Еще не догорела красная ракета, извещавшая о начале игры, а пионеры трех старших отрядов один за другим, как костяшки домино, повалились наземь, вытянувшись ногами к трибуне и прикрыв головы руками. Командир части с ужасом рассматривал ракетницу, из которой только что произвел выстрел. Внезапно вспотевший замполит, а также представитель предприятия, на балансе которого числился лагерь, начальник лагеря и старшая пионервожатая пытались понять, что произошло. Внизу, на скамейке под трибуной, сидела медсестра и мелко крестилась на аптечку. Наша вожатая, видимо, неправильно подслушала разговор в штабе. Ракета по замыслу организаторов означала начало игры, а ядерная атака планировалась в другом месте.
Мы не сразу поняли, что попали впросак, но даже когда поняли, все равно продолжали молча лежать вниз лицом под нарастающий хохот стадиона. Пионервожатая уговорила командира части пересчитать нас и зафиксировать, что условно убитых в отряде нет. Пока тот считал, второй отряд катался по полю, икая от смеха. Среди них сейчас не оказалось бы условно живых. А игра «Зарница» на этом не закончилась. После короткого совещания руководство и почетные гости снова собрались на трибуне, пионеры кое-как построились на поле. Замполит ракетной части сказал, что мы сегодня, пусть и в учебном бою, но практически победили Америку, заокеанские ястребы посрамлены, советский народ в едином порыве, и он расскажет про нас боевым товарищам, которые несут службу в каком-то бункере.
Представитель предприятия взял слово и тоже хвалил нас и обещал рассказать всем. И только начальник лагеря – она тоже пригрозила Америке – призналась, что была удивлена сегодня нами до глубины души. При этом нетрудно было догадаться, что по итогам «Зарницы» пострадают не только Соединенные Штаты Америки, но и кое-кто прямо тут, в лагере.
После ужина все отряды собрались на поляне, обозначенной на секретных картах. За неимением победителя «Зарницы» зажигать большой прощальный костер педагогический совет доверил лучшим представителям первого, второго и третьего отрядов. Лучших оказалось довольно много. Награжденные грамотами за песни, за стенгазеты, за трудовые и спортивные показатели подожгли костер, окружив его со всех сторон факелами, сделанными из консервных банок, пакли и солярки. Костер получился замечательный. Баянист дядя Боря наяривал на инструменте нашу не вполне пионерскую, но любимую в той смене песню:
Куба, любовь моя,
остров зари багровой,
песня летит над планетой, звеня.
Куба – любовь моя!
«Родина или смерть!» –
Это бесстрашных клятва…
Под июльскими звездами на берегу большой уральской реки мы так задорно, подпрыгивая и приплясывая, орали о любви к Кубе, что Америка – она как раз просыпалась в этот час на своей стороне света – должна была содрогнуться.
Боевые товарищи замполита, сидящие в бункерах на страже мира и прогресса, конечно, «прятали в глубине лучистых глаз» мудрую улыбку, и у каждого на пульте светилась тревожным светом своя красная кнопка – залог мира и прогресса.
Братская помощь Вьетнаму
Поезд из Ленинграда пришел в полночь. Наша студенческая группа разъезжалась с вокзала кто куда. Большая часть отправилась пешком в общежитие по заветной тропе через парк, носивший название Черняевский лес. Горожане опасались ходить там в одиночку даже днем, а толпой человек пятнадцать в любое время не страшно. «Городские» – местные, не общежитские – даже и не пытались добираться по своим домашним адресам в разные концы большого, плохо устроенного города с недоразвитой сетью общественного транспорта. Две подруги поехали к третьей, к той, до которой на такси ехать дешевле. Трое парней нашли приют в квартире взрослого женатого брата одного из них, но по факту брата всеобщего. Он, проживавший в шаге от вокзала, привычно согласился принять их, постелив на полу.
Улеглись поздно. Проснувшись 19 февраля 1979 года под «Союз нерушимый республик свободных…», врывавшийся утром в жилье советских людей из радиоточки, установленной на кухне, послушали новости и, почти не рассуждая, направились в комитет комсомола спасать Вьетнам. Остальные – те, кто из общаги, – подъехали позже на полчасика. Радио там слушал один только Брагин. Пока всех разбудил, да объяснил что к чему, да порешали, кто поедет, кто – нет, успели как раз к приходу факультетского секретаря ВЛКСМ.
Саша – секретаря Сашей звали – радио сутра не слушал. В семье дети мал мала, свой трехлеток да у сестры дочка годовалая, – громкой музыки пугаются. Бабушка, ей за восемьдесят, со старческим режимом бессонницы только под утро засыпает, ей радио ни к чему. Родители с их посменной работой на заводе новости слушают, когда в первую смену, да и то потихоньку, а в этот день отец еще с ночной не вернулся, мама во вторую, ее вовсе не будили. Когда четыре поколения помещаются в трехкомнатной хрущевке, межличностное напряжение достигает высоких значений – шестьсот вольт, не меньше. Тут не дай Бог какой раздражитель запустить – полыхнет из искры пламя. Греха не оберешься, как говорит бабуся. Кое-как Саша собрался, чаю выпил, не брякнув ложечкой о стакан. Сдал по пути сына в сад, втиснулся в автобус, «вылез» на своей остановке, полутемными коридорами дотопал до каморки факультетского комитета комсомола, а тут мы толпимся, возбужденные, недоспавшие: «Война! Война!». Саша за голову схватился.
Надо сразу сказать, по туристической путевке в Ленинград мы ездили как победители конкурса «Лучшая студенческая группа». Мы не просто победили, мы набрали умопомрачительное количество баллов, не оставив конкурсной комиссии никакого повода для дискуссии. В бесспорные лидеры вывел нас метод Дьякова – Брагина.
Дьяков и Брагин приобрели большой жизненный опыт в рядах Советской Армии. Они поступили в вуз, окончив рабфак после двух лет срочной службы, имея за плечами ПТУ, то есть получив рабочую профессию. Они крепко стояли на ногах. Аналогичный маршрут от школы до политеха проходила добрая половина тогдашних студентов. Но только эти двое сумели сформулировать и воплотить в жизнь собственную технологию успеха на общественном поприще: «Делай что хочешь, трактуй как надо». А всё потому, что им досталась замечательная группа, лучшая в институте. Ну, это потом обнаружилось, а сначала мы даже не были знакомы, пока не поехали на картошку.
В советское время высшее образование поголовно было бесплатным, как сыр в мышеловке. Отрабатывать его приходилось самым причудливым образом и во время учебы, и в течение многих лет после окончания вуза. Получив диплом, ты сразу превращался из потенциального гегемона – рабочего класса – в гнилую, мало оплачиваемую интеллигенцию, даже не класс, а прослойку. Гегемон владел всеми богатствами страны, недрами и средствами производства, и еще закромами, куда ссыпалось всё произведенное крестьянством. В прослойку просачивалось из закромов самое малое. Квартир и автомобилей туда выделяли по минимуму, не говоря о путевках на курорты и прочих льготах. Непостижимым образом интеллигенция исхитрялась заполучить все, что по праву принадлежало гегемону, включая пляжные места на Черноморском побережье Кавказа, модную одежду и дефицитную еду. Неправедным путем добывала она себе блага, а употребляла, если верить советскому кинематографу, не только с вызовом, а даже с претензией на разврат. Вот такая выковалась в Советском Союзе интеллигенция. Они даже обувь не снимали, приходя в дом. У нас в Перми, конечно, снимали, потому что на улицах очень грязно, а в Москве и Ленинграде – нет! Метку такую придумали: если тебе предлагают при входе снять туфли и надеть тапочки, значит, хозяева – фуфло, а если «так пускают» – значит, интеллигентные люди. Что и говорить, все родители хотели отдать своих детей в вузы получать диплом и становиться прослойкой, пусть даже еще пять лет посидят на шее у мамы с папой, не жалко.
Так вот, расплачиваться за будущее процветание начинающие интеллигенты начинали сразу после зачисления на первый курс. До начала обучения им предлагали заняться тяжелой и грязной работой в колхозе. Беда, если вглядеться в ретроспективу, а тогда казалось в порядке вещей. Мы ехали спецэшелонами с вокзала областного центра на юг области. По пути следования вагоны отцепляли, живая сила распределялась по хозяйствам. Развозили нас в обе стороны от железной дороги – кого автобусами, но чаще бортовыми машинами по распутице, не осенней, а всесезонной. Сентябрь в том году выдался на редкость солнечным и сухим. Не весь, а первые недели. Вот в эти две недели мы и управились со своей картошкой.
Сначала дела шли неважно. Разобравшись по двое, вооруженные ведрами первокурсники вяло тащились по борозде за картофелекопалкой, собирая клубни. На второй день копалка встала – выпал из нее пьяный тракторист. Вот тут и подоспели со своими идеями Дьяков с Брагиным. Заменили тракториста толковым студентом, распределили всю рабочую силу по-новому: одни собирают клубни, другие таскают ведра, третьи грузят мешки на машину. Водитель попался на удивление трезвый, а то заменили бы и его: среди бывших рабфаковцев нашлись люди любой квалификации. Конвейер получился потогонный, под стать тому самому Форду. Студентки – вчерашние школьницы – падали в обеденный перерыв на землю, не имея сил добраться до столовой. Вечером засыпали над тарелкой, никаких танцев-гуляний: штурм, штурм, штурм. И не роптали! На четырнадцатый день в деревню, где трудилась передовая группа, приехали представители деканата, профсоюза и комитета ВЛКСМ. Просили помочь отстающим. Не то чтобы просили, а сказали: «Надо».
Ребята, видевшие уже край своей делянки, скисли: стоило кишки рвать, чтобы потом за других вкалывать? И ведь не скажешь «нет» самому декану, не успев до первой сессии доучиться!
Дьяков, он уже стал старостой, посовещался с Брагиным и согласился выделить на один день одну бригаду для передачи опыта организации труда.
– Если отстающие хотят давать результат, пусть научатся и дадут, а если нет, мы за них работать не станем, – обосновал Дьяков свою позицию.
Брагин его поддержал. Представители, курирующие «сельский семестр», согласились. На пятнадцатый день, работая в меньшем составе, группа закончила уборку картофеля на выделенном для нее поле и утром следующего дня отбыла в областной центр. С вечера моросил первый дождичек. До станции ребят подбросил тот самый трезвый водитель, что отстоял с ними картофельную вахту. Он уважал студентов, показавших класс на уборочной, заработал с ними весомые премиальные, был очень доволен и за проезд денег не взял, разве только на бензин самую малость.
Заработанных на картошке денег каждому хватило на билет до города и на пару пирожков в буфете. Наряды студентам в колхозе закрывали по минимальному тарифу: считай бесплатная рабсила. А они и довольны, что вовремя смылись. Когда пирожки доедали, с неба сыпалась уже первая снежная крупка. Кончился сентябрь солнечный, начался нормальный, уральский. Дьяков с Брагиным провели операцию «картошка» с минимальными потерями, заработав авторитет на всю оставшуюся жизнь, по крайней мере студенческую.
По итогам битвы за урожай всем стало ясно, что на факультет пришла особенная группа. За высокие производственные показатели нам дали много-много баллов и большой пирог с повидлом. Дьякова пригласили работать в профком, Брагина – в институтский комитет комсомола. Остальных выдающихся первокурсников растащили по разным институциям, которых в вузе оказалось больше чем достаточно: комитет ВЛКСМ факультета, бюро ВЛКСМ специальности, столько же профкомов, штаб стройотряда, студклуб, турклуб, редакция стенгазеты, народная дружина, студсовет общежития… На двадцать пять человек получилось больше двадцати «портфелей». Каждый «портфель» приносил в копилку группы баллы, которые посредством умножения на весовые коэффициенты превращались в очки. Очки, в свою очередь, участвовали в распределении стипендий.
Первую сессию группа сдала хорошо. Учились все вместе. «Школьники» – те, что поступили сразу после выпускного, – подтягивали рабфаковцев по математике. В это время как раз происходила реформа учебной программы. «Школьники» легко управлялись с интегралами-дифференциалами, о которых рабфаковцы, окончившие школу три-четыре года назад, не слыхали. Аналогичная беда с химией, а с иностранными языками провал обнаружился у деревенских. Им порой вообще не преподавали язык за неимением учителя, в аттестат оценку ставили так, навскидку: не портить же человеку жизнь только за то, что он в деревне родился-рос?! Сокурсники их «подтягивали» до уровня требований на зачет. Так вот, сессию все сдали хорошо, с минимальным количеством троек и одиночным хвостом у Вовы Маслова, который на «картошку» не ездил, а мотался с институтским вокально-инструментальным ансамблем (ВИА!) по тем же деревням, где трудились студенты, но до своей замечательной группы не доехал – она раньше всё убрала и сорвалась. Артисты же культурно обслуживали свой маршрут до последнего гнилого клубня и нахлебались прелестей уральской осени. «Испили чащу жидких грязей», как выразился самодеятельный поэт в факультетской стенгазете «Резонанс». Картошку в поле Вова Маслов с нами не собирал и авторитета не нажил. Товарищи по студенческой группе Маслова недооценивали. Полагали, что на гитаре бренчать – не мешки ворочать, ерунда какая-то.
Вовин хвост удалось обрубить до каникул. Группа со стопроцентной успеваемостью по итогам семестра набрала запредельное количество очков. На двадцать пять человек пришлось по очкам двадцать восемь стипендий. Это не считая производственных. Двое наших учились по направлению предприятий, им стипендию выплачивал трудовой коллектив. Лишнее, конечно, отдали, но сам факт каков! Опять поползли по факультету и дальше, по институту, слухи про вундеркиндов, удивительным образом скопившихся в одном не самом лучшем месте. Не самом лучшем – потому что специальность наша на факультете считалась, как бы это обозначить… мужицкой, простецкой. Ни всесоюзного распределения не обещала, ни прорыва в научном поиске вокруг цифровых технологий. Одни лишь двигатели да системы аналогового управления. Ну и что? Мы уже почувствовали вкус победы с привкусом славы. Он и пьянил, и вдохновлял.
– Главное теперь – не потерять темпа, – говорил сметливый Дьяков.
Говорил он в манере заговорщика, сутулясь и слегка наклоняя голову, что создавало настроение приватности; негромко, будто по секрету выдавая информацию, только для своих. При этом Дьяков делал короткие движения рукой, прижатой к туловищу, будто нарубал колбасу.
Брагин стоял рядом и улыбался. Невысокий, ладный, будто выпеченный только что кулич, он махал ресницами, играл ямочками на щечках. Не парень, а картинка. Брагин генерировал идеи, Дьяков нес их в массы. Хотя, пожалуй, Дьяков тоже генерировал, а Брагин нес – когда как.
– Пригласил девушку в кино, так позови с собой товарищей, – объяснял Дьяков незадачливому Кривощипову, как работает принцип «Делай что хочешь, трактуй как надо». – Вместе сидеть необязательно. Иди хоть на последний ряд целоваться. Но за сюжетом следи, не теряй нить. А после кино соберитесь и обсудите содержание. Напишите отчет, билеты приложите как доказательство, что ходили на один сеанс, в один день. Считай организовал культпоход. Тебе балл как организатору, товарищам – как участникам, и группе очки набегают в зависимости от количества участников.
– Можно еще у других людей билеты для отчета попросить? – сообразил обмишурившийся Кривощипов, бессмысленно, то есть безочково, сходивший в кино с девушкой из другого вуза.
– Это будет подлог, – вступил в разговор Брагин. Он поморщился, досадуя, как неловко Дьяков объясняет тонкие вещи.
– Один-два можно, – разрешил Дьяков. – Но с условием: на обсуждение пусть придет кто-то дополнительно, по числу билетов, чтобы получить представление, про что фильм. Нам дутые отчеты не нужны.
– Нужна полнота жизни, интерес, процесс, – добавил Брагин.
– А в цирк?
–?!
– В цирк так же ходить, коллективно? – спросила я.
– Зачем же? – рассудительный Брагин помедлил с ответом, но все же нашелся: – Из всех искусств важнейшим для нас является кино.
– Это не полная цитата, – настаивала я. – Ленин писал «кино и цирк».
Брагин смутился. На следующий день он, порывшись в первоисточнике, цирк отверг на том основании, что у Ленина есть оговорка. Вождь говорил о стране с чудовищной безграмотностью. А мы все же как-то ее преодолели, в вузе учимся. Поэтому Брагин цирк отверг, но не окончательно. Если там какая-то патриотическая тематика, то можно рассмотреть и цирк в качестве общественной активности.
После первой сессии самые крутые студенты нашей группы собрались в лыжный турпоход. Интерес, процесс, удовольствие от полноты жизни – всё вместе. Одна загвоздка: на все каникулы ударили морозы. А позже выходить, после морозов – значит, пропустить занятия. Комсорг группы под диктовку Дьякова написала обращение в деканат и комитет ВЛКСМ с просьбой освободить от занятий студентов (далее следовал перечень) в связи с тем, что они участвуют в лыжном пробеге по маршруту (описание маршрута) под девизом «Решения XXV съезд КПСС – в жизнь!». Стартовать пробег должен ровно в те же даты, что и съезд, состоявшийся два года назад, 24 февраля, а финишировать 5 марта, в день окончания съезда. Разумеется, деканат не отказал. В копилку группы накапали баллы, сразу же превратившиеся в очки. Публикация отчета о «пробеге» в институтской многотиражке и фотостенд в общежитии принесли еще некоторое количество плюсов.
Отдельным долгоиграющим источником галочек в отчеты стало изучение Конституции СССР. Принимали ее помпезно 7 октября 1977 года с факельным шествием молодежи по центральному проспекту до главной площади. Дождь лил как из ведра, пакля в консервных банках, приколоченных к деревянным палкам, нещадно коптила. Но весело-то как! Митинг! После, когда наш «Марш Конституции» показали по телеку, папа сказал: ему это что-то напоминает. Мама всполошилась, буквально заткнула ему рот, не дала договорить. Я подумала, папа припомнил что-то сексуальное. Секс в нашей семье был засекречен лучше, чем ядерная программа в США. Ну да, согласна, шествие оказало сильное возбуждающее воздействие. Ленка, наш комсорг, в тот вечер в общаге как раз и переспала с Брагиным. А мне-то чего опасаться? Я дома живу. Прошло много лет, прежде чем я догадалась. Папа углядел намек на гитлеровские факельные парады. А это «политика», вещь настолько опасная, что я даже не знала о ее существовании. «Политика» для советского человека в то время была опаснее секса, она проявлялась лишь в самом облегченном формате – в виде анекдотов, да и то с обязательным предупреждением: тсс, только для своих!
Конституцию, которую встретили факельным шествием, следовало изучать. Наши ребята в общежитии как раздобудут пива, так соберутся у кого-нибудь в комнате и сидят, а после пишут отчет, что Конституцию изучили, статью такую-то. Потом уж и про отчеты забыли, а приглашение к выпивке до конца института шифровали под Конституцию.
Только музыкант Вова Маслов выпадал из процесса. Он даже в общежитии переселился от наших к своим коллегам из ВИА, и пиво за Конституцию не пил, и называл нашу гонку за очками циничной. А сам-то на себя посмотрел бы. Поет на иностранном языке. Коллоквиум завалил. Еле до сессии его допустили. На первомайской демонстрации нести портрет члена политбюро отказался. Зачет по общественно-политической практике сдал на тройку. У всех «отлично», у него – кое-как. Не мог рассказать, чем МПЛА отличается от УНИТА и на чьей стороне СССР помогает Анголе вести войну. Пустяковина же! «МПЛА – партия труда» – формулировка от зубов отскакивает, УНИТА – все равно что унитаз, неужели трудно уловить аналогию? По отчету группы тоже плавал, ни один фильм из тех, что значились как культпоходы, он не посмотрел. Явный отщепенец. На втором курсе он за «хвосты», оставшиеся с первого, лишился стипендии. Потянул Вова вниз все наши показатели. После ноябрьских, когда он не явился на демонстрацию, мы на комсомольском собрании выдвинули ультиматум: либо исправляешься, либо до свидания – выходим с ходатайством об исключении из комсомола. А дальше одна дорога – на вылет из вуза. Маслов исправляться не захотел, назвал нас «очкозависимым муравейником с обобществленным сознанием».
Его отчисление никак не сказалось на наших показателях, даже наоборот, сказали: способность очиститься от чуждых примесей – признак сильного общественного организма. Именно так написали в многотиражке про отчисление Вовы Маслова, от которого отказалась группа. Еще и других призвали воспользоваться нашим примером. В конце ноября, когда подвели итоги соревнования, оказалось, что мы лучшие, и после сессии поехали в Ленинград на все каникулы.
Но до того случился большой конфуз. Восемь человек не сдали экзамен по диалектическому материализму. Было бы одиннадцать, да трое, сходив на переэкзаменовку, дотянулись до «удовлетворительно». При всей идеологической состоятельности на практике нашим ребятам не давалась теория – философия марксизма. Я легко взяла свой «отл» и реально не понимала, в чем дело. Предмет простейший. Это не теория поля, не сопромат, не высшая математика. Есть набор терминов, знай переставляй – успех обеспечен. Ребята и учили термины, и переставляли, но как только преподаватель Элеонора Витальевна Чеснокович формулировала дополнительный вопрос, все построения рушились. Наши двоечники просто не понимали смысла сказанного ею. Вот, к примеру, гносеологические корни марксизма. Что за беда? А Дьяков спотыкался о «корни» и падал ниц под грузом учения, которое «всесильно, потому что верно». Брагин валился на законах диалектики. «Переход количества в качество» он еще как-то осиливал, представляя, как, переспав с большим количеством девиц, найдет в итоге самую качественную, чтобы честно жениться, но закон «отрицания отрицания» ставил его в тупик. Какое может быть развитие, если всё отрицать?
С восемью двойками наша могучая группа падала с возведенного под ней пьедестала в самый низ факультетского списка. Брагин с Дьяковым, уже мотавшие кандидатский стаж в КПСС, теряли шанс на вступление в партию через вуз. Это очень плохо. На предприятии инженеру, чтобы в партию вступить, надо было сагитировать на вступление пять, а то и семь рабочих. Потому что в 1976 году в КПСС, партии гегемонов, уже скопилось слишком много служащих, почти 45%. Рабочих осталось только 40%. Пора было менять ситуацию за счет привлечения рабочих. Где их взять? Только нагрузкой к служащим затаскивать в ряды. Карьера без партбилета выходила бы половинчатая, даже если напирать на профсоюзную линию. Дьяков с Брагиным про это знали и стремились вступить в вузе. Пока из Ленинграда ехали, обсуждали, на чем дальше очки зарабатывать, чтобы в лидерах удержаться, да как быть со стипендиями при текущем неутешительном раскладе. Иные уже по два захода на пересдачу диамата сделали, а без толку. И вот, как подарок судьбы, как ответ на всё и за всё – вероломная агрессия Китая.
О «лицемерной политике Пекина» советские газеты писали много. Еще 30 января в «Правде» вышла целая подборка. Начиналось с того, что в провинции Хоанглиеншон китайские военные вторглись на сопредельную территорию и получили отпор вьетнамских пограничников. В то же время американский еженедельник «Ньюсуик» (ТАСС на него ссылается) сообщил, что Китай сосредоточил вдоль границы с Вьетнамом от 80 до 120 тысяч солдат и эскадрильи военных самолетов. Там же некий «эксперт Госдепартамента США» выразил обеспокоенность тем, что вторжение во Вьетнам произойдет сразу после визита Дэн Сяопина в США, и это будет выглядеть, будто Китай заручился поддержкой Штатов. А визит состоялся, зам премьера Госсовета КНР встретился с президентом Картером, причем пресс-секретарь Белого дома отказался сообщить журналистам подробности переговоров. Так что читателю «Правды» все стало ясно. Если полистать прессу тех дней, нельзя не почувствовать, какая напряженность нагнеталась в мире. Хуже, чем у нашего комсомольского вожака в хрущевке, когда утром кто-нибудь включит громко радио. Друг за другом шли неприятности в Тегеране, Бейруте, в Камбодже… нет, в Камбодже наоборот, жизнь налаживалась. Но мы весь январь сдавали сессию, а потом ушли на каникулы, политинформации не проводили, сами газет не читали – и упустили нить событий.
Комсомольский секретарь Саша успокоился, когда понял, что мы не собираемся выезжать во Вьетнам на место боев. Мы хотим ударить по китайской военщине каким-нибудь звонким комсомольским почином.
– Макулатуру собрать, что ли? – догадался Саша.
Он обещал подумать, посоветоваться со старшими товарищами, потому что никаких указаний сверху об инициации починов снизу еще не поступало. Только 20 февраля газеты опубликовали заявление Советского правительства в связи с вторжением вооруженных сил Китая на территорию Вьетнама. Агрессия, как поясняло Советское правительство, вызвана желанием Китая наказать Вьетнам за то, что народ Кампучии «сбросил кровавый палаческий режим Пол Пота». Там же, в заявлении, мы прочитали, что агрессор потерпит вскоре позорное поражение. Вот этим «скоро» очень обеспокоились. Надо успеть внести свою лепту, пока Китай еще воюет. Но комитет комсомола молчал. А газеты, пусть и не на первых полосах, продолжали освещать события. Буквально все уже высказались в поддержку Вьетнама, от Гаваны до Будапешта не осталось сомневающихся в том, что все будет хорошо, наше дело правое, Вьетнам победит.
22 февраля «Правда» сообщила, что накануне братский народ положил убитыми полторы тысячи захватчиков. И мы не выдержали. Поехали в строящийся на далекой окраине студгородок, получили ломы, лопаты, ведра, метлы и убрали мусор на втором этаже будущего учебного корпуса. Дьяков договорился с каким-то завхозом или прорабом, чтобы выделил нам фронт работ. Убрав мусор, мы еще какую-то траншею раскопали, для укладки кабеля. Кабель нам не доверили, а не очень-то и хотелось. Устали.
Побросав инвентарь в кладовку, мы вполне удовлетворенные разошлись по домам. Только двое поехали ко мне проявлять пленку и печатать фотографии. У нас в квартире санузел раздельный – хоть всю ночь сиди в ванной с красным фонарем. Просидели. К обеду следующего дня на стенде факультетской стенгазеты уже висел репортаж о вчерашнем событии: лучшая группа института отработала субботник на стройке в фонд помощи сражающемуся Вьетнаму. Получилось в тему, как раз отмечали День Советской армии и флота. «Репортаж» продержался на стенде до конца недели, а потом исчез. Никто в институте почин не поддержал. Про захватническую войну Китая с Вьетнамом исправно писали в «Военно-политическом обозрении», в разделе «Мир. Хроника. Проблемы», «Сегодня в мире» и прочих специальных рубриках. Однако война маленького братского народа с огромным чуждым народом терялась на фоне прочих тревожных событий. Советский Союз глядел на нее вполглаза, откликаясь периодически бодрыми заголовками типа «Вьетнамский урок агрессору». Обозреватели то и дело подлавливали какую-нибудь капиталистическую страну на двурушничестве, на «поощрении агрессора», писали даже о нарушении прав человека в самом Китае. Кажется, словосочетание «права человека» в тот год ни по какому поводу больше не упоминалось.
В апреле Дьяков с Брагиным стали членами КПСС. Дьяков перестал волноваться за карьеру и стал жениться, к осени с этой задачей справился, да так удачно – выбил себе с женой отдельную комнату в общаге. Брагин возглавил стройотрядовский штаб – и тоже удачно. В том же году его выбрали депутатом горсовета по квоте для студентов. Редкая, надо сказать, квота.
В нашей группе забыли про вьетнамо-китайский конфликт раз и навсегда еще до конца марта. Мы и не знали, что Вова Маслов, которого сразу после отчисления из вуза призвали в армию, продолжал вносить свою лепту в дело мира во всем мире, и Юго-Восточной Азии в частности.
Служить ему выпало в Монголии, в танковой части, дислоцированной возле Улан-Батора. Каждый раз, когда через столицу проходил поезд Москва – Пекин, из части выезжали танки и демонстративно двигались на юго-восток вдоль железной дороги под настороженными взглядами пассажиров. Через три-четыре километра механизированная колонна терялась в степи, чтобы скрытно вернуться «домой». Считалось, что таким образом удастся создать впечатление, будто на севере Китая – там, где он граничит с Монголией, – копится мощная танковая группировка. Маневры возле Улан-Батора продолжались до тех пор, пока конфликт с Вьетнамом не был исчерпан. Выходит, наша студенческая группа внесла реальный вклад в дело помощи братскому народу. Пусть не вся группа, а только отщепенец Вова Маслов, но ведь это ж мы его туда отправили.
Пермь – Воронеж – Пермь
На проходной завода «Сигнал» в городе Воронеже я набрала четырехзначный внутренний номер телефона, записанный карандашом на обороте командировочного удостоверения. Шмыга сам писал: мелконько, хорошим, но слегка съезжающим в конце строчки почерком, похожим на чертежный шрифт. «Профессию не пропьешь», – обычно говорил Сан Саныч Шмыга в ответ на очередной комплимент его манере письма. По звонку явился веселый дядька, я даже подумала, что он выпивши: на нашем заводе трезвые такими веселыми на работу не ходят. Увидев меня, он еще больше развеселился и сказал, подхохатывая и потирая руки:
– Ага! Так вот они какие, пермячки!
Я подумала, что он принял меня за коми-пермячку и хочет потрогать как человеческую диковинку. Выставила вперед руку, защищаясь, стала объяснять, что пермячки вовсе не такие, что они выглядят иначе.
– Ты ж к нам из Перми приехала? – дядька отпрянул, повинуясь моему жесту.
– Да.
– Значит, пермячка.
– Ну, так-то да, а по национальности я русская, вот в паспорте написано.
В июне 1983 года в моем паспорте гражданина СССР действительно указана была национальность. Дядька взял паспорт, выписал мне пропуск и привел в отдел то ли снабжения, то ли, наоборот, сбыта, поскольку им ведь предстояло сбыть мне свою продукцию. В экономике я совсем не разбиралась, мои мозги автоматически выключались и сворачивались, как пуганый еж, если им предлагали освоить что-нибудь экономическое. У меня в дипломной работе раздел «Экономика» занимал всего три с половиной странички, так из-за этих трех страничек я чуть не поседела.
В отделе, куда привел меня дядька, ждали заранее обрадованные люди. Они стали меня рассматривать, приговаривая то же самое:
– Так вот они какие, пермячки! Ну-ка, ну-ка, повернись, красавица!
Бесплатный фрагмент закончился.