Кто выйдет поутру? Кто спелый плод подметит! Как тесно яблоки висят! Как бы сквозь них блаженно солнце светит, стекая в сад. И сонный, сладостный в аллеях лепет слышен: то словно каплет на песок тяжелых груш, пурпурных
Милая, нежная – этих старинных, песенных слов не боюсь и пою… О, наклоняйся из сумерек длинных в светлую бездну мою! Я подарю тебе солнечной масти рьяных коней, колесницу в цветах, ибо сейчас я не пристальный мастер, я – изумленье и взмах. Милая, нежная, я не ошибся, часто мне женские снились черты.
золото легкое – ты. Это, пойми, не стихи, а дыханье, мреющий венчик над страстью моей, переходящий в одно колыханье
Поэт
Среди обугленных развалин,
средь унизительных могил -
не безнадежен, не печален,
но полон жизни, полон сил - с моею музою незримой
так беззаботно я брожу
и с радостью неизъяснимой
на небо ясное гляжу. Я над собою солнце вижу
и сладостные слезы лью,
и никого я не обижу,
и никого не полюблю. Иное счастье мне доступно,
я предаюсь иной тоске,
а все, что жалко иль преступно,
осталось где-то вдалеке. Там занимаются пожары,
там, сполохами окружен,
мир сотрясается, и старый
переступается закон. Там опьяневшие народы
ведет безумие само,-
и вот на чучеле свободы
бессменной пошлости клеймо. Я в стороне. Молюсь, ликую,
и ничего не надо мне,
когда вселенную я чую
в своей душевной глубине. То я беседую с волнами,
то с ветром, с птицей уношусь
и со святыми небесами
мечтами чистыми делюсь. 23 октября 1918
...И все, что было, все, что будет,
и золотую жажду жить,
и то бессонное, что нудит
на звуки душу разложить, все объясняли, вызывали
глаза возлюбленной земной,
когда из сумрака всплывали
они, как царство, предо мной. 18. 1. 23.
РасстрелБывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать,
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать. Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат. Закрыв руками грудь и шею,-
вот-вот сейчас пальнет в меня -
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня. Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров. Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг. 1927, Берлин
Однажды мы под вечер оба
стояли на старом мосту.
Скажи мне, спросил я, до гроба
запомнишь вон ласточку ту?
И ты отвечала: еще бы!
И как мы заплакали оба,
как вскрикнула жизнь на лету...
До завтра, навеки, до гроба --
однажды, на старом мосту...
От взгляда, лепета, улыбки в душе глубокой иногда свет загорается незыбкий, восходит крупная звезда. И жить не стыдно и не больно; мгновенье учишься ценить, и слова одного довольно, чтоб все земное объяснить.