Мяч закатился мой под нянин комод, и на полу свеча тень за концы берет и тянет туда, сюда, – но нет мяча. Потом там кочерга кривая гуляет и грохочет зря — и пуговицу выбивает, а погодя полсухаря. Но вот выскакивает сам он в трепещущую темноту, — через всю комнату, и прямо под неприступную тахту.
Не следует ли раз навсегда отказаться от всякой тоски по родине, от всякой родины, кроме той, которая со мной, во мне, пристала, как серебро морского песка к коже подошв, живет в глазах, в крови, придает глубину и даль заднему плану каждой жизненной надежды?