Я кон-крет-но – за де-фект шин…
Популярность обеспечивается количеством включенных на концерте магнитофончиков!..
***
На репетициях я присмотрелся к «Яну»: симпатичнейший паренек… и в самом деле… Выделяется в нашем «бурном море». Ля тоже, вроде, из нормальных, но… корчит рожи за своим фоно. Мы же с Мэтью и Оликом на фоне «Яна» – веселые шизофреники. И здесь, и на сцене. Д-да… Я начинал понимать Светлану…
И если б только ее…
Но откуда наш новый босс узнал?! Если Ля с Мэтью до сих пор не знают… Или знают?.. Кто-то из них двоих с ним общается?.. Потому он и в курсе того, что творится у нас в подвальчике?.. Не может быть… Но кроме них и нас с Оликом там же, в подвале – никого (Яна – не в счет)!.. Жучки поставили?.. Зачем?.. Мы ведь всё оттуда, из подвала, прямиком на сцену тащим – на фига еще жучки?.. Ну, почти всё… Да!.. возможно, интересны наши закулисные дела… Жучки не найти… Схлопнуть рты?.. Вот тебе и «вышли обновленными и свободными»!.. На то, может быть, и рассчитано: в подвал – жучки, за кулисы – Александра Александровича. Тогда и перестановка Светланы объясняется безо всякого Валентиновича.
Всему ищи простые объяснения…
Восемь вещей – с учетом вспышек зрительского энтузиазма и все удлиняющихся импровизаций Олика и Ля – полноценное концертное отделение. «Smoke on the water» шел теперь после «Set me free» и «Satisfaction», вследствие чего на «Алконавте Моне» эмоционально опустошенные молодеченские сидели смирно (а может, и впрямь держали слово). Магнитофоны в зале крутились на каждом концерте (фирма «Мелодия» на наших пластинках обанкротилась бы).
– Что, Яна, – нам, как всегда после концерта было домой по дороге, – устала?..
Она расплакалась на моем плече.
– Ну… ну… ну… Если пауза нужна, мы всегда можем раз-другой обойтись без ритм-гитары… и вокальное трио в дуэт превратить… а ты отдохнешь… Ну, нужна?.. пауза?..
– А товарища Сан Саныча в жабу превратить можно?
– А что такое?
– И Олика – в Болека, желательно, тоже.
Я, оказывается, много чего упустил…
Из расспросов выяснилось, что оба достали Яну сверх всякой меры: один – намеками на разоблачение, другой – немыми вздохами. Не знаешь, что хуже. Первый согласен на «усики не снимать». Второй… второй предлагает бежать с ним на молодеченскую веранду. На полном серьезе. «Будешь примой… звездой…»
– Миша… мне никто кроме тебя не нужен…
Доигрались.
Допелись.
«Золотые денечки».
Коллектив на грани развала. Девчонка замордована. Причем, мной больше, чем Сан Санычем-жабой и Оликом-Болеком. Я же не сволочь, понимаю. Яна Светлане даст сто очков вперед. Но мои сто очков – назад. Хорошо еще, что хоть об этом Яна не знает. Что делать?..
– У меня для тебя…
Она доверчиво подняла глаза…
– …есть партия, сольная, без бэк-вокала вообще… Маккаферти хочешь? Прямо на твой голос…
…потускнев, опустила…
***
«Love hurts» Маккаферти – в работе, партии с записи «Nazarets» сняты и перенесены на наш инструмент. Вместо текста мычим пока «рыбу», типа: «Мак-ка-фер-ти, нас про-свети, пошли нам знак за про-сто так…» и «Санька-фин в окно полез – знать, любви вселился бес»… Впрочем, эти самые «рыбы» у нас частенько доживают до сцены…
Очередной ДК.
Очередной концерт.
«Ян» на сцене жмется поближе ко мне. Подальше от Олика (как я раньше не замечал?..). После концерта в гримерке не отходит от меня. Идет со мной в мужской туалет (ну, это понятно). Внутри пусто… кабинки открыты: никого… Я не в состоянии предотвратить этот ее поцелуй… совер… шенно не в сос…тоянии его пре…рвать… Сделать это может только кто-то скрипнувший наружной дверью (перед ней еще – внутренняя)… пожалуйста, кто-нибудь, наконец сделайте это!.. войдите!.. что и происходит… но под скрип наружной двери нам с Яной легче не разъединиться, а – ввалиться в кабинку… Держа дверь за ручку, я осторожно подвигаю задвижку… В общей полутемени мои ноги под дверью снаружи явно невидны… потому что, то, что мы с Яной слышим, ни на какого свидетеля не рассчитано…
– Значит, так! – Олик. – Или ты от нее отваливаешь, или…
– Или что? – Александр Александрович. – Дядюшке пожалуешься? Думаешь, дядюшка только и ждет, как, сидя у него на шее, ты в его же квартиру приведешь деваху, из-за которой он вместо Светланы меня назначил?.. Так Николай Николаевич сам мне за рюмкой, смеясь, излагал, как Валентина Валентиновича подружка в девку переодетую втюрилась! А узнал он об этом явно от тебя, больше не от кого… И о том, что у вас в подвале творится, узнаёт. От тебя. Да-да, по-родственному… конечно… мг… Слушай, Ольгерд, заканчивай этот круговорот фигни в природе. Ей-богу, не стоит оно… твоего беспроблемного существования. Ты солист, лидер, занимаешься любимым делом…
– Я тебе, ять!..
– Ну-ну-ну… А вот это я тебе не советую… Хлопот не оберешься. Я побои сниму, Николаю Николаевичу изложу, а свидетели подтвердят (подтвердят, не беспокойся). Так что, или ты́ от нее отваливаешь, или… или всё это: побои, свидетели, Николай Николаевич, – всё это я тебе гарантирую и без твоего участия… Думаешь, это ты меня сюда заманил? Это я тебя заманил. А мои ребята стерегут, чтоб никто не вошел… и чтоб побои мои обеспечить… Чувствуешь, как поменялась ситуация?.. Ты можешь решить, что раз так – чего же церемониться, не лучше ли меня отмудохать?.. У отмудоханного (заметим, тобой или моими парнями – без разницы) – у меня как раз и появятся шансы (женская психология). А вот любой решающий проблему кулаками – для Яны совершенное не то… Да?..
– Думаешь, я хоть одному твоему слову поверил?
– Насчет моих парней? А ты дверь эту прикрытую открой… Ну, что теперь?..
– Выходи, падла!.. – врезал Олик ногой по нашей с Яной запертой двери.
– Чтоб мой свидетель сам себя засветил!.. Не-е-ет… – засмеялся Александр Александрович. – У меня, как видишь, всё схвачено. Все что тебе остается – плюнуть на эти дела и отвалить. Ты ведь парень умный… такого дяди племянник…
– Я плюну! Только не на эти дела, а…
– И этого не советую. Мой хлопец… тот, что за этой дверью… умеет работать, совершенно не оставляя следов. Сильно пожалеешь… Так что у тебя нет выхода…
Проскрипела наружная дверь… Все стихло.
Я отодвинул задвижку. Своей рукой Яна прижала мою, лежащую на дверной ручке. Я приобнял ее: она дрожала…
В любой момент ожидая появления Александра Александровича в пустом туалете (должен же он был выявить свидетеля сортирной разборки), я буквально вытолкал перед собой из туалета Яну и, схватив ее за руку, потащил на выход из ДК, представляя, как сокрушается сейчас Александр Александрович из-за упущенного свидетеля…
…– Не беспокойся, – сказала Яна у моего подъезда. – Я только хочу увидеть, где… как ты живешь… И сразу уйду.
Мы сегодня один раз уже «сразу ушли»… из туалета… – подумал я. Но оттолкнуть ее после пережитого не посмел.
Мы действительно выпили по чашке чая на моей кухне. Она действительно, осмотрев мою комнату (для первого раза достаточно… ей… достаточно… спасен… – пронеслось в моей голове), со спокойным наконец лицом направилась к выходу.
Отворившаяся снаружи дверь (накануне я дал Светлане ключи) заставила сжаться мое сердце: на сегодня это было безжалостным перебором!
С десяток секунд (показавшихся мне вечностью) дамы смотрели друг на друга… Потом одна шагнула наружу, вторая внутрь.
***
Обеих я потерял одновременно. Одна, постояв какое-то время, прислонившись затылком к двери моей берлоги, молча ушла (я не препятствовал). Другая перестала ходить на репетиции… через пару недель свернувшиеся в силу общего июльско-августовского застоя концертной деятельности.
***
…Опять этот сон: исполняемый на волынке рок (явно пришедший в мои сны после первого визита в наш город «Nazareth», с часовым опозданием поднявшим на уши Дворец спорта уже одним этим бесконечным волынным вступлением к программе со всеми хитами)… рок на волынке под качающейся перед ДК железнодорожников парой огромных лип (никогда там не было), от одной из которых – лишь старый, потемневший от времени пень. Это – соревнование, конкурс, от какого зависит благосостояние советского народа, – это доносящееся сюда, под липы, одной из которых нет, из Дома офицеров (а как же ДК Железнодорожников? – вопроса не возникает) – доносящееся сюда шотландское вступление к концертной программе, призванной победить всё и вся – выиграть конкурс!..
…К сентябрю в нашем распоряжении уже был клавишный синтез для этой самой волынки, вступающей перед «Love hurts», открывающей теперь программу («Феличиту» в нашем с Оликом исполнении мы задвинули на второй план).
На афише перед Домом офицеров красовалось «Бит-квартет МЯМЛО» – мы так и не успели стать «Лямура́ми»: Александра Александровича задвинули так же молниеносно, как и выдвинули…
Перед выступлением в гримерке царило веселье: коллектив, впервые полностью оправдывавший свое название квартета, в меру, но явно мандражировал…
– Олик, ты слова твердо помнишь? – посреди общего оживления счел я необходимым «сделать контрольный звонок», имея в виду, в первую очередь, «Love hurts». Но и «Феличиту» тоже.
На мгновение во взгляде его промелькнуло нечто противоположное нашему пред-концертному зубоскальству.
Сосредотачивается, – с удовлетворением отметил я про себя…
Пошли!
Надели гитары на сцене…
Всё… Дело – за Ля…
Эта мощная волынка на клавишном синтезе… Эта чертова волынка…
– Сердца любовь
Сдира-ет в кровь, –
вступил Олик, и у меня в сознании пронеслось: это наше последнее выступление…
– Огонь в груди,
И нет пути
Из этого огня –
Ты поймешь меня,
Ты меня поймешь,
Зная эту ложь –
Любовь, о-о-оу…
Любовь… –
продолжал Олик то, что я… что все мы слышали впервые…
– Каждый, кто мечтал о ней,
Сжег впустую уйму дней,
Каждый, кто ее достиг –
Сердце не смог спасти, –
замолчав… пройдя пару строк на струнах… он продолжил:
– От лживого огня,
Лживого огня…
Ты поймешь меня…
Эту ложь кляня…
Больше мы от него ничего не услышали…
У молча продолжавшего свою партию лидер-гитариста по лицу текли слезы…
Партия вскоре тоже прервалась…
Под молчание зала я увел его со сцены…
Чтоб не сорвать концерт, мы прокатили все, что смогли без Олика.
***
Я видел его еще дважды. Через месяц после нашего последнего концерта я нашел его на молодеченской танцверанде, но не на той, центральной, где я впервые его услышал, а где-то на окраине, где парочки обжимались под совершенно несовместимое с лиризмом обстановки, несшееся с эстрады Элтон-Джоновское:
Дешка Ленин дарит людям счастье,
Дешка Ленин – счастья чемпион.
Не страшны напасти и ненастья,
Если с вами рядом, рядом он.
И без того не слишком жизнерадостное «Sorry seems to be the hardest word» обрело в исполнении Олика еще больший драматизм.
…О дешка! О Ленин!
Всё живое – на колени!
С вами рядом он…
С вами рядом дешка-чемпион.
Ну да… Куда там на центральную веранду!
Дай бог, чтобы его и здесь-то никто не услышал… из этих… ушастых…
Развернувшись, я вышел за верандную ограду и поспешил к автобусной остановке: я еще успевал на ближайшую электричку и надеялся проехать Олехновичи до темноты. Хотя темнело теперь раньше…
***
В последний раз мы встретились случайно.
Кажется, это была осень 1986-го. Только что, летом, вышел альбом «Into the light» с «Lady in red».
Осень. Пора свадеб.
Свеженький, с пылу с жару, Крис де Бург – на всех танцевальных верандах.
Я уже не думал о сцене, о поисках единомышленников по рок-н-роллу. С Мэтью и Ля мы пару лет уже как не виделись. Чем занимались теперь они, я не знал.
Тем летом мне удалось влиться в небольшой коллектив шабашников. Завершая стройработу на объекте в Воложинском районе, мы захватили несколько теплых денечков раннего бабьего лета: утренние облака, паутина, грибы, добор загара под сентябрьским солнышком во время незапланированного простоя.
От нечего делать я оказался субботним вечером на поселковой веранде.
Настраивавшие аппарат музыканты были местного (в крайнем случае, районного) уровня, судя по этому самому аппарату. Одни только клавиши чего стоили! – я вспомнил: первую электронную клавиатуру отечественного производства в сельских клубах называли «ионика».
Но вышел солист (я не сразу его узнал) со своей гитарой, и убожество инструментального сопровождения отошло на задний план: глубокий чистый голос сменил полу-пародийные вступительные плато-пассажи «ионики»:
Нашей стороны краса – лесополоса,
Что это за чудо летом!
Кажется: идешь ко дну во мху, а елки – в небеса.
Кто бы сомневался в этом.
Есть и рыжики, лисички,
С ближней фермы две сестрички,
Не тычки́, не пстрички – в меру хороши…
Но не спеши…
Lady in red
Я в лесу повстречал.
Общий привет
Ей передал.
Но не взяла
Общий привет –
Что за дела? –
Lady in red.
Я откровенно любовался Оликом…
Второй куплет произвел куда менее радужное впечатление:
В сауне – не в вауне, раззудись мое плечо,
Веничек так славно ходит.
В женский день в колхозной бане так бывает горячо
Тем, кто из парной выходит:
Здесь под струями водички –
С ближней фермы две сестрички,
И в окошко плещет розовый закат
На чей-то зад…
Lady in red
В бане я повстречал
Среди штиблет,
Мыл и мочал.
Но подняла
Крик на весь свет! –
Что за дела? –
Lady in red.
Прилипчивое, с ходу запоминающееся… и столь же пошловатое… Никакой крутизны. Местечковость. Вторичность.
Третий куплет откровенно изобиловал дурновкусием:
Бархатные туи стерегут кладбищенский покой,
Дышится легко и сладко.
Что-то там:
…и слышна кукушка за рекой,
В стороне стучит лопатка.
Ущерб.
Вот искомое слово.
Изъян во всем: в словах, в перекрывающей гитару «ионике», в настроении певца и даже в голосе… И даже в голосе… Не хочу вспоминать финал этой вещицы, даже для подобного сельского мероприятия подходящей с натяжкой…
В перерыве с подачи Олика окружившие меня его новые сотоварищи огорошили поздравлениями: мою (мою!) «Easy street» в недавно вышедшем альбоме «Crasy from the heat» перепел Дэвид Ли Рот. Судя по подмигнувшему мне Олику – его информационный вброс. Вероятно, он таким образом зарабатывал авторитет в своей новой команде: дескать, в прежнем его коллективе делались вещи, на которые теперь выходят каверы на западе… Улыбаясь Олику, я принял на свой счет поздравления за вещь Дэна Хартмана, в 1974-м записанную группой Эдгара Винтера…
На следующий день, как оказалось, они играют здесь же на свадьбе… Свадьба? В воскресенье?.. В пятницу были на родине жениха. В воскресенье – черед родного поселка невесты…
Захватив с собой пузырь, мы с Оликом уединились на скамейке, высоко над закруглением реки, блестевшей звездами.
– Меж водным и небесным раем – улыбнулся Олик.
***
На следующий день я помог с проводкой в родном дворе невесты. У команды Олика при себе был паяльник и, как мы называли их в нашем «МЯМЛО», «танковые разъемы» – танк наедет, не раздавит. Гитара Олика звучала прилично. «Шуровский» микрофон в сочетании с этой гитарой создавали видимость сценического исполнения. Про «ионику» уже сказано, целостность грифа бас-гитары обеспечивала проволочная стяжка, а ударная установка, что называется, подзванивала на ветру…
Первое муз-отделение свадебного мероприятия целиком закрыл своей широкой грудью «дядя Паша» с баяном, к естественному предвечернему антракту перетрудившийся на тостах с гостями: «дядю Пашу» уже без баяна увели под руки в дом на кровать.
Началось молодежное время.
Мы по области кочуем,
На погоду не глядим,
То в райцентре заночуем,
То в глубинку угодим, –
предварительно промочив горло («За молодых»!) и отбросив рюмку, повел Олик.
Наш фургончик в поле чистом,
Как и прежде, – нарасхват,
К нам жених спешит с «Лучистым»
И хлеб-соль подносит сват…
Солидно встававшая из-за стола (во дворе было сдвинуто четыре стола) раскрасневшаяся молодежь так же солидно принималась дрыгать ногами.
Мы веселые ребята,
Мы играем и поем,
За гостями, если надо,
И докурим, и допьем.
Мы бродячие таланты,
Мы понятны и просты,
Если надо – музыканты,
Если надо – и шуты…
У меня на глаза навернулись слезы… сквозь которые я видел Олика, солирующего на сцене столичного тысячника…
Что жених сидит невесел?
Что невесту клонит в сон?
Знает много славных песен
Наш ударник Мендельсон.
Деревенские застолья –
Для таких, как мы, бродяг:
Свежеструганные колья,
Чьи-то клочья на гвоздях…
Может быть, нам просто не повезло?
Ведь бывает так, что корабль наскочит на единственный в заливе риф?..
Или при выходе в открытый космос какой-то крючок зацепится за то, за что никоим образом не должен был зацепиться?
Или…
Не бывает, ответил я себе.
Не бывает.
Хороша ты, мать-гитара,
Коли сила есть в руках –
Двое суток «тара-тара…»
И неделю при деньгах.
Мы приедем и уедем
Летом, осенью, зимой.
И опять приснится девкам
Гитарист наш молодой…
Я вздохнул… Песня продолжалась: все тот же припев, разумеется, сменится повторением первого куплета… а там – по желанию публики – глядишь, все пойдет по второму кругу… Спешить некуда, часики тикают, музыка тинькает.
Я заранее предупредил Олика, что уйду пораньше – нужно в город…
Никуда мне не было нужно.
Обернувшись с пригорка на веселившийся двор, на ублажающий публику ансамбль, ведомый по наезженной свадебной колее… ведомый, если б они все знали, каким… от бога… солистом, я сказал себе: «Смотри внимательно… смотри, Миха, кем бы ты стал… смотри, куда бы тебя завели связанные с рок-н-роллом дела!.. Там, во дворе, у “шуровского” микрофона с гитарой “музима де люкс”, это – ты… Благодари Бога, что пронесло…».
«А душа?..» – возразило что-то во мне… А что такое душа?
Помню его всегда одинаковым: седовласым, лысоватым, краснолицым, со съехавшим с вертикали носом, в этом неизменном плаще болотного цвета, в светло-зеленых спортивных штанах. Без возраста.
Такого трудно не то что любить – такому трудно сочувствовать. В крайнем случае, можно какое-то время смиряться с его пребыванием рядом, пользоваться им и всем, что он может дать, с тем чтобы непременно потом расстаться, наглухо, навсегда отгородиться от этого сырого подвального голоса, от этого нескончаемого его нытья по любому поводу. Будь он энергетическим вампиром, легко пошел бы наверх по трупам своих замученных жертв. Но все было ровно наоборот: каждый, кто по-настоящему пожелал бы, мог вытереть о него ноги.
На первом курсе, на первой в моей жизни картошке, поутру он выводил нашу группу к краю поля, поднимавшегося в небеса, и встречал нас ближе к обеду уже по ту сторону небосклона, внизу, у дальнего леса. Группа невероятно растягивалась… Деревенские, после армии и подготовительного отделения, парни, первыми достигавшие «берега», успевали всхрапнуть, пока отставшие городские, шатаясь, добредали каждый по своей борозде до спасительного края. Тогда он прекращал эти свои, на фоне деревьев, туда-сюда, руки за спину, проходы и заворачивал всех обратно в поле. Отлежавшиеся деревенские переходили на новые борозды и, казалось, не спеша начинали перебирать руками, зависнув в известных позах над распаханною землей. Когда же мы, столичные, с громом и молнией в поясницах, через минуту-другую на полусогнутых выходили на исходную, деревенских мы видели уже далеко впереди.
На «Зеленого» ничто не действовало. Он выполнял свои руководящие обязанности с невозмутимостью автомата. Ровно в шесть утра дежурный по кухне начинал чистить картошку, ровно в восемь – дурацкое утреннее построение на краю заиндевелого поля, ровно час – на обед с переездами, ровно с заходом солнца – отбой. За месяц каждый из нас, включая девиц, ежедневно убирая по тонне-двести картофеля (при солдатской норме, кажется, в тонну), заработал на борозде невероятные для середины семидесятых девяносто рэ. Похудевший на десять кило, вернувшийся с каторги, дома я в один присест схавал шесть огромных бутербродов с маслом, наминая свежайший батон и ртом, и пальцами, и меня до утра рвало желчью.
«Картофельный вождь» – нудно гундящий, вечно командующий препод кафедры физвоспитания: и в страшном сне не приснится. А вот поди ж ты…
Сама по себе кафедра была заслуженная: среди столичных ВУЗов мы прочно держали первое место по стрельбе и настольному теннису и второе по прыжкам и спринтерскому бегу, и даже обыграли однажды ИФК в ленинской эстафете по городу. У нас у единственных был свой роскошный тир и зимний манеж с ямой для прыжков и пыльными резиновыми беговыми дорожками. Все прыгуны и спринтеры зимой паслись у нас. Специально «Зеленый» ко мне не подкатывался, просто просил выступить на межвузовских Спартакиадах. Вспоминая былые свои навыки (легкую атлетику я бросил в десятом классе из-за травмы), я пару недель перед стартом легко тренировался и радовал «Зеленого», регулярно попадая в финал на стометровке. Видя, как нелегко мне это дается, прыгать он меня даже не уговаривал. Так мы и жили три года…
– С твоей склонностью к аналитическому мышлению, – на предпоследнем курсе сказал Зеленый этим своим нудно-певучим баритоном, – ты, Федор, мог бы стать хорошим тренером.
– Почему тренером? – спросил я.
– Да слышал я, как ты нашему Станиславу подсказывал по ходу дела на последней Спартакиаде. Парень под твоим руководством к шестой попытке полметра прибавил.
– Просто управляемость у человека хорошая. А есть же такие дубы…
– Вот-вот. Я и говорю. Иди-ка ты ко мне в науку.
Наука у Зеленого действительно была. Небольшая сколоченная им бригада преподов-физкультурников вместе с тренерами пасущихся в нашем манеже прыгунов и спринтеров доводила до ума не совсем обычную методику тренировки.
– Подумай, Федор. Оставим тебя на кафедре. Года в три-в четыре ты, с твоей головой, диссертацию сделаешь.
– Зенон Владленович, каких наук?
– Что «каких наук»?.. Педагогических, разумеется. Ну, сдашь теорию физвоспитания дополнительно, я помогу, ничего сложного. Подумай. А мне твоя голова ой как сгодилась бы…
Тут и без того… Шесть лет непрерывной скоростной работы, многоскоков, круговой тренировки, штанги на плечах – все это еще отзывалось в моем теле потерянным раем… А тут эти уговоры…
Сошлись на том, что до весны на полгода я сажусь в библиотеку, собираю все что есть на сегодня по развитию скоростно-силовых качеств и делаю обзор… А там видно будет.
Снова я погрузился в мир мышечных переживаний. «Растение – лист, животное – мышца, человек – мозг»… Мозг в прыжке… Мозг стартующий… Мозг под штангой… Мозг – там, за предельным напряжением, на изнанке мышечной радости, на полплеча впереди соперника в финишном створе…
Обзор мой Зеленому приглянулся. Я там, помимо литературы, изложил кое-какие свои собственные соображения насчет… Ну, это неважно. Короче, предложил он мне выступить с уже набранным его группой материалом на Всесоюзной конференции по студенческому научно-техническому творчеству. Материал не мой, но группе уже «пора прозвучать».
Так ранним апрельским утром я оказался в столице «рiдной» Украины, на совершенно пустом Крещатике.
Василиса все время отставала. Обернувшись, я увидел, как она, стоя в разметанных по Крещатику утренних пыльных лучах, обращается к дворничихе, как та пожимает в ответ плечами, продолжая разметать своею метлой солнечный воздух с Василисою в центре.
– Никогда не поверю, – сказала Василиса, догоняя меня, – чтобы дворник не знал улиц.
К следующему блюстителю городской чистоты обращался уже я, на украинском… Поселили нас в полупустой перед Майскими общаге. Оккупировав комнату, я первым делом достал из сумки проектор, установил слайды и сел повторять доклад. Весь этот устроенный Зеленым из научного мероприятия идиотизм, когда назубок надо знать текст, гипнотизировать аудиторию голосом и артистизмом, короче, делать что угодно, только чтобы диплом мероприятия оказался именно у нас, и утомлял, и подстегивал: я опять соревновался, опять всем, и прежде всего себе самому, что-то доказывал. Там, впереди, опять маячило подобие пьедестала… Поскребшись в дверь, Василиса пробралась в комнату, села на застеленную кровать, наблюдая за тем, как я, уставившись в тусклое изображение на стене, шевелю губами. Сидела тихо, но все равно отвлекало.
– В нашей комнате, – сообщила она, когда я наконец выключил проектор, – шесть человек, а у вас пусто.
«Напьюсь, – почему-то подумал я. – После завтрашнего выступления напьюсь».
Она поднялась и сомнамбулой вышла.
Назавтра я, стоя за трибуной с длиннющей указкой («Указка – в левой! Смотреть в зал!» – Зеленый), излагал артистическим тенором («Громче! Внятней!») конструктивные особенности заменяющих штангу устройств, позволяющих в тренировках спринтерам и прыгунам разгрузить позвоночник («Подчеркнуть: 90% прыгунов страдает травматическим радикулитом!») и, в качестве апофеоза, демонстрировал модель изобретения – рюкзачок с воздушной струей – создающего попутный либо встречный ветер и позволяющего спринтерам преодолевать скоростной барьер («Сразу же по окончании доклада упаковать в сумку и не показывать ни под каким предлогом! Беречь, как зеницу ока!»)…
Когда я замолчал, в зале стояла полная тишина. Такого напора от представителя ВУЗа, до сих пор не выдающегося в плане научно-технического творчества, никто, видно, не ожидал. Указка в левой. Дикция четкая. Ни запинки в изложении десятиминутного текста с «очередями» сложных терминов, неожиданных в данной тематике. О полуфантастической сути изобретений и говорить нечего… В общем, я спускался с трибуны, как бог с Олимпа.
– Ну всё… – уже шептала мне в ухо Василиса. – Теперь меня в моей секции точно зарежут…
Она оказалась права ровно наполовину.
Стояла полноценная южная весна. София сверкала куполами за версту. Осененный крестом, глубоко внизу блестел Днепр, по мосту с берега на берег перебирались голубенькие цепочки вагонов. В Лавре ноги сами несли под уклон по деревянным настилам: на мгновение зависая над святыми мощами, по инерции ты уже оказывался под землей…
– Ты бы хотел… – в глиняной сырости перед низенькой кельей начала пригнувшая голову Василиса и осеклась…
Коротенькие троллейбусы жучками расползались по городу, покрытому молодой, но уже буйной зеленью каштанов.
– Ну, куда: в зоопарк или на метро кататься? – спросила Василиса.
– Портвейн будешь?
– Буду.
Только с полбутылки меня отпустило. Я сидел на подоконнике в общаге и смотрел вниз, на проходившую прямо под нами ночную репетицию Первомайского физкультурного парада. Потом я встал с бутылкой в полный рост и обратился к марширующим с приветственной речью. Девчонки стаскивали меня с окна…
Проводив меня в номер, Василиса, не уходя, наблюдала за моим неторопливым, подробным разоблачением. Уже под одеялом, в одних трусах, я оторвал голову от подушки, встал, оделся, и мы пошли «проветриться». По ходу Василиса поливала мне голову чистой газировкой из автоматов. Сидели на какой-то автобусной станции, было тепло. Возвращались по трамвайным путям, она – по рельсу, я – поддерживая ее за вытянутую руку…
Этого не могло быть, но это было: открытая посреди ночи кафешка и музыка внутри. Обнявшись, мы топтались у эстрады. Ни одного свободного места за столиками, и мы на виду. Мои руки, обхватившие ее, довольно сильно перекрещивались: настолько там было тонко, под ними.
– Знаешь, – посреди танца сказала она, – что мне все это напоминает?
– Что? Что «это»?
– Ну, это все, – она обвела рукой полный люда и одновременно тихий (казалось: только музыка) зал. – Сейчас выйдет поэт и завоет: «А сегодня – мы мотоциклисты…» Помнишь?..
– Все эти, – отозвался я наконец, ощупывая ее спину, – по десять раз подряд: «Любишь?.. Люблю…»
– Согласна, – ответила она не то на мои слова, не то на действия.
– Самое лучшее, что там есть, в этом фильме, – продолжил я, – это предложение говорить друг другу только правду.
– «Правду говорить легко и приятно»… – подняла она на меня глаза…
Ее предсказание сбылось наполовину: прокатили и ее, и меня. Никакого диплома лауреата… Только – Василиса в соседнем с моим кресле разбегающегося, поднимающегося «Ан-24»…
***
– Я, Зенон Владленович, на роль трибуна, видно, не подхожу, – заключил я свой горестный рассказ. – И вообще все это не мое…
– Кто же тогда подходит, если ты не подходишь… Нет, тут другое, я чувствую. Тут их задело. Тут их задело… Ты эти свои похоронные настроения оставь, пожалуйста. Если б я не слышал, как ты докладываешься… «Не мое»… А что твое? Учителем в сельскую местность? Ну, хорошо, не в сельскую…
– Ты, Федор, – подхватил Потрошков, главный помощник Зеленого, – теперь битый, а за одного битого, сам знаешь…
Мы вышли с Потрошковым на воздух.
– Через годик-полтора мне на этом материале защищаться, – продолжил Потрошков, – так что давай-ка мы с тобой присядем, и ты подробно изложишь, как все прошло, какие вопросы задавали и все такое…
Я изложил.
– Значит, полная тишина и ни одного вопроса?.. Да, материал еще тот… Ты понимаешь, что это мой материал?
– А чей же еще? – быстро ответил я, успокаивая.
– Нет, ты не понял, ты здесь вообще ни при чем. Это материал мой, а не Владленовича.
– Так он же уже давно защищенный, – удивился я.
– Ты производишь приятное впечатление, – сказал Потрошков. – На людей. Материал такой, что надо сразу определяться, где чье. В науке главное – приоритет. Всё рано или поздно откроют, важно – кто именно. Да, Владленович доцент, мой руководитель… Но почему так должно быть всегда? Ну, сам подумай…
Странный этот разговор, в общем-то ни о чем, по крайней мере, впрямую меня не касавшийся, оставил у меня двойственное впечатление. С одной стороны, льстило внимание ко мне еще одного препода, с другой – я достаточно ясно осознал беспокоящий Потрошкова момент, сводившийся к тому, кто же с этим полученным материалом будет править окончательный бал в своей докторской. Приоритет Зеленого во всем этом деле, прежде всего в идейном и организаторском плане, был для меня бесспорен, но я также осознавал и определенную правоту Потрошкова, более кого бы то ни было причастного к реализации всех этих идей, к доведению изобретений до ума, к их испытанию и внедрению в тренировочный процесс…
Поразмышляв над ситуацией, я решил ни во что не вмешиваться, всех слушать, со всеми соглашаться и думать, главным образом, о само́м деле, о доходившем на плите пироге, а не о его назревавшей дележке. Тайно льстило понимание того, что, пожелай я – заварилась бы каша. Но вызывавшая у меня самоуважение моя позиция невмешательства была прочна.
Последнюю институтскую осень я проводил с Василисою в городских парках, последнюю зиму – с Зеленым и Потрошковым в манеже.
– Папа хочет, чтобы ты остался на кафедре, – сказала Василиса во время одной из наших зимних прогулок. – Он хорошо о тебе отзывается.
Не без мазохистского удовольствия вслушиваясь в это посасывание у себя под ложечкой, я отозвался так, словно давно уже знал, кто ее отец:
– Я тоже о нем наилучшего мнения. Я понимаю, тебе с ним нелегко, эти его…
Бесплатный фрагмент закончился.