Напрасно я пренебрегла недобрыми предчувствиями! Сумка на «молнии»! В магазине мистера Гуча она казалась такой удобной. Так ловко бегал туда и сюда замочек «молнии» по мелким зубчикам!
Но теперь, когда сумка набита до предела, закрыть её может только волшебник, обыкновенному человеку это не под силу. Края должны быть совмещены друг с другом с математической точностью. Когда наконец мне чудом удалось это сделать и «молния» начинает медленно, с кряхтением, закрываться, в неё вдруг попадает край клеёнчатого мешочка для губки! Ура! Сумка всё-таки закрыта, но с меня сошло семь потов, и я клянусь себе, что не открою её до самой Сирии! Чуть остыв, я прихожу к выводу, что это невозможно. Взять хотя бы ту же самую губку. Пять дней не мыться?!
Впрочем, в это мгновенье я на всё согласна – лишь бы не расстегивать «молнию»!
Одно можно с уверенностью утверждать, когда пакуется археолог. Он пакует главным образом книги. Какие книги взять, какие книги возможно взять, для каких книг есть место, какие книги можно (с агонией) оставить.
– Я думаю сейчас совсем о других вещах.
И я перечисляю ему эти вещи, начиная с электрического света, а Макс, проведя рукой по затылку, вдруг говорит, что и сам не прочь прилично постричься. Мы сходимся на том, что страшно жаль, что нельзя из Шагара сразу перенестись, скажем, в «Савой». Теряется острота и очарование контраста. Когда проходишь через стадию относительно сносной пищи и частичного комфорта, то наслаждение от электрической лампочки или водопровода как-то притупляется.
Половина здешних деревень – курдские, а половина – арабские. Жизненный уклад в них примерно одинаков, религия – тоже, но никогда вы не спутаете курдскую женщину с арабской. Арабские женщины очень скромны и держатся в тени, они отворачивают лица, когда с ними заговариваешь, они осмеливаются смотреть на тебя только издали, а уж никак не в упор. Когда улыбаются, смущённо отводят глаза. Одежда на них чёрная или тёмных тонов.
Арабская женщина никогда не посмеет заговорить с мужчиной. Курдка же убеждена, что она ничем не хуже мужчины, а то и лучше. Она смело выходит из дому и не прочь позубоскалить с прохожими мужчинами. Ей ничего не стоит выбранить мужа.
Иса отвечает, что он, наверное, плохой повар, ведь он никогда прежде им не был («Это многое объясняет?» – замечает Макс), – и что лучше он пойдёт работать шофером.
Не даст ли Макс ему рекомендацию для владельца гаража, что он отличный специалист? Макс отказывается наотрез, мотивируя это тем, что никогда не видел Ису за рулем.
– Но я ведь как-то пытался завести вручную нашу «Мэри». Вы это видели?
Макс признает, что видел.
– Ну вот! Разве этого недостаточно? – вопрошает Иса.
Нет, остров – это мечта и должен ею оставаться! На этом острове ничего не надо мыть, не надо вытирать пыль, заправлять постели, стирать, готовить еду, заботиться о продуктах, об электричестве, о картофельных грядках и регулярном избавлении от мусора. На острове моей мечты – белый песок, вокруг плещется синее море, а мой чудесный домик стоит как раз между восходом и закатом. Яблоня, пение, блеск золотой…
В четыре часа ночи Макс с ликующим видом вваливается ко мне в спальню с чашкой чаю в руке – только для того, чтобы сообщить, что наконец нашёл ту чрезвычайно интересную статью о раскопках в Анатолии, которую не мог отыскать с прошлого июля. И добавляет, как бы между прочим, что очень надеется, что не разбудил меня.
Я кротко отвечаю, что, конечно, он меня разбудил и за это пусть теперь тащит чай и мне!
Я вам поведаю о том,
Как средь чужих земель
Я повстречалась с чудаком,
Усевшимся на телль.
«Что ты здесь ищешь столько лет?
Выкладывай, знаток».
И выступил его ответ,
Как кровь меж книжных строк:«Ищу я древние горшки,
Что были в старину.
И измеряю черепки,
Чтоб знать величину.
Потом пишу подобно вам –
И в этом мы равны, –
Но больший вес моим словам
Присущ за счёт длины».Но я обдумывала путь –
Убить миллионера
И в холодильник запихнуть,
Не портя интерьера.
И вот, смиряя сердца дрожь,
Я крикнула ему:
«Выкладывай, как ты живёшь,
На что и почему?»Ответ был ласков и умён:
«Назад пять тысяч лет –
Из всех известных мне времён
Изысканнее нет!
Отбросьте поздние века
(Всего десятков пять!),
И вот вам сердце и рука,
И едемте копать!»Но я всё думала, как в чай
Подсыпать мышьяка,
И упустила невзначай
Резоны чудака.
Но так его был нежен взор
И сам он так пригож,
Что мне пришлось спросить в упор:
«Скажи, как ты живёшь?»Ищу у стойбищ и дорог
Предметы древних дней,
Потом вношу их в каталог
И шлю домой в музей.
Но платят мне не серебром
За мой товар старинный,
Хотя полны моим добром
Музейные витрины.То неприличный амулет
Отроешь из песка –
С далёких предков спросу нет.
Дремучие века!
Не правда ль, весело живёт
На свете археолог?
Пусть не велик его доход –
Но век обычно долог!»И только он закончил речь,
Мне стало ясно вдруг,
Как труп от порчи уберечь,
Свалив его в тузлук.
«Спасибо, – говорю ему, –
За ум и эрудицию,
Я предложение приму
И еду в экспедицию!»С тех пор, когда я разолью
На платье реактивы
Или керамику побью
Рукой нетерпеливой,
Или услышу за холмом
Пронзительную трель, –
Вздыхаю только об одном –
Об эрудите молодом,Чей нежен взгляд, чей слог весом,
Кто, мысля только о былом,
Над каждым трясся черепком,
Чтоб толковать о нём потом
Весьма научным языком;
Чей взор, пылающий огнём,
Испепелял весь грунт кругом;
Кто, восполняя день за днём
Незнанья моего объём,
Внушил мне мысль, что мы пойдём
И раскопаем телль!Я рассказать тебе бы мог,
Как повстречался мне
Какой-то древний старичок,
Сидящий на стене.
Спросил я: «Старый, старый дед,
Чем ты живёшь? На что?»
Но проскочил его ответ
Как пыль сквозь решето:– Ловлю я бабочек больших
На берегу реки,
Потом я делаю из них
Блины и пирожки
И продаю их морякам –
Три штуки на пятак.
И в общем, с горем пополам,
Справляюсь кое-как.
Но я обдумывал свой план,
Как щёки мазать мелом,
А у лица носить экран,
Чтоб не казаться белым,
И я в раздумье старца тряс,
Держа за воротник:– Скажи, прошу в последний раз,
Как ты живёшь, старик?
И этот милый старичок
Сказал с улыбкой мне:
– Ловлю я воду на крючок
И жгу её в огне
И добываю из воды
Сыр под названьем бри.
Но получаю за труды
Всего монетки три.А я раздумывал – как впредь
Питаться манной кашей,
Чтоб ежемесячно полнеть
И становиться краше.
Я всё продумал наконец
И, дав ему пинка,
– Как поживаете, отец? –
Спросил я старика.– В пруду ловлю я окуньков
В глухой полночный час
И пуговки для сюртуков
Я мастерю из глаз.
Но платят мне не серебром,
Хоть мой товар хорош.
За девять штук, и то с трудом,
Дают мне медный грош.Бывает, выловлю в пруду
Коробочку конфет,
А то – среди холмов найду
Колёса для карет.
Путей немало в мире есть,
Чтоб как-нибудь прожить,
И мне позвольте в вашу честь
Стаканчик пропустить.И только он закончил речь,
Пришла идея мне:
Как мост от ржавчины сберечь,
Сварив его в вине.
– За всё, – сказал я, – старикан,
Тебя благодарю,
А главное – за тот стакан,
Что выпил в честь мою.С тех пор, когда я тосковал,
Когда мне тяжко было,
Когда я пальцем попадая
Нечаянно в чернила,
Когда не с той ноги башмак
Пытался натянуть,
Когда отчаянье и мрак
Мне наполняли грудь,
Я плакал громко на весь дом
И вспоминался мне
Старик, с которым был знаком
Я некогда в краю родном,
Что был таким говоруном,
Таким умельцем и притом
Незаурядным знатоком –
Он говорил о том о сём,
И взор его пылал огнём.
А кудри мягким серебром
Сияли над плешивым лбом,
Старик, бормочущий с трудом,
Как будто бы с набитым ртом,
Храпящий громко, словно гром,
Сидящий на стене.
Все истории из Библии и Нового Завета обретают здесь [в Сирии] особую реальность и интерес. Они написаны тем языком и проникнуты той идеологией, которые мы ежедневно слышим повсюду вокруг себя, и меня часто поражает, как иногда смещается основной смысл истории по сравнению с тем, как мы привыкли ее воспринимать. Небольшой пример: внезапно я осознала, что в истории про Иезавель в пуританских протестантских кругах основной упор делается на то, что она подкрасила себе лицо и украсила волосы, когда имеется в виду, что именно олицетворяет Иезавель. А здесь это не подкрашенное лицо и украшенные волосы – потому что все добродетельные женщины раскрашивают (или татуируют) лица и применяют хну для окраски волос – это тот факт, что Иезавель выглянула из окна – вот это, определенно, нескромный поступок!
Новый Завет становится очень близким, когда я прошу Макса пересказать мне суть его долгих разговоров с шейхом, потому что их разговоры состоят почти полностью из иносказаний – чтобы высказать свои желания и просьбы, вы рассказываете историю, соответствующую данному случаю, собеседник отвечает другой историей, которая содержит возражения, и так далее. Ничто никогда не облекается в простые слова.
Притча о Добром Самаритянине здесь обладает реальностью, которой у нее не может быть в атмосфере многолюдных улиц, полиции, машин «Скорой помощи», больниц и социальной помощи. Если бы человек упал у обочины широкой дороги через пустыню между Хассеке и Дейр эз Зором, то эта история вполне могла бы происходить в наши дни, и она показывает, какой огромной добродетелью является сострадание в глазах людей пустыни.
Шейх угощается от души, потом обсасывает кончики пальцев и одаряет нас лучезарной улыбкой.
— О, — говорит он, видя, что я держу «Таймс» и пытаюсь разгадать кроссворд, — так хатун умеет читать? Может быть, она и писать умеет?
Макс отвечает, что да, умеет.
— Какая ученая хатун, — говорит шейх уважительно.