– Пожалуйста, господа. Тут вот, правда, наверху чуток пены. Но сами понимаете, свежее, играет, – он сделал быстрое движение, ногтем мизинца ткнул в горлышко канистры и подобострастно посмотрел мне в глаза.
Я накинул свою фуфайку, щелчком снял резинку, аккуратно отсчитал необходимую сумму, не взял сдачу и, небрежно подхватив канистры, пошел на выход.
– Всего хорошего вам, господа. Хорошо отдохнуть. Заходите еще, – бармен улыбался и кланялся нам вслед.
В памяти его, вероятно, теперь к коллекции образов платежеспособных клиентов, новым русским в черном, чиновникам в костюмах и блатным в наколках добавился еще один вариант – человек в телогрейке.
«Я не мизантроп, но… Впрочем, скорее всего, и нет этой коллекции, потому что нет у таких людей в голове жесткого диска для хранения информации, нет постоянной памяти, а только оперативная, объемом минут десять», – подумал я цинично уже на морозном воздухе, подходя к машине.
13—20 декабря 2011 г.
На Волгоградском нефтеперерабатывающем заводе в начале девяностых годов я наблюдал такую картину. Эстакада налива дизельного топлива: железнодорожные пути идут стальными стрелами к огромной ржавой конструкции из хитросплетений труб, узлов металла, лестничных маршей. Лето. Солнце в зените. Стоит обычная для этих мест жара, просто шкварчит кругом, кузнечики в высохшей до саксаульного, почти сакрального состояния траве бодро стрекочут. Густо пахнет разогретым гудроном, машинным маслом – чем-то в этом роде. Я исполняю обязанности менеджера по экспорту и должен забрать в здании операторной документы на вагоны у работников эстакады налива. Заводчане называют их обычно кратко, сочно и ласково – «наливщицы». Подъезжаю по разбитой временем и колесами бетонной полосе на вишневой «Ниве». Уже издалека присматриваясь к эстакаде, начинаю понимать, что там происходит нечто интересное, необычное. По крайней мере, таких технологий я до сих пор не видел нигде и никогда. На погрузке стоят парами шестнадцать бочек, шестнадцать покрытых разномастными грязными потеками вагон-цистерн. В горловины опущены наливные трубы (диаметром, вероятно, в локоть), и из каждой с напором пожарного брандспойта хлещет дизтопливо. Летнее дизельное топливо цвета топаза. Все цистерны переполнены, дизель голубоватыми волнами стекает по лоснящимся бокам вагонов. Вокруг эстакады набралось ароматное озеро. Мне с трудом удается найти проход к домику операторной, пока он еще не стал островом. Поднимаюсь по металлической ржавой лестнице с оторванными перилами и распахиваю дверь. Около замызганного хромого стола сидят три «икряные» (как любил говорить мой водитель Коробкин) «наливщицы» в косынках и дуют чай. Как водится, бутерброды с колбасой, яйца, помидоры, огурцы – в общем, хлебосол на газетках.
Я сдержанно и как бы стесняясь своего дилетантства, юности:
– Привет, девчата. Может, я чего-то не понимаю… Вы там что, вагоны промываете?
Трапеза прекращается: застывшие взгляды, оцепеневшие руки. Практически финальная сцена из гоголевского «Ревизора». В наступившей тишине едва слышно, как где-то в отдалении известно что льется и журчит. «Наливщицы» всплескивают руками и подскакивают. Раздается специфичный женский мат – взаимные оценки поступка в негативном ключе.
Судя по их словам, бригада у них тут собралась – сборище животных и инвалидов. Как перепуганные кошки, они срываются с мест и, перепрыгивая с кочки на кочку, чтоб не замочить ноги в дизельном озере, бегут закрывать вентили на трубопроводе. Забыли.
Время от времени мы очень эмоционально переживаем маразм, случающийся в нашем мире, и волнуемся, волнуемся, волнуемся, затем взрываясь уже по любому поводу. Почему? Технологии осложняют нашу жизнь и придают ей динамизма. Как быть? Спустя двадцать лет выслушав этот рассказ, один мой знакомый профессор (или доцент) философии дал совет, что в таких ситуациях «нужно уделять больше внимания развитию личной компетентности в области профессиональных коммуникаций, риторики и культуры общения». Я думаю, сегодня моими «наливщицами» этот совет был бы воспринят благосклонно – минимум, как приглашение к вечере. Но где теперь этот стол, бутерброды и чай, лестница и озеро топлива, кузнечики и сакральный мир?
Июль 2010 – март 2020 гг.
Летом 2008 года мой шеф, никогда ранее не имеющий отношения к строительству, вдруг решил открыть строительный бизнес и по рекомендации главного бухгалтера принял на работу руководителя нового направления. Это был полный, почти лысый, с кудрявыми рыжими остатками былой роскоши на затылке, улыбчивый мужчина лет пятидесяти. При первой встрече он осторожно протянул пухлую розовую ладонь для мягкого рукопожатия и с каким-то детским выражением на лице представился:
– Очень приятно! Володя!
На первый взгляд мне почему-то показалось, что Володя не может быть тем человеком, который соберет команду и построит дом. Мои сомнения появились в тот день, когда однажды он в ожидании шефа перед совещанием решил скоротать время и зашел в мой кабинет. Налив чашку зеленого чая, хрустя сушками и шумно прихлебывая, он неожиданно разоткровенничался и поведал мне следующую историю:
– Я нефтяник со стажем. Тертый калач. А тертый калач в любом деле справится. Да. Нефтебаза – это не просто так. Это прежде всего техника безопасности. В девяносто пятом году я работал директором нефтебазы. Нефтебаза маленькая была, при каком-то раньше автобусном парке фунциклировала. Потом ее, как говорится, директор прихватизировал и продал какому-то малиновому пиджаку. Ерундовая нефтебазка. Так себе. Всего-то там можно было одновременно пару вагонов слить да один бензовоз налить. Раньше еще и колонки две были, чтоб могли через пистолет автобусы и машины заправляться. Но после того как новый русский купил базу, приказал демонтировать колонки. Сказал – чтобы воровства не было. Боком, конечно, это ему вышло потом. Лучше бы оставил. Но кто его знает, как будущее сложится. Думал, чтоб воровства не было. Думал, как лучше. А получилось как всегда. Хотя если все правила соблюдать, особенно пожарной безопасности правила, то все бы и хорошо было. Хотя и тут кто его знает? У меня вон один знакомый на заднем дворе нефтебазы шашлыки жарил с сотрудниками, и ничего. Хорошо, собака, умел приготовить. Он бывший афганец, говорит, что талибы научили его из барана готовить. В ста шагах емкости с бензином, а они собрались и отметили день нефтяника. Водка, шашлык, арбузы. И жены пришли, и дети. В общем, так. И ничего. Попили, поели, сплясали и разошлись. Ничего не случилось. Так что тут и судьба, видно, иногда руку прикладывает. Мне кажется. Не об этом речь. В те годы ездил я на «Тойота Камри». Купил бэушную, трехлетку, хорошая тачка. Остановился перед зданием управления базы, смотрю – лампочка топливного датчика горит, а когда она загорелась, не видел, может, бензина осталось всего ничего. Думаю, не буду делать так, чтобы бензонасос воздух прохватил. Вдруг там бензина на один чих осталось. Говорят, если бензонасос хватанет воздуха, может и заклинить. Не знай, отремонтируют, не знай, нет. А новый бензонасос стоит баксов триста. На фиг мне такой геморрой. Не буду. Заглушу. Попрошу оператора набрать канистру и потом аккуратно через вороночку залью. С тем вышел из машины, пошел планерку проводить. Поделал все дела быстренько, документы подписал и говорю оператору. Здоровый рыжий детина работал на базе у меня. Говорю: «Вась, сходи-ка ты в насосную, плесни девяносто пятого». А он мне: «Неохота руки пачкать». Я, говорит, ночную смену уже сдал, помылся, в чистое оделся. Не. Спросил я его, где сменщик. Он мне: «Вон бензовоз льет». Выглянул я в окошко – и правда. Вот удача. Бензовоз как раз закончил заливаться, подъехал к воротам, наливщик уже слез с эстакады и идет в операторную. Я к нему с канистрочкой. И до чего народ тогда вредный подобрался! Петька, молодой наливщик, мне: не хочу идти в насосную, давай, говорит, налью тебе с бензовоза. А бензовоз тот, только что под завязку залитый девяносто пятым, стоит около нас, на выезде у ворот. Только, говорит он, двадцать литров он не даст, а вот бутылку литров пять нальет, щас принесу. И не успел я глазом моргнуть, как он мою алюминиевую канистру отставляет, вытаскивает из-под лавки, что стоит около здания управления, пластиковую пятилитровую белую и бежит к бензовозчику. Договорился о чем-то. Водитель вылез, торопится, опаздывает, видно. Плюс тут еще все одно к одному – бензовоз его какой-то старенький был. Такие еще «рюмкой» называют. Берет тонны полторы или две. На базе «ГАЗона» стоит зеленая бочка, сверху люк для налива, сзади труба со шлангом для слива, снизу какой-то крантик приварен. Вот и говорит водила оператору: «Лезь под бочку, открывай крантик, тока быстро, а то я опаздываю». Петька ставит канистру на землю и начинает вертеть кран под пузом бензовоза. Я смотрю и чувствую – что-то не так. Канистра-то пластиковая! Нельзя в нее по технике безопасности наливать, может статическое электричество в ней образоваться, и проскочить может искра. Если мы солярку льем, да и хер бы с ним. Ей все равно, ее только открытым огнем поджечь можно. А вот с бензином так нельзя. Почему, например, заземление делают и все, что с бензином контакт имеет при наливе или сливе, трущееся, что ударить может, делается из металла, который при ударе не высечет искру? Именно поэтому. Гляжу я на него и говорю: «Петь. А Петь. Слышь. Не надо. Пластик ведь». А он мне: «Не ссыте, товарищ директор. Все будет в порядке». И откручивает. Брызнула струя, и как пыхнет от канистры! Не знаю, как успел оператор отскочить. Закон подлости, как говорится. Канистра вспыхнула факелом, перевернулась и разлилась. Лужа под бензовозом горит. Оператор глаза вытаращил. Водила орет отборным матом, срывается с места, ищет в кабине огнетушитель. Раз его ручку дернул, а он пшик! – белую струйку спустил и все, кончил. Пустой или просрочен был. Петька, дурень, вместо того чтобы схватить лопату с пожарного щита и песочком посыпать… Оно бы все, может, и обошлось тогда. Он в панике хватает ведро с грязной водой, которое уборщица забыла у дверей после утренней уборки, и плескает под бензовоз. Вы когда-нибудь жарили картошку? Сами? Ну, если плеснуть на раскаленную сковороду с маслом водичку? Не пробовали? И не надо. Температура горячего масла выше температуры кипения воды. Капли воды, попадая в масло, вскипают за доли секунды. Превращаются в пар моментально и просто взрываются, разбрызгивая раскаленное масло вокруг. С бензином дело точно так же. Крутизна момента только здесь заключается в том, что он еще и горит. Картину представляете? Петя с размаху вкатывает ведро воды в лужу горящего бензина. Шарах! Все. Бензовоз загорелся. Народ выскочил из управления и видит – горит бензовоз. Полыхает! Еле-еле мы успели скрутить несчастного бензовозчика, который собирался нефтебазовскими огнетушителями гасить бочку. Посмертно стать героем за хозяйское барахло никто не хочет. Все стали разбегаться кто куда. Вызвали, конечно, пожарных. Но было уже поздно. Бензовоз через полминуты взорвался. Ну, короче, сгорела база. Вместе с управлением. Как свечка сгорела. Пожарные приехали уже угольки тушить. Слава богу, никто из работников не сгорел. Вот так, блин, я заправился. Концы потом долго искали – кто виноват, с кого убытки снимать. Ничего так и не нашли. Хозяин в конце дела утешился страховкой. Народ остался без работы. Оператор брови подпалил, отделался испугом. Водила, правда, наверно, выплачивал за бензовоз. Ну, не знаю, он не местный был, пришлый. Может, и его машина была. Может, и не выплачивал. И потом, что это за машина «ГАЗон»? Не бензовоз, а так, как говорится, рюмка. Чего эта старая рюмка может стоить? Копейки. Главное, что все живы и здоровы. Во история. Во сюжет для учебника! А мораль тут простая. Простая мораль. Технику безопасности соблюдать надо. Соблюдать. Придумали ее не просто так. Это я человек везучий, а бывает вон оно что. Не приведи господи, что может случиться.
С этими словами он звонко поставил пустую чашку на блюдце и, подмигнув, добавил:
– Ладно. Пошел я Виталича ловить. Объект строить будем.
Как только его круглая фигура вразвалку скрылась за дверью, я почему-то вспомнил, что наш шеф не имеет привычки что-нибудь страховать. Ну, кроме ОСАГО, конечно, от которого просто не отвертишься.
12 декабря 2011 г.
Свет открылся и закрылся. Что-то с шуршанием, захватив собой поток свежего воздуха снаружи, скользнуло внутрь и затихло. Истертая, грязная, видавшая виды купюра номиналом одна тысяча рублей лежала в пленочном пакетике уголовного дела и мирно спала в ожидании очередного дотошного эксперта, озабоченного следователя или чьих-либо еще заинтересованных рук, когда ее разбудило нежданное вторжение незваного гостя. Тонкопалая женская рука (купюра в тысячу рублей не успела заметить подробности – кольца, морщины, маникюр, браслет) быстро закинула в папку какой-то разноцветный небольшой листок и исчезла так же молниеносно, как и появилась. Тысяча проснулась, вспомнила, где находится, и ей стало грустно, потому что теперь, по всей видимости, ее жизнь, наполненная приключениями, закончится и еще потому, что только здесь, в уголовном деле, ее часто и незаслуженно стали называть пренебрежительными кличками – косарем, косулей, косой, тонной, куском. До этого она встречалась, конечно, со случаями, когда какие-то отморозки называли ее штукой, один раз смешной пузатый человек в мощных роговых очках с хохотом сказал про нее – Ярославль. Но до последнего дела для нее это были экстремумы жаргонных эпитетов. А вот с миром блатарей, предпочитающих погоняла, она никогда так близко не сталкивалась. Ее родное полное имя было одна тысяча рублей. Кратко – просто тысяча. Под закрытой обложкой не было ничего видно, но тысяча чувствовала рядом неопределенное движение, некто дышал, сопел и ворочался, издавая при этом сильный запах свежей секретной краски монетного двора.
– Новичок, – с чувством превосходства подумала старая купюра, но ничего не сказала. Она считала, что нельзя уронить собственное достоинство и снизойти до того, чтобы, учитывая высоты своих лет и опыт, первой начать общение с молодой денежкой. Между тем новичок опять беспокойно зашуршал.
– Эх, молодо-зелено. Все бы им шустрить. Суета. Энергия, – старая купюра продолжала размышлять, но молчала. Правда, сон полностью улетучился, и ей уже самой хотелось поинтересоваться, кто и почему оказался в ее папке (а она могла считать эту папку своей, поскольку была единственным денежным знаком, приобщенным к делу). Некто засопел и громко чихнул.
– Будьте здоровы, – вырвалось у тысячной купюры, и она сначала пожалела о несдержанности, но потом подумала, что в принципе правила вежливости есть правила вежливости, а кроме того, весьма вероятно, новичок даже не догадывался до сего момента о чьем-либо присутствии вообще.
– Спасибо, – ответил тоненький голосок, и еще сильнее запахло краской монетного двора.
– Давайте знакомиться, – хриплым прокуренным тембром пробубнила старая купюра. – Я – тысяча. Одна тысяча рублей. Образца одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года.
– А я двести рублей, – ответил новичок.
– Шутки ваши плоские, как и вы сами, – тысяча обиделась. – Такого достоинства не бывает.
– Я новая. Нас начали выпускать с октября семнадцатого. Я в первых партиях. Смотрите, – незнакомая банкнота повернулась так, чтобы пробивающий в узкую боковую щель свет солнечный луч немного попал на нее.
– Ого! – воскликнула тысяча. – Вы и правда настоящая! И вы так похожи на иностранку!
– Да?
– Да. Да. Поверьте, – старая купюра закашлялась. – Нет. До доллара вам, конечно, далеко. Я не могу. Это уж было бы слишком нагло. Сравнить вас, провинциала, с настоящим американцем. Но честное слово, если бы я не умела читать, то подумала бы, что вы из семьи евро. Вы просто красавица.
– Спасибо, – ответила молодая двухсотрублевка.
– Вообще-то, я патриотка. Но сами понимаете, какие весовые категории у доллара и, простите, у нас, старых добрых рублей, – добавила тысяча, поясняя свое политическое кредо. – А что на вас там нарисовали? Столбы какие-то? Утки летают, вижу, по вам… по вас… неважно. Утки нарисованы зачем? – спросила тысяча.
– Это город есть такой. Город на море. Короче, порт. В городе стоит памятник затопленным кораблям. Волны видите? Вот море и памятник и нарисовали на мне, – пояснила двухсотрублевка.
– А кто затопил корабли? – сурово спросила тысяча.
– Не знаю. Говорят, что большевики. Сто лет тому назад, – продолжала двухсотрублевка. – Кстати, на моем обороте тоже колонны. Смешно, но вот такая я вся колосистая.
Новенькая купюра попыталась перевернуться, но у нее ничего из этой затеи не вышло, и она вздохнула:
– Тесно, не получается. Я тогда расскажу. На обороте тоже памятник, но древний, с колоннами, и вход каменный. Город был такой, древний греческий торговый город. Над входом написано название города, – добавила двухсотрублевка. – Но это название не того древнего города, а название нового города, где сейчас эти древние развалины стоят. Больше я ничего не знаю. А вы? Вы можете рассказать о себе? Что за дядька в круглой шапке нарисован?
– Это не дядька, а царь, – фыркнула тысяча. – Эх ты! Темнота!
– Извините, не знала, – прошептала смущенно молодая купюра, и на ней, казалось, еще острее проступил зеленый цвет.
– Царь был такой. Русский царь. Теперь город так называется. Его именем, – возмущенно сказала тысяча, но заметив, что собеседник совсем забился в смущении и молчит, смягчилась. – Ладно. Понимаю. Молодая ты. Ничего не видела чисто по жизни.
– Да. Мне от роду всего пара месяцев. Вы уж извините, не хотела. Я тут случайно, – ответила двухсотрублевка.
– Вот именно, расскажи мне лучше о том, как ты сюда попала. В этой папке случайных денег быть не может, – тысяча вздохнула, мысленно посетовав на свою долю и с завистью косясь на новенькую зеленую купюру.
– Я? Я тут случайно…
– Я тоже не на курорт приехала и не по своей воле тут лежу, – сказала тысяча раздраженно.
– Я не в том смысле, – двухсотрублевка продолжила свой рассказ. – Я в том смысле, что меня закинули сюда временно. Чтобы на столе не валялась. А хозяйка торопилась. Она сняла меня в банкомате вчера и положила к себе в кошелек. Сейчас достала, чтобы кому-то отдать, как она сказала, «скинуться на день рождения». А тут в кабинет кого-то завели в наручниках. Она не успела меня отдать и просто забросила со стола в ближайшую папку. Таким образом, думаю, скоро меня достанет и отдаст в другие руки. И тогда я выполню первую в своей жизни благородную задачу – послужу людям. В первый раз, так сказать, кому-то купят подарок на день рождения благодаря мне.
– Ага. Благородную. Ага. На благо, – усмехнулась старая купюра. – Знаю я цену этому благородству и благам.
– Почему вы так думаете? – удивилась молодая купюра.
– Жизни ты не знаешь! – огрызнулась тысяча.
– Ну, это понятно! – ответила двухсотрублевка. – Но почему вы так пессимистично смотрите на жизнь?
– Почему? – криво и зло сказала тысяча. – Я сейчас расскажу тебе почему. Слушай. У тебя времени мало, но я постараюсь просветить тебя успеть до того, как ты отправишься в путь-дорожку дальнюю. Это твой первый опыт?
– Да. Я же говорю… Я только вчера из банкомата. До того меня туда загрузили инкассаторы. А они привезли меня с другими двухсотками с фабрики, – пояснила двухсотрублевка.
– Понятно. Понято. Слушай, короче, – начала тысяча. – Родилась я, как и все мы, впрочем, рождаемся, на фабрике Гознака. Напечатали нас, разрезали, разложили, связали и в пеленочку-пленку упаковали. Первый раз меня в конвертах выдавал известный вор Мордвинов. Но тогда никто, конечно, этого не знал. И я тоже не знала. Потом уже, когда лежала в конверте, в сумочке бухгалтера, я поняла, кто такой этот Валерий Тихонович. Тишайший был человек… Так вот. Значит, переложили меня в банке из хранилища в челночную клетчатую сумку, и поехала я с кассиром на нефтезавод. Истории все короткие. Много у тебя времени я не займу, а рассказать надо тебе, дружок, чтобы ты понимала, что чем больше у нас нулей, тем контрастнее, так скажем мягко, жизнь доведется увидеть. Не знаю, как там живут шиллинги и доллары, а мы вот как… Выдали меня зарплатой одной бухгалтерше. А та, значит, ремонт в квартире делала, и по проекту дверь ее сортира на кухню выходила. Ну что здесь такого, казалось бы? Где жрем, там и срем, да? А вот нет. Нельзя у нас так. Аппетит испортить, наверное, можно. Перепланировку квартиры делать надо. Пошла бухгалтерша к главному архитектору района. Согласовывать проект и утвердить перепланировку. А тот и говорит, что, мол, нельзя. А та взяткой меня сует тому в руки. Фамилия того архитектора Барабанов. Смешно, да?
Маленькая зеленая купюра внимательно слушала и благоговейно молчала, внимая рассказу опытной соплеменницы.
– Дает меня ему. Взятка типа, – говорила старая купюра, незаметно для себя переходя на жаргонные словечки. – А тот Барабанов испугался да как заорет: «Вы что! Вы не на базаре!»
– А хозяйка твоя что? – спросила двухсотрублевка.
– Удивилась, – ответила тысяча. – Говорит: «А что такое? Мало?» А Барабанов побелел и кричит: «Вон!» А хозяйка и ушла. В приемной ей секретарша сказала, что так взятки сейчас уже не дают, что у Барабанова есть своя проектная фирма и только через нее сделанные проекты подписывает Барабанов. Вот какие дела! Но все-таки взяткой я стала. Хозяйку остановили на дороге милиционерские, и она за тонировку меня отдала.
– Да? – удивилась двухсотрублевка. – А что это?
– А это когда окна в машине от солнца заклеивают, чтобы жарко не было в машине.
– А что, нельзя, чтобы солнце закрывали?
– Не знаю. Милиционерские говорят, что это нарушение закона. А какого закона? Зачем? Не знаю. Говорят, чтобы террористы не могли укрыться или чтобы оружие не могли перевозить скрытно, – ответил тысяча.
– Странно, – ответила новая купюра. – Я думала, что террористов должны не высматривать по окнам, а ловить специальные службы со специальными подготовительными мероприятиями. И оружие не возят в салонах машин, как макулатуру.
– Да? – удивилась тысяча. – А говоришь, ничего не знаешь.
– Ну это так, – смутилась двухсотрублевка. – Подслушала случайно разговор инкассаторов.
– Ну, в общем, довелось мне взяткой побывать все-таки, – гордо сказала тысяча. – В этой стране жить и не быть взяткой – это просто невозможно. Каждая порядочная купюра хоть раз в жизни обязана побывать взяткой. Запомни, дорогуша.
– А что было потом? – спросила двухсотрублевка.
– Потом? – задумалась старая тысяча. – Потом меня отдали за услуги проститутки.
– Даже так было? – сочувственно спросила новенькая.
– Да, – старая купюра вздохнула и, почесав бок, продолжила: – Когда клиент после того, как все дела сделал, спросил у девки в порядке любопытства, зачем она продает себя, то та сказала, что нет денег на детское питание, нужно ребенка кормить, а работы нет, вот и перебивается этим занятием.
– Каждый из нас в конце концов продает себя подороже, – согласилась двухсотрублевка.
– Ну, знаешь. Нельзя же самое святое… – проворчала тысяча. – Я все понимаю, но не так же.
– Кто бы говорил! – вспылила молодая купюра.
– В принципе, да, – вздохнула тысяча. – Каждый зарабатывает как может и чем может… Но ладно. Чего я буду тебе свою биографию пересказывать! Уснешь, – тысяча посмотрела внимательно всеми своим нулями на молодую зеленую купюру, но двухсотрублевка так не считала, и к тому же она от рождения была вежливой.
– Ваш рассказ как кино! Что вы! – ответила она. – Вы лучше расскажите, как попали сюда, в папку следователя.
– Ах, это, – вздохнула тысяча и поймала себя на мысли, что часто вздыхает по любому поводу.
«Старею», – подумала она, но не сказала вслух.
– Это было интересно, – сказала она. – Видишь вот это пятно на моем крае справа внизу?
Двухсотрублевка попыталась изогнуться, чтобы взглянуть на тысячу.
– Да. А что это?
– Это? Это кровь.
– Боже! Какой ужас! Настоящая кровь?
– Да. Кровь убитого человека.
– Кошмар! Что вы говорите! – двухсотрублевка съежилась, и ее уголки похолодели.
– Да, милочка, – спокойно и с достоинством продолжила тысяча. – Поэтому я здесь. Я свидетель!
Воцарилась короткая пауза, которую старая купюра старалась выдержать нарочно, чтобы подчеркнуть значимость события и трагизм ее судьбы, а молодая купюра уже боялась почему-то спросить.
– Это был ужасно, – прервала наконец паузу тысяча. – В прошлом году… Ты не боишься?
– Не, – сказала двухсотрублевка. – Интересно.
– Жуткая история. Перед сном лучше не рассказывать, – продолжала мрачно старая купюра. – Но слушай тогда. Начну с короткой предыстории, как я вообще попала туда.
Снаружи вдруг чья-то сильная рука подхватила папку с делом. Банкноты притаились и почувствовали, как их резким движением подхватили и с тошнотворной скоростью закинули на верхнюю полку шкафа.
– Что это? – спросила через минуту младшая купюра.
– На полку дальнюю положили. Допрос сейчас услышим, – ответила тысяча, уже умудренная опытом.
– Ух ты! – воскликнула двухсотрублевка. – Интересно.
– Ничего интересного, – сказала старая купюра. – Раньше было интереснее. Мне как-то рассказывал старый червонец, когда я жила в кошельке коллекционера, что в старые времена он жил у одного комиссара в кармане, и тот на допросах любил бить заключенных. Вот интересно было. А сейчас не то. Неинтересно. Раньше могли зубы выбить на спор одним ударом. А сейчас что? Ну, максимум ласточку загнут, палкой настучат по пяткам. Неинтересно.
Маленькая зеленая двухсотрублевка слушала затаив дыхание, и ей становилось с каждым словом все страшнее.
– Ладно. Слушай, – проложила тысяча, – как я жила у людоеда.
На шкаф не попадало вечернее скудное солнце, и оттого в полумраке страниц уголовного дела рассказ старой банкноты приобретал какую-то зловещую окраску.
– В тот раз мной расплатились за мясо на базаре. Чиновник какой-то с кожаным черным портфелем получил намедни в пятницу зарплату, и я лежала в его портмоне рядом с визиткой, на которой было написано «НК СусликГаз». Кто такие суслики и что такое газ, я знаю, но почему два слова пишут вместе, я так и не поняла. И что такое НК, тоже не поняла. Может, это общество «народный контроль»? Но неважно. Решил он, то есть этот кадр из «СусликГаза», поехать на шашлыки. Друзья поручили ему купить мясо на рынке. Вот он и расплатился мной.
– И что дальше?
– Так я попала из мира лощеных бумаг, визиток и пахнущего парфюмом портфеля менеджера в красные засаленные руки продавца мяса, – ответила тысяча.
– Неужели… Он купил…
– Не перебивай. Нет. В этот раз свинина. Это была обычная свинина, – сказала тысяча. – Главное впереди. Это была бабка. Старая бабка лет восьмидесяти. Она работала мясником на скотобойне. А на рынке приторговывала ворованным мясом с комбината. К вечеру, когда рынок закрылся, она пришла домой вместе с сожителем, – тысяча поморщилась и вздрогнула. – Как можно! Но факт. Сожитель был моложе ее лет на тридцать. Выпила самогоночки вместе с сожителем. Разговор – слово едкое, мысль ревнивая. Бабка вспылила и своего мужичка по голове скалкой шарахнула. А тот возьми и помри на месте. Кому в тюрягу охота на старости лет? А бабуся та крепкая – два метра в плечах, в обхвате что сосна столетняя, крепкая. Ну, она и того – разобралась по профессиональному с телом. Мясником все-таки проработала всю жизнь. Ей разделать тушу – что колбаски нарезать. Она и разделала своего сожителя. Что-то на базаре продала, что-то в морозильник сунула, холодца наварила – соседей угостила.
– А пятно, – перевела дыхание двухсотрублевка, – пятно откуда… как?
– Ах, пятно! – воскликнула тысяча и буднично пояснила: – Так перед тем как, значит, вот эти дела, она нас пересчитывала после торговли, и на табуретки мы лежали. А она как начала топором рубать жениха своего, тут на нас и полетели ошметки, кишки.
– Как же нашли? – спросила новая купюра.
– Обычное дело, – засмеялась старая банкнота. – Как водится в фильме ужасов. Соседи ноготь нашли в холодце. Такие дела… Нас изъяли, к делу подшили. Соседи блевали три дня. Бабка в тюрьме.
Установилось молчание. Двухсотрублевка представляла себе ужасные картины – одна кровавее другой, а старая тысяча думала о том, что все-таки прожила интересную жизнь и что иной раз один ее день был насыщеннее полной жизни какой-нибудь монеты, закинутой детской рукой в вечную копилку.
– Такая сказка на ночь. Так что, как говорится, мойте руки после нас, – наконец сказала тысяча.
– Понятно… – отозвалась зеленая двухсотрублевка.
– Но не мы грязные. Такими нас делают руки, – сказала тысяча. – В конце концов, что есть мы? Мы – это обезличенный эквивалент человеческого труда. Дистиллят. А уж как его применят, не от нас зависит. Купить ребенку молоко или дать взятку, заплатить за лечение врачу, спасти жизнь или продать человечинку. Кто это решает?
В этот момент папку подхватила невидимая рука, распахнулся свет, и новенькая купюра с морем, чайками и колоннами упорхнула, чтобы продолжить длинный противоречивый путь. А старая тысяча только и успела проводить ее печально взглядом трех глаз. Она так и не узнала, что по этому поводу думает новое поколение молодых банкнот.
16 июля 2019 г.
Бесплатный фрагмент закончился.