Врач оторвал голову от бумаг, разложенных у него на столе. Посмотрел на меня отцовским взглядом. Как это у него получается – он же мой ровесник и никогда моего отца не видел?
Он взял со стола одну из бумаг и повернул ко мне. Я аж охнул, это была фотография, где с отцом, в детстве, на рыбалке, сижу на берегу реки с удочкой в руках. Сколько мне там лет? Шесть, семь, даже не припомню, чтобы нас там фотографировали, и такой фотографии в семейном альбоме нет. А может забыл? Когда последний раз его смотрел? Может лет десять назад.
– Когда последний раз были с отцом на рыбалке?
– Вот тогда примерно и был, когда сделана фотография.
– А почему запомнилась?
– Ну, в детстве не умел плавать, и отец в тот раз решил меня научить: вывез в лодке на середину реки и опустил за борт, сказав «плыви». Чуть не утонул, он втащил меня в лодку и больше не пробовал учить, а я с тех пор, хоть и научился плавать, боюсь открытой воды и плаваю только в бассейне.
– Значит, обиду затаил?
– Ну как сказать? Наверное, было жестоко так пытаться научить плавать ребёнка.
– Он хотел, чтоб ты преодолел свой страх и боролся и, хотя бы по-собачьи, доплыть до берега. Вероятно, боялся, что ты растёшь неженкой, маменькиным сыночком, неуверенным в себе и решил дать тебе отцовский урок, как стать мужчиной. Не получилось. Хотя, ты же всё-таки научился плавать. Значит урок усвоен, пусть не совсем.
– Отец редко бывал дома – очень занят был своей работой, поэтому, когда появлялся сразу начинал наверстывать упущенное в моём воспитании, казавшемся ему слишком мягким и не готовившим к суровым реалиям жизни.
– Он считал, что мамино воспитание – плохое?
– Нет, но слишком комфортное для меня и не требующее больших усилий. Как он говорил- «большая песочница».
– Поэтому, ты старался не обращаться к нему за помощью, ожидая очередного жесткого урока или отповеди, типа «думай сам, решай сам».
– Да, что-то вроде этого.
– Может поэтому, родители не стали отговаривать тебя от выбранной специальности: с одной стороны, давая урок самостоятельности, с другой, чтобы не давить на тебя своим мнением.
– Может. Хотя сейчас думаю, что лучше бы отсоветовали, но ведь я бы их не послушал, потому что хотел быть самостоятельным в принятии решения, касающегося моего будущего.
– Так у тебя изменилось отношение к ним, после двух лет самостоятельной жизни?
– Конечно. Стал по ним больше скучать, не хватало маминого уюта и заботы, совета и ненавязчивой поддержки.
– А отца?
– Ну он воспринимается мной сейчас по-другому: я же родился, когда он был примерно моего возраста, и сейчас понимаю, как ему было трудно: он сам был ещё молод и неопытен, чтобы разобраться с собой, а тут такая ответственность за судьбу своего ребенка.
– Значит, правильно понял, что вы стали к своим родителям относиться лучше, больше их понимать?
– Согласен. Но мне не совсем понятно, почему Вы напомнили именно этот эпизод из моего детства и откуда он Вам известен?
– Во-первых, был предварительный разговор с вашими родителями ну и альбом ваш семейный посмотрели, а поэтому заметили, что после этого случая, вы старались не стоять слишком близко с отцом на фотографиях, словно в ваших отношениях возникла трещина.
– Понятно.
– А вы знаете, что мне интересно: какие уроки Вы извлекли из тех бесед, что были проведены здесь с Вами.
– Не знаю. У меня такое чувство иногда возникало, что я говорю с самим собой: эти диалоги были созвучны с моими внутренними, которые вёл на протяжении последних двух лет.
– Спасибо. Это показатель высокого профессионализма нашего персонала. Так всё-таки вы собираетесь менять сою жизнь и как?
– Трудно сразу сказать, надо подумать. Может стоить прислушаться к советам родителей и поступить так, как они предлагают.
– Вы сейчас впадаете в другую крайность: ударившись лбом о жизнь, хотите отказаться от своей самостоятельности и переложить ответственность за свою последующую жизнь на плечи родителей. А вдруг они не правы?
Согласен.
– Ну хорошо, похоже, собеседование с вами подошло к концу. Будем рады узнать, что у Вас всё сложилось отлично и Вы нашли себя.
Он встал из-за стола и пошёл к двери, открыв, оглянулся, пожелал «счастливого пути», и захлопнул её за собой.
Когда он ушёл, не удержался и, из любопытства, подошёл к окну и отдернул штору. За окном был плотный туман, сквозь который ничего не было видно. Быстро вернулся на своё место и вовремя: вошёл дежурный врач, чтобы проводить меня в приёмное отделение, потому что, оказывается, меня сейчас будут выписывать из клиники.
Спустившись в приёмное отделение, увидел Кузьмича. Он проводил меня в раздевалку и выдал коробку с моими вещами. Переодевшись, вернул ему комбинезон и тапочки. Кузьмич выглядел немного грустным, сказал, что теперь ему не с кем будет проводить вечера: так редко встречаются пациенты, хорошо играющие в шашки. Затем вынул и кармана электронный билет, сообщив, что заказал его заранее, зная, когда меня выпишут, и договорился со знакомым водителем, чтобы тот подбросил меня в аэропорт, потому что время – впритык.
Попрощавшись с Кузьмичом, вышел из клиники на крыльцо, где меня уже ждало такси. Под впечатлением, того, что скоро буду дома, увижу родных и естественно наемся маминых вкусняшек, особо не обратил внимание, где проезжали, вроде какие-то бесконечные высокие заборы, мосты, железнодорожные переезды. Правда показалось, что обратно в аэропорт дорога была короче, чем ехал в клинику. Расплатившись с водителем, поторопился к кассе, чтобы оплатить билет и получить оригинал, и уже через полчаса сидел в самолёте, выруливающем на взлёт.
Дома меня уже ждали, оповещённые Кузьмичом, родители, стол ломился от любимой еды, настроение было зашибись, поэтому весь вечер проговорили о том, о чём многие годы молчали или старались не вспоминать. Всё-таки душевные они у меня.
Правда, в ходе разговоров, выяснилась одна странность: отец не помнит ни имени, ни фамилии своего друга, только, что звал Кузьмичом, да и только. Кузьмич говорил, что они жили в одном доме с отцом, в одном подъезде, вместе учились, служили и работали на Байконуре, но отец никак не мог вспомнить ни лицо своего друга и не нашёл ни одной фотографии с ним. Решили посмотреть семейный альбом. Перебрали все фотографии, но той, где мы с отцом на рыбалке – не нашли, да и отец не помнит, чтобы нас там фотографировали. Спросил отца, а как его Кузьмич нашёл, через столько лет. Тот сказал, что накануне моего приезда, утром, был междугородный звонок из Москвы. Мужчина, на том конце провода, представился Кузьмичом, и стал рассказывать наши общие воспоминания детства, потом учёбы, службы и совместной работы, на Байконуре. Всё события, пересказанные из жизни отца, были настолько точными, что отец уверился в то, что Кузьмич действительно друг его детства и юности, о котором он почему-то забыл. Тот сказал, что сейчас он работает завхозом в научной клинике по изучению высшей нервной деятельности в Москве, поэтому если что там: лекарства, лечение, пусть не стесняется обращается к нему, ну или какие консультации родственникам – всё устроит. Поэтому, когда я приехал и сообщил родителям о своих проблемах, то отец сразу вспомнил Кузьмича и по, оставленному в памяти телефона, номеру позвонил. Тот сразу пообещал помочь и вечером на мою электронную почту пришло приглашение из клиники. Ну и дальше, что произошло, знаете.
Проверив память телефона, не обнаружили номера Кузьмича, словно его корова языком слизала. Отец вспомнил, что записывал его в телефонную книгу, которая лежала рядом с аппаратом, но и там телефона Кузьмича не обнаружили. Родители не на шутку забеспокоились, где я был и что со мной делали. Постарался их успокоить, сказав, что всё ограничивалось беседами за жизнь, хотя сам решил, что обязательно докопаюсь, что это за Кузьмич и организация, где я был. Но поскольку было уже поздно, то решил завтра утром продолжить поиски. Пожелав друг другу спокойной ночи, разошлись по комнатам.
Наутро, за завтраком, когда решил продолжить разговор о Кузьмиче, чтобы узнать о нём ещё какие-нибудь подробности, обнаружил, что отец и мать не помнят никакого Кузьмича и никакого вчерашнего разговора, а также то, что я вчера вернулся из клиники. По их версии, я летал по личным делам в Москву на три дня, наверное, на встречу с девушкой, и вернулся вчера. Ни о какой клинике, где был и Кузьмиче – они слыхом не слыхивали и считали, что их разыгрываю, чтобы скрыть истинную причину своего стремительного отлёта в Москву. На розыгрыш с их стороны было не похоже, поскольку они очень твердо стояли на своём, но я-то помнил всё в подробностях. Кто и как промыл им память ночью? Почему я помню, а они нет? Пока не докопаюсь до истины, это дело не оставлю. Ушёл в свою комнату, чтобы набросать план выяснения произошедших событий, как вдруг услышал звонок в дверь. Встревоженные родители заглянули в комнату и сказали, что пришли люди из военкомата – забрать меня в армию. Да быть того не может, я же прописан в другом городе, и там стою на учёте, эти то тут причём? Однако товарищи из военкомата пояснили, что из города, где я проживал два года, прислали им по электронке приказ о моей отправке по месту службы, поэтому они тут. А как мои вещи, съемная квартира? Они ответили, что могу договориться с хозяйкой, чтоб она отослала вещи родителям и на этом всё, потому что через полчаса меня ждёт поезд.
Впопыхах скиданные в сумку вещи, заплаканные родители, военкомовский газик под окном, и вот я на вокзале, в сопровождении младшего лейтенанта, сажусь в поезд дальнего следования, даже не успев спросить куда везут, благо телефон не отняли и есть возможность связаться с родителями и сообщить, где буду служить. Ехали двое суток, лейтенант был неразговорчив, всё время сидел, уткнувшись в свой смартфон, благо водил в ресторан на завтрак, обед, ужин и кормил там за счёт армии. И то не плохо, а то я забыл у родителей забрать свою карточку, а налички было кот наплакал.
Высадили нас на какой-то глухой станции – пустая платформа среди леса, топали километров пять до части, ещё где-то часа два сидел в дежурке, пока искали и оформляли документы, потому что электронная копия приказа, которую вёз мой сопровождающий, их не устроила и о моей приписке к ним никто не знал.
Наконец вышел завхоз, чем-то похожий на Кузьмича, и зычным голосом потребовал следовать за ним. Сдав свои вещи и получив обмундирование, наконец, был отпущен поужинать со своей ротой. Дежурный по столовой помог сориентироваться в обстановке и подсказал, где найти ротного, чтобы поставили на харч и покормили. Сытый и усталый добрёл до своей казармы и, не успев ни с кем познакомиться, уснул.
Проснулся от того, что меня кто-то толкал в бок. Спросонья не разобрал, где нахожусь, подумал, что еду в поезде и меня беспокоит проводник вагона, поэтому сказал, чтобы чай поставил на стол, а деньги принесу позднее. Однако меня продолжали толкать уже с двух сторон, поэтому окончательно проснувшись сел на кровать и протёр глаза. Передо мной стоял ротный, с усмешкой на лице, громко прокричав: «Подъем! И чтоб через пять секунд был на плацу».
Впопыхах одевшись, выбежал на плац, где стояла рота. Встал сбоку, не зная, что дальше делать. Солдат, рядом, мотнул головой, показывая, что моё место дальше. Сообразил, что стою не по росту. Обошёл роту сзади и встал, спасибо ребятам – подсказали, в просвет между ними. Ротный тем временем прохаживался вдоль строя и радовал всех тем, что скоро предстоят учения, которые будут проходить на полигоне, поэтому надо приготовиться к тому, что нас не будет здесь неделю. Затем посмотрев в мою сторону, сказал, что не успел я прибыть, как уже отличился, так как по мою душу приехала команда спецов из Москвы, к которым должен прибыть сразу после завтрака. Солдаты, стоявшие вокруг меня, с интересом косили на меня глаза. Ротный сказал: «Направо!» и мы отправились на стадион. После зарядки, приведя себя в порядок, ротой протопали в столовую, оттуда ушёл с штаб.
Дежурный по штабу проводил меня в учебный класс – так гласила табличка на двери. За учительским столом сидел мужчина неопределённого возраста, гражданский, в элегантном сером костюме, словно он приехал не в воинскую часть, находящуюся в глуши, а на выпускной своего сына, где-нибудь в Москве.
– Здравствуйте, Олег. Меня зовут Юнатов. Я возглавляю отдел расследований при ВКНИИП. Нас заинтересовала нестыковка вашей отправки в армию с документами военкомата.
– Но ведь, я не сам напросился, меня, можно сказать, под белы рученьки от родителей увезли.
– У нас нет к вам претензий, у нас есть к вам вопросы, чтобы выяснить, как такое могло произойти. Расскажите о последних днях, которые предшествовали вашей отправке в армию. Может причина именно в них?
– Вы мне не поверите и у меня нет доказательств того, что произошло со мной и моими родителями. До сих пор произошедшее не укладывается в голове.
– Уж насчёт этого не волнуйтесь, у меня большой опыт по этой части. Ну-с, прошу.
Беседа длилась долго, подробно рассказал всё, начиная с того момента как меня уволили и заканчивая прибытием в воинскую часть.
Юнатов попросил:
– Опишите подробно как выглядели врачи клиники, не показались ли они вам на кого-то похожими?
– Описать их в точности не смогу, но они все примерно моего возраста, роста, даже цвет волос и глаз такой же, как у меня.
– То есть они все без исключения были на вас чем-то похожи?
– Да.
– А Кузьмич?
– Ну он только, может, привычками походил на моего отца.
– А таксист?
– Его я не рассмотрел, потому что сидел на заднем сидении и оттуда передал ему деньги.
– Ну а где находилась эта клиника? Вы же называли адрес, когда вызывали такси, чтобы туда ехать из аэропорта?
– Нет. Такси меня встречало по заявке клиники, поскольку, как сказал Кузьмич, здесь очень запутанный адрес и ему проще самому его объяснить таксисту?
– А из окна палаты, что вы видели?
– Ничего. В первый день было очень солнечно, да и некогда, потому что сразу после обеда меня отправили на собеседование. Во второй день шёл дождь сплошной стеной, ну а на третий – за окном был сплошной туман.
– Ну а если мы покажем картинки разных мест Москвы, сможете опознать, где проезжали на такси? Или как выглядела клиника снаружи?
– Попробую. Я только запомнил, что она примерно семь-восемь этажей, и рядом росла черемуха, почти до шестого этажа. Вот, пожалуй, и всё. Да, клиника окружена таким плотным забором из больших панелей, ещё подумал, что как-то нелепо, словно стройка тут, а не солидное учреждение.
– Ладно, спасибо. Мы с вами сейчас прервемся на обед, а затем – продолжим.
Вернувшись в казарму, вместе с ротой пошёл обедать. Всю дорогу будущие сослуживцы поглядывали на меня с интересом, но вопросы не задавали. Спасибо им за это. После разговора с Юнатовым, у меня словно тумблер в голове щёлкнул, потому что понял, что попал в очень странную историю, из ряда вон выходящую. Жутко интересно, что из всего этого выйдет.
После обеда вернулся в учебный класс, где ждал Юнатов. Он разложил по партам большие фотографии панорам Москвы и попросил посмотреть, может что вспомню. Достаточно долго бродил среди снимков, но так ничего похожего, на то, что видел в Москве, не нашёл. Единственное, что привлекло моё внимание, была фотография с остовом недостроенного восьмиэтажного здания за высоким забором, рядом с которым росла черёмуха, аж до шестого этажа. Планировка здания походила на ту, что была у клиники. Моё сообщение очень заинтересовало Юнатова, предложившего проехать с ним и осмотреть здание вживую, может вдруг что ещё вспомню?
Спросил, а как же служба? На что, он ответил, что забрали в армию незаконно, призыв только осенью, уже получен документ о моём отзыве из части, поэтому он приглашает, пока есть время, поучаствовать в расследовании данного инцидента, если конечно мне это интересно и важно. Сразу согласился, понимая, что в государственной организации, смогу быстрее добраться до истины. Юнатов без улыбки отреагировал на мой ответ, сказал, что должен дать подписку хранить в тайне всё, что узнаю и отдавать себе отчёт, что, с данного момента, в любую минуту могу подвергнутся риску, вплоть до смерти. Не особо осознав это предупреждение, с радостью, подмахнул документ, который открывал для меня путь во что-то совершенно новое.
Юнатов, вызвал дежурного офицера, попросил вернуть мне гражданскую одежду, организовать срочную выемку всех документов, поступивших по мне, так как через час за нами прилетит вертолёт. Такой беготни вокруг себя отродясь не видел, похоже организация, где работал Юнатов, вызывает у всех не только трепет уважения, но и страх. Вертолёт, строго по графику, поднялся на в небо и взял курс на Москву.
Если внешне вертолёт не выделялся ничем особенным, то внутри был по уши напичкан электроникой, да такой, что я, достаточно просвещённый в этом деле человек, даже на выставках подобного не видел и нигде не читал. Летели с почти космической скоростью, и если сюда я ехал на поезде, от моего города, двое суток, а это от Москвы ещё сутки, то до места назначения, рядом со столицей, долетели за три часа. Приземлились на территории базы реагирования ВКНИИП. Рядом с местом высадки увидел огромный ангар, а дальше тянулось несколько улиц небольших коттеджей.
Махнув мне рукой, чтобы следовал за ним, Юнатов направился к ангару, рядом с которым стоял маленький вертолёт, такие обычно использует в городе служба скорой помощи. На нём мы и полетели в Москву. Опустились как раз рядом с забором, за которым был виден тот самый остов недостроенного дома, привлёкший моё внимание.
Пройдя вдоль забора, зашли через открытую калитку на территорию стройки и направился к проёму, ведущему в здание, рядом с которым росла черемуха. Расположение здания, расстояние от забора до него, черёмуха рядом с входом, и именно дотягивающаяся до шестого этажа, – всё это очень походило на территорию клиники, где я был. Но ведь это недостроенное здание, а я был в новеньком отстроенном корпусе клиники. Неужели может быть такое стечение обстоятельств, хотя Москва большая и типовых зданий полным-полно, но черёмуха и её расположение рядом с входом в здание и её высота? Заметил небольшой вагончик, стоявший почти впритык у забора, за углом здания. Промелькнула мысль: «А вдруг там есть сторож?». Дверь была закрыта на большой амбарный замок. Один, из сопровождавших Юнатова, сбил его, и мы зашли туда. Внутри было пусто за исключением небольшой пачки, валявшейся в углу. Она была точно такая, какие мы носили с Кузьмичом в подвале, и я сказал об этом Юнатову. Он приказал другому сопровождающему, всё тут проверить и срочно дать ему отчёт, а меня попросил проследовать с ним в здание, может ещё, что вспомню. Обошли все этажи здания, но больше ничего не нашли, обратил только внимание, что кругом было очень чисто, даже строительный мусор отсутствовал.
Юнатов, получив отчёт о вагончике, приказал везде расставить датчики и вести постоянный мониторинг территории, а мы сели в вертолёт, чтобы вернуться на базу.
По возвращении, Юнатов сразу проводил меня в отдел кадров, где уже был готов мой электронный пропуск и временная прописка в коттедже №303. Кадровичка попросила сдать телефон, сообщив, что все звонки должен совершать отсюда, со стационарного аппарата.
– Однако, никто не собирается лишать вас информации, – сказала она и выдала планшет с защищенным выходом в интернет. Пропуск, предназначался не только для передвижения по базе, но и как ключ к моему временному жилью, а также для оплаты питания в столовой. Предупредила, что если, по какой-то служебной надобности, придётся покидать территорию базы, то обязан сдать ей карту на хранение и получить свой телефон, перепрошивку которого закончат к завтрашнему утру. Юнатов заглянул в отдел, спросил, всё ли мне выдали и сообщили, и вызвался проводить меня в столовую, чему я несказанно обрадовался.
Столовая располагалась с торца того самого здания, которое я принял за ангар, и представляла собой длиннющее помещение, со столом, в виде барной стойки, тянущимся вдоль стены из непрозрачного стекла. Усевшись за стойку, обнаружил на её поверхности интерактивную карту перечня блюд и, в конце списка, место приложения карты для оплаты. Меню было, что надо, поэтому, выбрал щи со свежей капустой, тефтели с гречей, клюквенный морс и пирожок с грибами. Через минуту передо мной открылась в стене окно и выдвинулся поднос с заказом. Вот это сервис: быстро, вкусно, бесплатно. Заметил, что обед Юнатова был более чем скромный по объему: салат из морских водорослей, три крупных креветки под соусом и зелёный кисель. Решил, что он или «зожник», или приверженец японской кухни.
После обеда, Юнатов предложил подняться к нему в кабинет. Удивился мягкой, интеллигентной манере общения со мной, как с подчиненным, хотя, скорее, это психологический трюк для создания конструктивной, располагающей к доверию, рабочей обстановки. Кабинет его располагался на самом верху ангара и представлял собой этакий советский зал для совещаний: массивный, длинный, деревянный стол, стулья с мягкими сидениями, тяжёлые шёлковые шторы на окнах. Заметив мою улыбку на лице, сказал, что когда поживу с его, то научусь ценить эту натуральную роскошь прошлых времён.
Присев за стол, заметил, что вся его поверхность покрыта тонкой плёнкой, когда прикоснулся к ней пальцем, она выдала всю информацию на меня: фото, место постоянного жительства, скан паспорта и всех других документов, фото моих родителей и их документов, место проживания и куда сейчас звонит отец. А звонил он сейчас в аптеку, чтобы узнать завезли ли линзы для глаз, которыми он постоянно пользуется. Ничего себе, стол-планшет.
Юнатов извинился, что не предупредил меня о тотальном контроле за мной и моими родителями, объяснив необходимостью создавшейся ситуацией. Он взмахнул рукой, словно что-то стёр в воздухе, и вся информация исчезла со стола и больше не появлялась, хотя я пробовал пару раз его ткнуть пальцем. Через несколько минут, пока мы сидели в полной тишине, и начальник перебирал на своей, активной, части стола какие-то всплывающие сообщения, вошли четверо молодых ребят, примерно моего возраста, и сели с противоположной стороны стола. Юнатов поднял голову, сказал «привет» и представил меня им, а их мне, назвав просто по именам: Григорий, Юрий, Алексей, Костя.
– Итак, начнём. Всех вас объединяет то, что в разное время, в разных местах, оказались в похожей ситуации, и некто вас тестировал. Особенность сегодняшней ситуации в том, что Олег – первый, кто смог точно идентифицировать место, где его изучали.
Я удивлённо вскинул брови. Юнатов утвердительно кивнул головой, продолжив.
– В вагончике, на кипе бумаг, обнаружили твою ДНК, как и на полу, а в воздухе обнаружено остаточное излучение некого бывшего здесь объекта, в форме большого яйцо, в котором вероятно ты находился. Специалисты прозвали его кокон и похоже именно он создавал ту виртуальную реальность, которую ты видел. Проанализировав все, ранее произошедшие случаи, они пришли к выводу, что врачи виртуальной клиники – это личности испытуемых, вернее их стороны или слои мышления, отраженные этим коконом, т.е. номинально, например, ты говорил сам с собой, а Кузьмич – эхо твоих взаимоотношений с отцом и память о его поведении, отсюда такая глубина восприятия материала. Но почему они выбрали всех вас – непонятно, как и то для чего им это, и кто они?
Ребята тем временем переглянулись, словно они этого раньше не слышали.
– Да, да – не говорил, потому что нечего было говорить, а теперь могу сказать, что на повестке дня у нас две версии: первая, что это некий интегрированный на Земле искусственный интеллект, проходящий тестирование; вторая, что это форма жизни, занесённая к нам из космоса, которая пытается адаптироваться к нашей реальности. Ну, примерно так. Работать вы будете теперь в одной команде, поэтому все предыдущие проекты со своими руководителями прошу закрыть и переехать поближе к Олегу. Пока вашей командой буду руководить исключительно я и поэтому, если кто-то будет интересоваться вашей тематикой или проявит хоть какое-то знание даже мельчайших деталей того, чем вы занимаетесь, обязаны, в любое время суток, поставить меня в известность. Вы должны отдавать себе отчёт, что, то с чем мы столкнулись может эволюционировать и постараться войти с вами в контакт в любой момент. Значит сегодня, до конца дня, должны закрыть старые проекты, переехать в коттеджи, которые вам назначили и познакомиться друг с другом. Встречаемся здесь, в 22—00, для подведения итогов дня. Пока всё.