Ты указываешь мне на природу и говоришь: «И тут красота». Конечно, во всем красота, даже и в твоем носе красота, да за всякою красотой не угоняешься.
Но такое ли это слово «счастье», которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать друг другу руки? Не эгоистическое ли, я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?
«Кто отдался весь.. весь... весь... [своей мечте] тому горя мало, тот уж ни за что не отвечает. Не я хочу: то хочет.»
«[...] чтобы сблизиться с человеком - нужно хотя бы однажды побеседовать с ним с глазу на глаз.»
- Вы красноречивы, как Пифагор, - заметил Шубин, - но знаете ли, что бы я вам присоветовал?
- Что?
- Когда Августина Христиановна возвратится... вы понимаете меня?
- Ну да; что же?
- Когда вы её увидите... Вы следите за развитием моей мысли?
- Ну да, да.
- Попробуйте её побить: что из этого выйдет?
Жены не идут на войну.
У меня здесь мать, отец, семья, Разве я не люблю их? Нет, я не люблю их так, как бы хотелось любить. Мне страшно вымолвить это, но это правда. Может быть, я большая грешница; может быть, оттого мне так грустно, оттого мне нет покоя. Какая-то рука лежит на мне и давит меня. Точно я в тюрьме, и вот-вот сейчас на меня повалятся стены. Отчего же другие этого не чувствуют? Кого же я буду любить, если я к своим холодна? Видно, папенька прав: он упрекает меня, что я люблю одних собак да кошек. Надо об этом подумать. Я мало молюсь; надо молиться… А кажется, я бы умела любить!
неужели это правда, неужели же я все с собой вожусь, когда рядом живет такая душа? И знать, что никогда не проникнешь в эту душу, никогда не будешь ведать, отчего она грустит, отчего она радуется, что в ней бродит, чего ей хочется, куда она идет…
Я бы не рассердился, говорит, если б вы не поклонились, но зачем отворачиваться?
мне кажется, поставить себя номером вторым – все назначение нашей жизни.