Сбежал от скользкого разговора. Приучать Ригера к изменениям в моём поведении, скрыть которые точно не получится, надо постепенно.
Умывальник у нас очень неудобный, ни краника, ни соска, лишь мелкое отверстие в боку подвешенной к стене дома кадушки, заткнутое деревянным чопиком на верёвочке. Вытащил затычку – вода потекла тонкой струйкой, заткнул – перестала. Хорошо, хоть мыло есть, пусть неприятно пахнущее и внешне больше похожее на кусок бурого угля.
Опекун торопится – ему вскоре с Эльзой идти в церковь – и всё делает так шустро, словно снимается в кулинарном шоу. Посуда, ножи, продукты так и летают туда-сюда.
Кроме мяса, большая часть которого, остыв, будет густо присыпана солью, закрыта в бочонке и отправлена в подвал, дядя приготовил бобы, пшеничные лепёшки, два початка отварной кукурузы, три яйца в мешочек, как это он здорово умеет, и целую кучу зелени. Делает сразу на весь день. Больше в свой выходной он к плите не подойдёт, посвятив его соседке.
С удовольствием уминаю угощение, сам я могу приготовить лучше, однако вылезать ещё и с такими способностями не буду.
Слушаю рассказы Ригера о гладиаторских боях и травле зубра. Тот описывает весьма красочно и интересно, чувствуется большой любитель этих зрелищ. Зять мой о футбольных матчах с таким же азартом может часами разглагольствовать. Только где теперь зять или футбол? Нет больше. В моей жизни нет. Жалею? Ничуть.
– Научи меня мечом сражаться, – прошу Ригера, когда он прервал свой рассказ, присев на табурет, чтобы составить мне компанию за завтраком. – К моим одноклассникам, ко всем, ну почти ко всем, приходят наставники и учат владеть оружием.
От такой неожиданной просьбы рука опекуна, наливавшая молоко из крынки в кружку, дёрнулась, и на столе образовалась небольшая лужица.
– Зачем тебе? – Он вытер молоко куском тряпки. – Забудь это. Я обязан обеспечить тебе хорошее образование и помочь найти спокойную, хорошо оплачиваемую работу.
Отставной сержант взял ложку и принялся есть, а я решил подловить его на неосторожно вырвавшемся словечке. Ригеру надо тщательнее за собой следить, а не ко мне присматриваться.
– Кому обязан, дядюшка? – изображаю наивное удивление.
Ригер чуть не поперхнулся. Ответил не сразу. Коренные зубы у ветерана герцогского войска почти полностью отсутствовали, и мясо он жевал передними, как тот кролик морковку. Степа эта дядькина манера смешила, а меня вот нет. Мужику я сочувствовал.
Если с магией у меня дело выгорит, постараюсь дядьке помочь. Сначала, правда, на себе потренируюсь. От предшественника мне досталось отсутствие одного зуба на нижней челюсти и шикарное дупло в другом, начинавшем болеть, едва Степ сильно студил левую щёку.
Время, затраченное на пережёвывание, позволило Ригеру придумать лукавый ответ:
– Так матушке твоей обязан. Обещал ей, когда она умирала. Она из чертогов Создателя теперь всё видит и знает, что я выполняю свои клятвы.
– Но ты ведь не клялся ей не учить меня себя защищать?
Куда там средневековому мужику тягаться в казуистике с представителем развитого мира. Я его додавлю, не сомневаюсь, будет меня учить всему, что сам умеет в военном деле.
Понятно, с первого раза сломать сопротивление опекуна не получилось. Но вода камень точит, а острой надобности в спешке нет.
Хотя дядька и сел за стол после меня, и работал только передними зубами, и съел больше, завтрак он завершил первым. Я слишком смаковал еду, вспоминая давно забытые вкусы. Выведенный из равновесия моими вопросами, Ригер не обратил внимания на мою медлительность, необычную для Степа.
– Мы с нашей помощницей Эльзой сегодня в главную церковь пойдём, – сообщил он, убирая за собой грязную посуду в лохань. – Не желаешь с нами? Там сегодня вся герцогская семья будет, а службу сам епископ маркиз Рональд Неллерский проведёт.
– Я пойду, только чуть попозже. Можно? Дядь, ты бы лучше нас – меня и Николаса – послезавтра в амфитеатр провёл, под трибуны, как в прошлый раз.
У опекуна в воспитании Степа имелся отличный кнуто-пряник. Он мог устроить воспитаннику посещение гладиаторских боёв или отказать в этом. На парнишку действовало весьма эффективно.
– Посмотрим на твоё поведение, – сказал Ригер.
Чувствую лёгкую ностальгию – точно так, слово в слово, очень давно мне отвечал на просьбы отец, пока не ушёл к другой женщине, оставив мою мать одну воспитывать сына с девяти лет.
Дядька оделся в форму отставного сержанта, отличающуюся от обмундирования действующего унтер-офицера лишь тем, что две серебристые галочки находились не на предплечье, а на груди кителя. Ригер всегда появлялся в церкви только в ней. И уважения больше, и вояки из эскорта какого-нибудь аристократа плетью из озорства не вытянут, и стражники более благожелательно относятся. Корпоративная солидарность имеет место быть и в мире Паргеи.
Проводив опекуна, перемыл посуду и принялся за тренировку. Вначале усиленная разминка, затем бой с тенью, а потом решил покидать ножи, используя в качестве мишени столб возле дровяного сарая. Когда-то у Ригера имелся одер, старый мерин ещё со службы, но коняшка давно издох, а коновязь осталась. Денник дядька разобрал, а выкопать столб руки не дошли.
Кухонные ножи, конечно, мало подходили для метания, но на безрыбье и рак рыба.
По военной специальности я радист, однако во время службы ходил в рейды с отрядами спецназа и кое-чему нахватался от них.
Вот именно, что кое-чему. Ножи летели точно в цель, только попадали в неё чем угодно, а не остриём.
Жена утверждала, что я был бы самым идеальным мужчиной в мире, если бы не моё ослиное упрямство. Так это или нет, теперь с ней никогда уже не поспорю. Зато здесь, в новом мире, эта скверная черта характера явно будет мне полезна. Я всё же добился нужного результата в метании, пусть всего два раза.
– Степ!
Опять Ник припёрся. Впрочем, я уже силовые упражнения закончил, можно и отвлечься на повседневную жизнь. Тем более что первое время мне всё будет интересно.
– Заходи! – говорю ему, выглянув из двери на входе в дом.
Свежим взглядом, раскрыв дверцы шкафа, оцениваю свой, да, теперь уже свой гардероб. А ведь он побольше, чем у того же Тома Сойера, имевшего только костюм и другой костюм. На фоне мальчишек моего района я богат, как Крез.
– У Лайра от твоего удара синячище здоровенный. – Николас ел презентованную мною лепёшку, что нисколько не мешало ему говорить. – Ловко ты от них сбежал. Ха, и Вальке с Марком досталось. Он сейчас злой, как демон. Зачем ты вообще туда к закрытию базара попёрся? Говорят, меня искал. Я в это время у наёмников двор подметаю, ты же знаешь об этом.
У меня четверо штанов, в том числе и те, в которых Степ ходил в школу, и пошитые чуть более недели назад, ни разу не ношеные. По идее, в церковь надо идти в обновке, но мне их почему-то жалко.
– Забыл про твою подработку у наёмников, Ник. – Прикасаюсь пальцем к шишке. – Хотел сходить с тобой к трактиру Одноглазого, возле него всегда вечером драки.
Мальчишки часто подрабатывали, доставляя крепко побитых или сильно подвыпивших горожан домой. Главное, правильно определить платёжеспособность клиента и его готовность отблагодарить. Иногда случалось так, что надрываться приходилось задарма.
Второй раз полученное угощение окончательно убедило гостя, что у меня точно с головой что-то не так стало, и это его отнюдь не огорчало.
Надел вчерашние портки, а вот рубаху сменил – их у меня аж семь, все на завязках, хотя про пуговицы здесь давно знают, только используют лишь на верхних одеждах.
– Дай ещё раз посмотреть шишку, – просит Николас, облизывая крошки с грязных пальцев и ладони.
– Перебьёшься, – отказываюсь. – Раз посмотрел, и хватит. Так, я сейчас иду в церковь.
– Зачем? – удивляется приятель.
Не объяснять же ему, что мне всё хочется своими глазами увидеть, памяти Степа не хватает, нет ощущений сопричастности, будто бы чёрно-белый старый фильм посмотрел.
– Затем. Дядька хочет, чтобы я помолился сегодня. Ты со мной? Нет?
В памяти надёжно, слово в слово, уложены все двенадцать молитв малого круга. Для тех, кто не принял сан, вполне достаточно. Нет, даже избыточно. Мало кто из паствы знает хотя бы половину. Для чего-то Ригер попросил Эльзу, весьма набожную особу, выучить сироту всему, что написано в требнике.
– Ладно, – великодушно соглашается Николас. – До храма провожу и подожду на паперти. А внутрь кто же меня пустит? – Он смеётся, разглядывая свои латаные-перелатаные штаны, деревянные башмаки на босу ногу и затёртую почти до дыр рубашку, в которую можно впихнуть двоих таких, как он. – Возможно, и тебя тоже прогонят.
– Это почему это?
– Ты не слышал? Там вся герцогская семья будет.
Обычно местный правитель и его домочадцы молились в замке, там у них имелась своя церквушка. В главный городской храм они ходили только по большим праздникам, а сегодня просто выходной день. С чего вдруг герцогу Виталию надумалось выйти в город?
У меня две куртки – демисезонная и подбитая кроличьим мехом зимняя. Обойдусь без обеих, на улице днём разогревает.
Когда я возвращал одежду назад в шкаф и рука коснулась меха, память Степа подкинула, как опекун дважды пытался разводить кроликов, которые по какой-то причине так у него и не прижились. Дохли.
Во дворе от рухнувшего бизнеса Ригера остались клетки, и мой предшественник уже договорился с рабом толстяка Эшли их продать. Понимаю, что парень готов был продешевить, взяв всего половину драхмы, то есть пятьдесят зольдов, за четыре крепкие конструкции из осины.
– Наверное, из-за приезда маркизы Агнии решили почтить главную церковь своим присутствием, – высказываю предположение. – Тогда да, меня тоже не впустят внутрь. Но ничего, мы и на площади и молитву произнесём, и на благородных поглазеем, и на то, что там ещё будет интересненького. Дядька говорит, состоится помилование пленных виргийцев, тех, кто вчера на арене победил. Кстати, если у меня получится с ним опять договориться, пойдёшь гладиаторские бои завтра смотреть из-под трибун?
Между настилами и скамьями амфитеатра имелись большие щели, и под полом можно было найти места, где ноги зрителей не загораживали обзор.
– Спрашиваешь! – обрадовался Николас.
Запрета на кровавые зрелища для детей не существовало. Одноклассники и одноклассницы Степа довольно часто ходили смотреть бои. Только вот, в отличие от Римской империи, здесь это зрелище платное, а потому не всем доступное.
Хотя даже самые нищие старались скопить нужные средства, чтобы изредка баловать себя любимым развлечением. Самые дешёвые места стоили от сорока зольдов и выше, в зависимости от программы зрелищ. Естественно, дармовщинку любили все, поэтому мои слова вызвали у приятеля такой энтузиазм.
– Подожди, – останавливаю приятеля в коридоре.
Окунаю руки в ведро с водой и приглаживаю волосы, которые после помывки дурно пахнувшим мылом топорщатся в разные стороны, да к тому же слегка завиваются, как кудряшки у девчонок.
Стрижёт меня дядька сам, большими ножницами, какие обычно используются для получения шерсти с овец. Такую стрижку моя супруга называла «я упала с самосвала, тормозила головой».
Правда, ножницы у опекуна наточены до бритвенной остроты, как и остальные колюще-рубящие предметы в доме. Ригер любил подолгу сидеть, размышлять и точить оселком, точить, точить. Медитировал, похоже. Очищал сознание от мыслей.
– Для кого это ты так прихорашиваешься? – засмеялся Николас.
У парня было хорошее настроение. Перекусил, да ещё получил надежду попасть в амфитеатр, пусть со служебного входа и не на трибуны.
– Не твоё дело. – Толкаю приятеля к выходу. – Лучше скажи, если Марк и его друзья опять попытаются на меня напасть, ты на чьей стороне будешь?
– На твоей, конечно! – уверенно отвечает парнишка, глядя, как я закрываю дверь на замок – у нас с дядей единственный запирающий механизм, приходится выбирать между входом в дом и калиткой. – Степ, они больше на тебя не полезут. Они бы и вчера не стали, если бы не эта дурочка Валька. У Марка же мальцы одни, а его ты впечатлил. Не, не полезут больше.
Когда выходим на Каштановую, то попадаем в большой людской поток. В городе имеется десяток церквей, но большинство религиозных горожан для молитв явно выбрали сегодня главный собор.
Неллер считался самым маленьким из шести административных центров провинций, но Степу он казался огромным, двадцать пять тысяч жителей – это же уйма народа!
Хотя город герцога Виталия уступал числом жителей и размерами Ормаю, Гиверу, Ламберу, Ворску, Ултиару или тем более столичному Рансбуру, где насчитывалась почти сотня тысяч жителей, зато по площади его самое северное, на границе с Виргией, владение было больше остальных, уступая лишь королевскому домену.
Треть территории Неллерской провинции принадлежала королю или церкви, но после того, как герцоги полторы сотни лет назад вырвали из рук больного монарха Хартию о единении, они получили право сбора налогов и суда на всех землях провинций, а не только своих феодов. Кто проверит, какая часть доли короля или Создателя не прилипает к рукам герцогов?
Так что, как я понимаю, наш Виталий на фоне других своих коллег ничуть не бедный родственник.
– Смотри, видишь? Юлька. – Дёрнул меня за рукав приятель. – Эй, рабыня! – позвал он девчонку. – А ты почему разгуливаешь?
Мы только что миновали Людкину площадь и повернули в левый из четырёх проходов, куда шло и большинство других горожан. Больше половины лавок и магазинов до полудня работать не будут. И посетителей до обеда мало, и самим владельцам хочется сходить в церкви. Даже если набожностью не отличаются, послушать проповеди и пение не отказываются.
В противоположность лавочникам торговцы с уличных прилавков, лотков или коробейники, наоборот, выросли численно.
Возле одного торговца пирожками и стояла соседская девчонка, глотая слюни. Похоже, какие-то деньги у неё имелись, слюнки от умопомрачительного аромата сдобы текли, но ей и о сёстрах надо было помнить.
– Привет, Ник. О, вчерашний дважды герой! – Она с иронией посмотрела на меня. – Один раз тебя побили, другой раз ты. Только синяков тебе наставили чистюли, а отыгрался ты на наших ребятах.
– Так получилось. А правда, тебе не влетит, что смылась от хозяйки?
– С чего вдруг? – хихикнула Юлька. – У меня выходной.
Рабство в Паргее, во всяком случае на континенте Итерика, носило весьма мягкий характер. Хозяева своих невольников могли наказывать, но не имели права убить или покалечить.
Если кто-то из рабов совершал преступления или проступки, достойные смерти, то решения о казни и способе её осуществления принимал районный судья. А ещё невольников не могли морить голодом и оставлять без одного выходного дня в неделю.
На таких условиях находились те, кто из-за нужды сам продавался в рабство или отдавал в него своих детей на определённый период.
Николас не оставлял попыток поддеть подружку.
– Вот ты и нюхаешь ходишь. Вкусно? – спрашивает он, сам глотая слюнки, а вчерашний пятак от милостей маркизы уже проел. – А денежек-то у нас не-ет, – плаксиво кривляется приятель.
Глядя, как девочка поправляет на тонкой шее верёвку из конского волоса с биркой, на которой выбито имя её хозяйки старухи Изабеты, чувствую поднявшуюся жалость. Ребёнок ведь совсем, тринадцать лет.
Знаю, что паргейские детишки – не мои земные современники, а настоящие крысята. Ищут любую работу – это да, но и при случае в темноте сбить с ног какого-нибудь заплутавшего пьяницу, запинать его и оставить без денег могут, не мучаясь угрызениями совести. Таких прецедентов Степ знал не меньше трёх. Сам не участвовал, а наблюдать наблюдал.
В кармане у меня, спасибо дяде, десять зольдов. Хватит и на мясной пирожок за восемь, но я покупаю два с капустой и яйцом. Один отдаю девчонке, другой разламываю и делюсь с Николасом.
– Держите, – улыбаюсь.
– Степ? – Юлька без промедления хватает предложенное, смотрит на меня с изумлением и впивается зубами в угощение. – Ты не пошутил!
– Мгм-мхм, – поясняет ей приятель, а, прожевав, повторяет: – Его как вчера по башке стукнули, он странный стал. Покажи ей шишку.
– Да отстань ты от меня уже с этой шишкой. Другого развлечения, что ли, нет? – Беру его за рукав и тяну. – У церкви интересней зрелища будут.
Пройдя Ростовщическую, сразу же оказались на большой, заполненной людьми площади.
Перед величественным собором, ничуть не уступавшим красотой и размерами Кёльнскому, где мне однажды удалось побывать, воины герцога и городская стража плотными рядами окружили пространство с половину футбольного поля.
Внутрь периметра пропускали только уважаемых горожан и горожанок, без детей. Остальные толпились вокруг. Ригера с Эльзой наверняка пропустили. Сержантские галочки на груди дают привилегии даже совсем небогатым прихожанам церкви Создателя.
– Едут! – восхищённо выдохнула Юлька, прижавшись ко мне под давлением толпы.
Да уж. Степ такое зрелище видел всего дважды, а я так и вовсе ни разу. Колонну из четырёх покрытых позолотой карет, в которые были впряжены четвёрки белых лошадей, сопровождало не менее пяти десятков кавалеристов герцога, блестевших начищенными железными латами и открытыми шлемами. Копья были украшены треугольными флажками, как и их плащи, синего цвета, цвета Неллеров. Бронзовые щиты, привязанные к задним лукам сёдел, демонстрировали зрителям злые морды оскалившихся медведей. Это, надо понимать, наш герб.
Крики и шум народ поднял такие, что чуть не глохну. От того, чтобы поморщиться, сдержался. Не так поймут. Оскорбление в адрес герцога и членов его семьи здесь приравнивается к убийству, а наказывается иногда строже. Что понимается под оскорблением, точных критериев я не знаю, поэтому осторожничаю.
– Слава нашему герцогу! Слава герцогине! Слава маркизам!
Крики несутся по мере того, как из экипажей появляется сам Виталий, его жена Мария, а затем дети – двадцатисемилетний Джей и двадцатидвухлетняя полковник королевской армии Агния.
В Кранце, как и во многих других королевствах, нет строгих правил наследования. Любой феодал, включая монарха, может назначить своим преемником жену или любого из своих детей, невзирая на их старшинство или пол. Даже при наличии десятка взрослых сыновей можно сделать наследником и только что родившуюся девочку.
Впрочем, в роду Неллеров давно всё определилось. Официальная наследница герцогиня Мария, а ей наследует сын. Перед маркизой Агнией имелся выбор: выйти замуж, остаться на содержании рода, получив в пожизненное владение какое-нибудь имение, поступить в один из трёх церковных орденов, либо отправиться на королевскую службу, военную или дворцовую.
Маркиза Неллерская, будучи, как и все в её роду, сильной одарённой, выбрала армию и сейчас являлась полковником восточной армии, откуда вчера приехала в отпуск.
В здешних школах введена трёхбалльная система оценок – плохо, средне и хорошо. У Степа, нет, уже у меня, по истории королевского и герцогского родов твёрдая четвёрка. Знаю даже тех из Неллеров, кто не носит вообще никаких титулов. Дети маркизов и виконтов становятся обычными дворянами. Я об этом уже размышлял? Ну да. Ничего. Повторение – мать учения.
– Эй, Степ, – стучит кулаком мне в бок Юлька. – Тебя твои богатенькие дружки приметили. Те самые. Пробираются к нам.
Она думает, что испугаюсь? Зря, девочка. Я и сам их заметил, хотя с удовольствием наблюдал, как важно восшествуют по ступеням собора местные повелители, особенно их женская часть. Длинные со шлейфом платья – ага, стирать-то не самим – россыпи драгоценностей и хорошо очерченные фигурки герцогини и маркизы. Красавицы, жаль, морды надменные, я смог рассмотреть. Зрение теперь великолепное, а не минус два на левом и минус три на правом.
Думал, герцог посмотрит на коленопреклонённых пленников, вчерашних победителей в гладиаторских боях, стоявших сбоку лестницы на коленях закованными в цепи, но правитель Неллера прошествовал, глядя перед собой.
На верхней площадке его ждал епископ, протянувший вперёд обе руки – одну старшему брату, другую – его супруге герцогине. Маркизы удостоились благосклонного кивка. Здесь в соборе Рональд Неллерский самый главный.
– Смотри, Верда, – слышу за спиной голос Айтера, сына судьи Холмского района. – До нашего сиротинки наконец-то дошло, за кем ему надлежит бегать. За грязной рабыней. Да, Степ?
Оборачиваюсь. Вижу четверых одноклассников, ко вчерашним трём добавилась толстушка Гертруда, дочь богатого лесоторговца. Улыбаюсь им с нотками грусти.
В бой рвётся Николас, чувствую это спиной и крепко сжимаю запястье горячего кренцкого парнишки.
– Ты прав, Айтер, – киваю. – Спасибо вам, ребята, мозги мне прочистили. Верда, ты меня прости, что надоедал своим вниманием. Больше такого не будет. Нет, правда, ты самая красивая девочка. Лучше всех. Только кто я перед тобой? Никто. – Вздыхаю и стираю с лица грустную улыбку.
Сын судьи и его приятель Чибит удивлённо переглядываются, Гертруда с завистью смотрит на подругу, а у той смесь ехидства и надменности сменяется задумчивостью и интересом.
Эх, дурочка, если захочу, ты уже через пару недель с рук у меня есть начнёшь и хвостом за мной бегать. Будь благодарна Создателю, что мне такая самовлюблённая кривляка не нужна, ни для дружбы, ни для вражды или мести. Хотя, надо признать, Верда со временем вырастет в настоящую красавицу.
Удержать Николаса у меня не получается, но так даже лучше. Он выскочил передо мной, расправив свои неширокие плечи и выкрикнул:
– Вы ему здоровенную шишку на голове поставили! Степ, покажи!
– Я тебя убью, Ник, ещё раз про неё скажешь…
– Он даже заговаривается теперь. Только покажитесь в нашем районе! Мы с пацанами вас быстро проучим.
– Ох, напугал, вонючка. – Чибит сплюнул под ноги Николасу. – Скажу отцу, вас там всех выпорют и отправят ров от дерьма чистить.
Угроза прозвучала серьёзная. Его папаша являлся лейтенантом стражи. Не нищей ребятне тягаться со здешними мажорами.
Наши мальчишеские разборки внимание не привлекали, утонув в гуле толпы. Богослужение шло не только внутри собора, за спинами солдат и стражников ходили жрецы и читали молитвы, к которым присоединялись горожане, не удостоившиеся чести пройти за оцепление.
– Тихо, вы! – остановила готовый вспыхнуть конфликт дочь городского советника. – Жрец идёт сюда. И вы нашли место, где ругаться.
Провокаторша неожиданно вдруг стала миротворцем, а на меня старается не смотреть. Ха, да она же смущается.
Разворачиваю Ника и сам поворачиваюсь лицом к церкви, подхватываю за жрецом восьмую молитву. Я-то знаю молитву назубок, а вот окружающие произносят лишь окончания строк.
Одноклассники исчезли, пока я стоял склонив голову. Видимо, Верда утащила.
– Пошли отсюда? – предложил Ник. – Всё настроение испортили.
– А я хочу посмотреть, как наши правители выйдут из церкви, – отказалась Юлька. – Ещё же пленных должны помиловать. Видели, какая красивая диадема на маркизе?
– Такую же хочешь? – спросил приятель.
– Хочу!
Им смешно, они и смеются, а у меня опять комок в горле, но поддерживаю веселье. Чтобы не выделяться.
Бесплатный фрагмент закончился.