несколько изменили очертания, потерялось ощущение расстояния. Я встал на ноги, и тотчас все прошло. Монахи по-прежнему ходили вдоль стен, вытягивая руки или ступни…
Так прошло несколько дней. Молчать поначалу было не трудно, но спустя некоторое время стало появляться какое-то неприятное давящее чувство, будто способность говорить уже больше не вернется никогда. Когда это чувство становилось невыносимым, я пытался откашливаться, негромко рычал, и тогда странная фобия на короткое время отступала, но, впрочем – ненадолго, а после, казалось, наваливалась с еще большей силой. Говорить же я, понятно, не мог, поскольку и днем и ночью рядом со мною кто-то находился. Оказаться же за пределами монастыря, нарушив обет, было бы смерти подобно, поскольку по ночам температура уже падала иногда чуть не до нуля, да и стаи голодных волков и шакалов постоянно шныряли по горным тропам.
Еще через два дня молчание перестало меня тяготить, и появилась какая-то странная пустота внутри. В голове было ясно и пусто, появилось удивительное ощущение легкости, когда кажется, что достаточно оттолкнуться ногой и ничто тебе не помешает улететь куда-то далеко-далеко ввысь, к облакам, или еще дальше, быть может, к самым звездам.
Наступил пятый или шестой вечер. Я вышел во внутренний дворик, где монахи, как и прежде, ходили вдоль стен. Мне стало интересно, и я попробовал идти рядом с одним из них, вытянув руки в стороны, в точности как он. Монах обернулся и с каменным выражением на лице, опустил мои руки. Затем он показал, что руки надо прижать крепко к бокам, а ладони оттопырить перпендикулярно телу. Идти следовало очень медленно. Примерно один шаг за 20-30 секунд. Это оказалось совсем непросто. Приходилось удерживать внимание и на ладонях и на медленном шаге, что совершенно не получалось. Либо шаг поучался слишком «быстрым», либо ладони смотрели куда-то не туда. Часа через два странное упражнение стало получаться лучше, и тогда я обратил внимание, что снова пришло то странное чувство, когда видишь все как будто бы во сне. Однако теперь оно немного отличалось. Оно не было пугающим и не казалось странным. Появилась какая-то уверенность в себе, или же нечто вроде радости, светлой и необъяснимой.
Настало утро седьмого дня, и Ву, взяв мои вещи, подвел меня к выходу. Я обнял его, поблагодарил и затем ступил за ворота, которые тотчас же за мной и затворились. Автобуса не было до самого вечера, и я понял, что уже, видимо и не будет. Мне не оставалось ничего другого, как снова, скрепя сердце, вернуться обратно. И тогда меня вновь охватило странное, уже знакомое ощущение, что мышеловка скоро захлопнется, и можно, конечно, кричать и метаться, но это – глупейшее из всего, что можно придумать. Я взял себя в руки, и двинулся по тропинке обратно в сторону монастыря. Надо сказать, что все это время, когда я шел к автобусу, когда сидел и ждал, я не проронил ни звука. Сама мысль сказать слово мне казалась нелепой и даже неприятной. И вот теперь, когда я шел по тропинке, я вдруг заметил, что мир полон чего-то такого, о чем раньше я и понятия не имел. Мир урчал, шептал, вздыхал, ворчал… И голосами его были ветер, мухи, шорох растений, пробивающихся прямо из камня, птицы, полет которых я просто слышал, даже когда они парили очень высоко… Я вдруг почувствовал множество запахов. Раньше я вдыхал только полынь, которая, словно бы расталкивала все прочие запахи вокруг, и затем забиралась в ноздри. Теперь же я мог бы отличить по запаху даже камни…
В монастырь на этот раз меня впустили без особых церемоний. Я вновь влился в ту жизнь, растворившись в бесконечном молчании. В этот вечер ко мне вновь подошел тот же монах, что научил меня сколько–то дней назад держать правильно руки. На сей раз, он велел поднять правую руку параллельно земле, а предплечье направить вверх. Левое же предплечье следовало расслабленно опустить вниз, словно бы подвесить. Так я ходил около получаса, пока руки не затекли. Встряхнув их, и снова вытянув вдоль тела, я стал ходить как прежде. Монах одобрительно кивнул. Так шли дни, я получал от моего наставника все новые и новые задания, пока вдруг не произошел странный случай. Я шел вдоль стены с вытянутыми руками, и вдруг…. мир померк! Глаза мои застелила пелена, а затем появилось ощущение полета. Мне казалось, что я взлетаю словно ракета, и даже будто бы почувствовал, как ветер треплет волосы, но нет, внешне ничего не изменилось: я стоял на земле. Затем стало словно бы светло, но это тоже было больше похоже на сон. А потом я вдруг произошло и вовсе странное… Я почувствовал, что знаю ВСЕ!!! Я попытался вспомнить нерешенную задачу, над которой бился уже больше года, и увидел, что она не имеет решения! Я мог увидеть все, что хотел, я понимал все, мне нужно было только немного переместить фокус своего внимания. Я вспомнил, куда девалась книга, которая пропала много лет назад, и о которой я сожалел по сей день. Потом я увидел каких-то людей, которых, впрочем, тотчас и узнал. А потом все пропало. «Сон» вновь стал серым.
Прошло еще пару дней, и «белые сны» стали появляться чаще, а один раз я даже увидел нечто похожее днем. Собственно, я увидел своих друзей, которые говорят по телефону. Я понял, что они, наверное, волнуются, пытаются, что-то узнать обо мне. Но что я мог поделать? Все происходящее было настолько странно, и выхода не было…
Однако время шло. И вот настал день, когда Ву снова проводил меня до ворот. Я пытался оставить ему хоть немного денег, но он решительно отказывался, не объясняя почему. Еще раз поблагодарив, я ушел. Добрался я по уже знакомой тропе до места, где останавливался автобус, мне показалось, быстрее, чем прежде. На этот раз он приехал вовремя. Я вошел, заплатил водителю и сел на заднее сидение. Я не хотел, чтобы меня рассматривали. Автобус трясся по пыльной дороге, а я сидел сзади и, мне казалось, что я попал в грохот для сортировки щебня. Превозмогая эту жуткую тряску, я все же пытался как-то собрать воедино все увиденное за две недели. Я решил попробовать войти в «серый сон», но у меня ничего не получалось. Все закончилось так, как будто бы вообще ничего не происходило. Видимо, пара слов, сказанных водителю, разрушили нежный, словно кружево замок молчания, выстроенный с таким трудом за две недели…
Через какое-то время на меня вновь навалился бесцеремонный, горластый Катманду со своей гарью, шумом и разноцветьем, а еще через день я уже летел во Франкфурт. Более мне не удавалось войти ни в «серый», ни, тем более в «белый» сон. Быть может просто потому, что у меня больше не было ни малейшего шанса помолчать хотя бы пару дней… И с тех пор «серый сон» так остался просто сном, воспоминанием, тающим, словно дым…
Настало время, когда я остался совсем один. Все, кто помогал мне, кто наставлял меня, кто удерживал меня от разных глупостей, ушли в другие миры, и далее – увы – можно было надеяться уже только на себя.
А, возможно, попросту закончилось время брать и настало время отдавать. Я никогда не навязывал никому ни своей картины мира, ни тем более – своего, пусть и скромного, опыта.
Так получилось, что в это же время, я дружил с одной женщиной. Да что там – «дружил»! Наши отношения были гораздо шире дружбы, я и любил ее и оберегал, и обучал тому, что знал сам. Я продолжал вместе с нею свои эксперименты. Я даже отыскал в шаманских путешествиях ее «мировое»32 имя – Рута. В общем, это было настоящий магический союз: совместные медитации, путешествия силы, знакомство с местами силы и невероятные ночи жаркой и какой-то бесконечной любви.
Познакомились мы, когда мне было около тридцати, ей – около двадцати пяти, и единственной ее мечтой было поступление в мединститут. Скорее всего, мечта эта, так бы, и осталось мечтой, поскольку этот институт в нашем городе в те времена был, говоря мягко – не без греха. Иными словами, без нужных связей и взяток, попасть туда было очень сложно, если вообще возможно.
Идея помочь ей туда поступить посредством магии, зародилась у меня как бы сама собой, и я предложил поработать вместе с полгода, а уж далее посмотреть, как пойдет. Терять, собственно, было нечего, и она согласилась. Вообще, она была по натуре скептик, и вдобавок Телец, если это кому-то о чем-то говорит. Нежная, теплая, удивительно обаятельная, но… – проще было бы убедить Аятоллу Хомейни принять иудаизм, нежели разубедить ее в каких-то предрассудках. Но, я все же набрался терпения, и шаг за шагом мы начали двигаться вперед. Снова прошлись по известным мне местам силы, медитировали, вступали в контакты с разными духами, вызывали осознанные сновидения… В общем – «обыкновенная магия», если так можно выразиться. И вот наступает «роковой» август, когда, наконец, должно стать понятно, на что мы с ней годимся.
Далее все шло как во сне: подача документов – все прошло «без сучка, без задоринки», а ведь многим не удавалось даже это: не тот средний балл, что-то не то с анкетой, автобиографией и тому подобное. Экзамены – биологию и химию она боялась как огня. К ним мы готовились всю ночь на одном из мест силы. Ей попались вопросы, которые она знала, а дополнительных вопросов ей почему-то не задали – словно бы тотчас забыли об ее существовании. Оставался последний экзамен – сочинение. Его она тоже боялась, поскольку программную литературу терпеть не могла и потому мало что читала из этого списка. В общем, отмучавшись в последний раз и написав какую-то чушь о любви Онегина к Татьяне, стало вполне очевидно, что в мединститут она проходит! «На бреющем полете», но – проходит!
Началась учеба. Повторяя материал, Рута, по сути, читала мне лекции по анатомии и физиологии. Вечерами мы просиживали в анатомке, и я «сдавал» ей уже практические занятия. Она закрепляла знания, а мне это было страшно интересно. Помню, как мы возвращались уже ночью, и казалось, что вагон метро, пассажиры, а после – дождь и листья – все пахнет формалином. Мы разливали чай, резали сыр, но и тут был сплошной формалин. Тогда мы залазили в ванную и отмокали. Формалин понемногу исчезал.
Пролетела осень, тихо осыпались листья и с бархатным стуком попадали на дорогу каштаны. Выпал первый снег, а за ним и второй. Вскоре, к ее ужасу, пришло время первой сессии. Все экзамены казались страшными, как судьба узника замка Иф. После первой сессии, к слову, происходил основной отсев. Убирали тех, кто действительно не мог осилить материал, и с кем хотели свести какие-то счеты. Главным испытанием был, конечно, экзамен по анатомии черепа, который вообще по ощущениям напоминал прогулку вокруг гильотины.
Впрочем, я сказал: «К ее ужасу», еще и потому что прямо перед началом экзаменов, примерно недели за две, выпал странный расклад Таро: «Колесо Фортуны», «Башня», и, кажется «Сила». Аркан «Башня» всегда наводил на нее почти леденящий ужас. Хотя, конечно, в ее случае, это было вполне понятно. Почти всегда это обозначало для нее что-то крайне дурное. Например, Башня ей выпала перед тем, как случилось землетрясение в Спитаке и Ленинакане, куда ее и других медсестер и врачей отправили на ликвидацию последствий. Приехала моя Рута через месяц, долго была сама не своя, долго мучилась ночными кошмарами, была очень нервная и издерганная. Помню, она вскакивала от малейшего сотрясения дома, даже когда где-то что-то забивали…
Однако на этот раз мне удалось немного поднять ее дух, соврав, что две «светлые карты», против одной «темной» – это сущий пустяк. В общем, все сложилось отлично. Башня же, как я лишь потом понял, видимо, в данном контексте, означала разрушение прежнего мировоззрения, и затем – обретение Силы. Но, она все еще с неохотой расставалась со своим ползучим эмпиризмом. Нет, умом Рута вполне была уже на моей стороне, но внутри сущности Тельца все-таки что-то мешало принять все произошедшее, как есть – всем сердцем, сделав магию – своей природой. Но, я и тут не торопился. Подталкивать в этом деле также бессмысленно, как пытаться пинками заставить обезьяну эволюционировать в нечто человекоподобное.
В общем, ситуация вот-вот грозила разразиться настоящей истерикой, а этого допустить было никак нельзя. Главная проблема состояла в том, что экзамен, как я уже и сказал, в основном был связан с костями черепа, а кости в анатомке являлись страшным дефицитом. О том, чтобы взять некую кость домой – речи вообще не было. Народ становился в какие-то унылые безнадежные очереди, с тем, чтобы впятером огладить, скажем, височную кость, часам эдак к двум ночи! В общем, «Башню» мне стали припоминать все чаще и чаще, мол, вот оно! Все пропало!
Ценой титанических усилий, мне удалось все-таки заткнуть этот фонтан из слез и соплей, и более того, я убедил ее сесть, успокоиться, и затем мы ушли в путешествие Силы. У нас до этого уже были «парные видения», и это было очень важно, ибо сама вселенная нам говорила, что мы созданы для такого партнерства.
Видение было не то, чтобы необычным, но каким-то умиротворяющим и как бы слишком уж красивым. Мы увидели друг друга у маяка, к которому прилепился небольшой каменный домик с черепичной крышей. Взявшись за руки, мы подошли поближе. Хозяина нигде видно не было, и я толкнул дверь. Та со скрипом отворилась и мы вошли. Дом был пуст, и было тихо. Затем откуда-то, как нам показалось, из-за шкафа вышел большой кот и, безразлично взглянув на нас, пошел к противоположной стене и затем пропал также внезапно, как и появился. Вскоре дверь отворила какая-то старушка, веселая и румяная. Она была одета в бордовую вышитую крестиком юбку и белую льняную сорочку, тоже вышитую затейливым алым узором. Она много говорила, улыбалась, а затем вдруг выдала Руте и мне по бумажке, на которой был изображен довольно простой, символ. Разница была лишь в небольших деталях. Это была перекошенная пятиконечная звезда, вписанная в круг, из которого правый луч звезды все-таки выпирал за пределы. Разница была лишь в том, что у меня в верхнем конце звезды была вписана буква алеф, так, во всяком случае, я это воспринял, а у Руты луч звезды был взят в небольшую окружность. Затем старушка заулыбалась и стала махать на нас ладошками, дескать, чтобы мы поскорее уходили. Мы, понятно, повиновались и, уходя за дверь, слышали ее веселый смех… Затем мы очнулись.
Обсудив увиденное в путешествии, а проговорили мы, пожалуй, с полчаса, Рута совсем успокоилась. Решение было проще некуда – надо делать, что говорят. Мы взяли что-то вроде несмываемого фломастера, и я нарисовал ей на левом предплечье с внутренней стороны эту самую звезду с алефом, а она мне – звезду с кружком. До экзамена еще оставалось довольно много времени, и она пока что училась по очень дефицитному атласу, который я прежде добыл у одного приятеля. Она уже не раз убеждалась, что торопиться в магии нельзя, и мы стали ждать, что будет дальше, время от времени все же уходя в путешествия Силы или в осознанные сновидения.
И вот, спустя несколько дней, раздается телефонный звонок из Харькова. Я в этом городе прочел на тот момент несколько курсов, в основном, по астрологии. Администратор Гоша меня любил, поскольку аудитории всегда были полные, да и я Гошу тоже, поскольку он не скупердяйничал и в «клоповниках» меня не селил никогда. И вот, этот самый администратор Гоша, не шибко трезвым голосом изрек: «А не хочешь ли ты, дорогой мой, у нас курс прочесть по магии растений? Других лекторов не хотят! Ты у нас звезда, теперь!»
Слово «звезда», в моем сознании, произвело довольно чувствительный щелчок, и это все решило. Билет до Харькова тоже обнаружился, как ни странно, без всяких проблем.
Далее все шло как обычно, без каких либо знаков или сигналов, за появлением которых я следил очень внимательно.
И вот, на второй лекции, точнее – в перерыве, ко мне подошла дама довольно серой наружности, и говорит, мол, не хочу ли я сегодня поужинать в «тесном кругу»?
Надо сказать, что ужинать меня звали часто, и в этом не было никакого «подспудного греха». Просто «человек со сцены», как и печатное слово, вызывает у людей на постсоветском пространстве, почти «магический» трепет. И я, как правило, вежливо отказывался, поскольку не люблю незнакомых компаний, не умею показывать фокусы, которых от меня, безусловно, ждут, и вообще предпочитаю провести вечер с книгой. Но тут было названо ключевое слово – «круг», и я согласился. Дама сказала, что после лекции мы сразу и поедем, и она будет меня сопровождать. Мы проехали из одного конца города в другой на трамвае, почти не разговаривая, после куда-то шли по темным улицам, и тут дама стала болтать о каких-то пустяках, о своей работе, о сыне, который, как и все тинэйджеры – полный оболтус… И тут вдруг она вспомнила, что не сказала мне, куда, собственно, мы идем? Выяснилось, что хозяйка дома, куда мы направляемся – не то доцент, не то профессор в Харьковском мединституте.
– Ага…, – пронеслась у меня в голове несложная мысль.
Наконец, после нескольких попыток моей провожатой угодить в сугроб, мы все-таки пришли к нужному дому. Меня усадили за стол, все было очень вкусно, хоть и немного жирновато. Ни на темы магии, ни астрологии меня, слава богу, завлечь не пытались, за что я был очень благодарен всем присутствующим. Спустя пару часов, вся компания уже изрядно попритерлась друг к другу, и, насколько я помню, даже дошли до состояния, когда начали обсуждать какие-то мировые события. Вдруг хозяйка – дама солидная и представительная – ни с того ни с сего встала над столом и спрашивает, обращаясь ко мне:
– Послушайте, у меня тут есть череп… Вы бы не хотели его забрать? А то все домашние уже на меня сердятся…
Я, признаться, оторопел. Но хозяйка и не ждала моего согласия, она убежала в другую комнату, и затем – действительно, словно священный Грааль, внесла в комнату череп без нижней челюсти. Знаете, я ведь тоже не носорог, какой-нибудь, и, надо сказать, что от удивления я потерял дар речи. Но хозяйка, видимо, так загорелась идеей отдать мне этот череп, что ее моя оторопь явно не заставила ее остановиться ни не мгновение. Она вообще не заметила во мне никаких перемен. Напротив! Она была весьма энергична, она тотчас нашла какой-то полиэтиленовый пакет, сунула туда анатомический препарат, а затем, предложила засунуть его в мой рюкзак, что тотчас же сама и проделала, опять же не ожидая от меня никакого согласия.
Вечер, наконец-то закончился, я поблагодарил за все, и за череп в особенности, и затем провез его в трамвае через весь город в простом полиэтиленовом пакете, а после я так же вез его и в поезде, и таким образом, привез домой… Надо сказать, что Руте было легче поверить в то, что где-то в Харькове я совершил человеческое жертвоприношение, а затем привез череп так сказать, в ее честь. Ну, как это водится у аборигенов Полинезии. Поверить в то, что мы сами создали некую альтернативную реальность, вероятность реализации которой вряд ли была больше, вероятности попадания метеорита в каминную трубу Лувра, она никак внутри себя не соглашалась. Но деваться было некуда – череп был вполне осязаем, и никуда не делся на другой день. Экзамен мы успешно сдали, и, затем были и другие экзамены….
Но, спустя какое-то время, что-то расстроилось в нашем союзе. Сначала мы перестали вместе Видеть, а потом все просто закончилось. Магу нельзя жить без веры. Более того: безверие – смерть мага. Поначалу, видимо, мир отпускает начинающему некий «кредит», но если он не в силах поверить даже в то, что сам делает, то сила его постепенно иссякает, и тогда он или она остается просто один на один с дефицитом, очередями, квартирным вопросом, враньем политиков и чиновников… В общем, со всем тем, что и наполняет жизнь нормального человека, твердо стоящего обеими ногами на этой земле.