Чаще всего пациентка начинает истово тереть себя по животу. Этот жест может означать либо нелады с пищеварением, либо жалобу на бесплодие. В первом случае отлично помогает питьевая сода, а что до второго.., то же средство непостижимым образом помогает иногда и в этом…
— Белый порошок твоей хатун в прошлый раз сотворил чудо! Теперь у меня двое крепких сыновей-близнецов!
Во-вторых, я известная писательница. Героев моих опусов даже «Таймс» включает в свои кроссворды (это ли не вершина славы!).
Что может быть опаснее «молнии», способной отравить вам всю жизнь и навлечь на вас куда больше неприятностей, чем обычные пуговицы, кнопки, пряжки и крючки с петлями!
Эта мягкая влекущая синева там вдали — недостижимый край: на самом деле эти города и деревни, когда попадешь в них, окажутся вполне обыкновенными — и куда-то денется зачарованная страна, простиравшаяся внизу…
"Почему, когда Мансур пользуется чайной скатертью с голубой каймой, чтобы обтереть грязь с радиатора машины, из дома вылетает рассвирепевшая Хатун в полном возмущении? Скатерть стерла грязь очень хорошо. Опять же, за что это незаслуженное осуждение, когда она, загляну на кухню, обнаруживает, что вымытую после завтрака посуду вытирают простыней?"
"И выражение кота настолько свирепо, что мы тотчас слушаемся, разговариваем шепотом и едим, стараясь не брякать тарелками и стаканами."
«Но ведь ты никогда не пьешь, – отвечает он [Макс] – Бог свидетель, – добавляет он укоризненно, – я изо всех сил старался приучить тебя».
И тут Аристид своим добрым, счастливым голосом, со спокойной, веселой улыбкой рассказывает свою историю. Историю маленького мальчика семи лет, которого со всей его семьей и другими армянскими семьями турки живыми бросили в глубокую яму. Их полили дегтем и подожгли. Его отец и мать, двое братьев и сестры – все заживо сгорели. А он, оказавшись под ними всеми, был еще жив, когда турки ушли, и позже его нашел кто-то из арабов Анаиза. Они взяли его с собой и приняли в племя Анаиза. Он вырос как араб, кочуя вместе с ними по пастбищам. Но когда ему исполнилось восемнадцать, он отправился в Мосул и там потребовал, чтобы ему выдали документы, подтверждающие его национальность. Он армянин, а не араб. И все же кровное братство сохранилось, и для племени Анаиза он все еще один из них.
Я счастливо говорю Максу: «Я думаю, что мне нравится спать в палатке!»
Тут неожиданная мысль приходит мне в голову:
«Как ты думаешь, крысы или мыши или еще кто-нибудь не будут ночью по мне бегать?»
«Обязательно будут», – сонно и приветливо отвечает Макс.
Макса окружают его родственники, меня мои.
Моя сестра со слезами в голосе заявляет, что она чувствует, что мы больше не увидимся. На меня это сильного впечатления не производит, так как она чувствует это каждый раз, как я отправляюсь на Восток. А что ей делать, спрашивает она, если вдруг у Розалинды сделается аппендицит? Казалось бы, нет никаких оснований, чтобы вдруг у моей четырнадцатилетней дочери сделался аппендицит, и единственное, что мне приходит в голову ответить, это: «Только не оперируй ее сама!».