Всё. Мир моргнул и погас.
Отступление от повествования
Телефонный разговор:
– Была предпринята попытка в неформальной обстановке с привлечением психологического стимулирования к «развязыванию языка».
– Это вы так пьянку называете?
– Алкоголь – очень хорошее средство психологической релаксации. Но основное – привлечение товарищей. Вы же знаете, какое воздействие имеет сфокусированное и целенаправленное воздействие честных товарищей на непосвящённых.
– Ты мне зубы не заговаривай. По делу давай.
– Объект раскрылся, но только всё запутал.
– Даже так?
– Именно. Объект однозначно себя осознаёт русским, показал неравнодушие к России, его неразрывность своей судьбы с судьбой Союза, переживание за ведение войны и её исход, но одновременно дистанционируется от нас. Воспринимает себя отдельно от нас. Рассуждает о своём поколении как о «потерянном» поколении. Говорит, что они всё потеряли.
– Даже так?
– На что похоже?
– Если бы не изученная посекундно биография Кузьмина, я бы подумал, что он потомок русских эмигрантов, неравнодушных к судьбе Родины. Но Кузьмина мы изучили вдоль и поперёк.
– И я так же подумал. И теперь не знаю, что и думать. Слушай, Кремень, ты в переселение душ веришь?
– Нет. А ты?
– И я – нет. Тогда – это шизофрения. Мы всё это время возились с психом.
– И что? Закроем его?
– Как скажешь. Так-то он не проявляет признаков психического расстройства. Наоборот, собран, активен, разумен, адекватен. Кстати, на воздействие фокус-группы реакция была положительная. Психи же сразу теряют над собой контроль. Представляешь, он догадался, что я его спаиваю, чтобы развязать язык.
Агент Сара грязно выругался, потом продолжил:
– Впервые я поставлен в тупик и как врач, и как разведчик.
– Я тоже. Ты оказался прав. Это самый интересный случай на твоей жизни. Ладно, я собираю группу, выезжаю. Сам посмотрю на твоего «психа».
Я открыл глаза. Ё-моё, как же мне хреново! Где я? Чё за?.. Как я тут оказался? Почему решётки кругом? А, это кровати. Как же голова болит. Будто Максимка долбит под затылок кувалдой. А где все? Ё! Так я в 41-м! И я бухал вчера с аборигенами. Дурак! Долбоёж! Ну, как можно было допустить? И что я по пьяни выболтал? Удод! А проснётся в «друге»-еврее партийная сознательность? И придут за мной эти, что «питьсот-мильонов-невинноубиенных». Как они сейчас называются? Не «кровавая гэбня» же? ГКПУ? НКВД? Скрутят, поволокут в лаборатории опыты проводить, вместо белых крыс. Или к САМОМУ БЕРИИ? Я представил себе кавказское лицо в круглых очках и усмехнулся. Я не боялся. Ну, совсем. А, может, и к лучшему? Выложу всё, что знаю – и трава не расти! Пусть сами разбираются? А я туристом стану – Москву 41-го увижу, может быть, в реале Сталина, Берию. Ух, блин, аж дух захватило. Да, было бы круто.
Но может быть и иначе. Хлопнут меня, как следует выдоив, чтоб супостатам не достался. А что, реально. Очень даже. «Выколи мне глаз, но соседу – оба!» Смерти-то я как таковой не боюсь. А вот напрасно сгинуть – жалко. Лучше, охерев в атаке, схлопотать очередь MG-34, чем пулю нагана в затылок. «А-абидна-а, да-а?!»
А где эти, что собутыльники мои? Один я. Два матраца свернуты. С улицы топот строя и это: «и-раз, и-два». Комбат уже дрючит личный состав? А я? Чё я, лентяй, получается? Вот уж нет!
– У-у, ё! Голова, моя, голова. Да, будь ты проклят, военврач ёкарного разряда, за свой коньяк!
Только я принял более-менее прямостоячее положение, услышал:
– Товарищ старшина, к телефону!
– Давай! – крикнул я. Блин, опять забыл, где я. И телефон тут – экзотика, и каждый на привязи. Ну, нет тут сотиков и радиотрубок. – Иду!
– Взгляд попроще! – буркнул я дневальному. – Не то – массаж лица пятками выпишу. Я-я понятно объясняю?
– Да!
– Исполнять! Хто там звонит? – это уже в трубку.
– Проснулся, коекакер? – спросил из трубки голос Натана.
Ё! У меня всё внутри замёрзло мгновенно, с хрустальным звоном лопнуло и осыпалось, аж ноги заболели. Что я наплести успел? Ни хрена не помню.
– Чё? Ты хто? – спросил я трубку.
– Так, Сатурну пить нельзя. Давай приходи в себя. Машину пришлю за тобой, ко мне поедешь, на рентген, потом к портнихе. Ты меня слышишь?
– Так точно, товарищ военврач третьего разряда.
– Ранга, дубина татарская, ранга. И второго ранга. Всё, жди.
– Понял, конец связи.
– Это не рация. А-а, шутишь. Это хорошо.
Связь оборвалась. Ага, значит – рентген, а не «гэбня». Всё лучше так, а не иначе. Настроение поднялось, приколоться, что ли?
– Слышь, боец, ты кому служишь?
– Не понял вас, товарищ старшина!
– Салага. Запомни – на этот вопрос надо отвечать так – «Служу трудовому народу!» Уяснил?
– Да.
– Чё за «да»? Отвечать – «так точно!» Уяснил?
– Так точно!
– Вот, уже на что-то похоже. Запомни сам и по смене передай. А за неверные ответы буду вносить выговор в личное тело методом удара в грудную клетку. До кого через голову не дойдёт, буду стучать в печень. Уяснил?
– Так точно!
– Боец, кому служишь?
– Служу трудовому народу!
– Молодец, хвалю. После дежурства возьми с полки пирожок. Там два – крайний не бери.
Боец прыснул. Сообразительный.
– Отставить смех! Ладно, служи, родной. Кто меня искать будет – в «берлоге» я, – и пальцем ткнул в каптёрку.
– Стоп, машина! Боец, а где вы принимаете гигиенические процедуры?
Боец молча показал. Ты глянь, понял меня. И правда, к умывальникам вышел. Сполоснувшись, шёл обратно, встретил комбата. Вытянулся, констатировал доброго утра.
– Кузьмин, я тут о нашем разговоре с комбригом перекинулся.
«О каком разговоре? Что я ещё накосячил?»
– Так оказалось, что форма уже поделена на повседневную и полевую. На полевой запрещены нарукавные нашивки, шаровары только защитного цвета и без цветных вставок, петлицы и знаки различия защитного цвета, фуражка заменена пилоткой. Понял?
– Дошло до них.
– Ага. А для тебя знаешь, что это значит? Срочно переделать всё обмундирование, согласно новым указаниям. Комбриг решил, ввиду нехватки обмундирования, повседневную форму упразднить. Вся будет полевой. А от тебя я жду новых образцов. Исполняй! Да, ещё. Ты научил дневального «так точно» орать?
– Я. Готов понести наказание.
– Не будет наказания. Мне самому по душе. А то, как не в армии: «да, нет, не знаю», тьфу… детский сад.
– Штаны на лямках, – добавил я.
– Ты ещё здесь?
– Понял! – и покинул комбата.
Вот так вот! Инициатива приготовилась отыметь инициатора. Всё верно – сам придумал, сам и сделай. Тут вам не здесь!
Умывание благотворно на меня подействовало. Голова болела, но хоть мутить перестало.
А это что за цирк?
– Стоять! Смирно! Кто такие? Тащи всё обратно!
Охренеть, пока я принимал водные процедуры, мою «берлогу» «вскрыли», и теперь трое бойцов выволакивали мешки, ящики с тушёнкой и две 20-литровые канистры (которые я вчера даже и не видел).
– Слышь, дядя, шел бы ты в темпе вальса, – ответил мне один, поставив канистры и выпрямляясь. Ого, тоже старшина. А я-то – в исподнем. Гимнастёрка вон она, на тумбочке.
– Я что, не понятно сказал? Занести вещи обратно или вы, уроды, плохо слышите? – Я шёл прямо на них.
Остальные двое тоже распрямились. Старшина достал из-за спины нож:
– Дядя, это ты плохо слышишь. Свали, я сказал!
Я уже в трех шагах.
– Свалить, говоришь? А, пожалуй, эта мысль мне нравится, – я оглянулся, полуобернувшись.
Меня уже «потряхивало», как всегда перед дракой. Что ж, подраться, не с похмелья, конечно, но – люблю. У меня даже читерский приём есть, вернее свойство одно. Слоу-мо называется. Как в Макс-Пейне. Течение времени опять изменило привычный ход.
На нож ещё не приходилось кидаться, но всё однажды происходит впервые. Вообще, я оглядывался пропасти тыл, но эти воришки решили, видимо, что я решил «сдать назад». Краем глаза я увидел, что они нагнулись за своими (моими) мешками. А этот старшина начал отворачиваться, опуская нож. А вот хрен вам поперёк всего лица!
Я прыгнул вперёд. Гипс левой руки с размаха опустил на руку с ножом, проскочил мимо, ударил ногой в лицо нагнувшегося второго. Уж больно хорошо он стоял. Как в футболе ударил. И так же его голова, как футбольный мяч, отлетела и ударилась о стену. Тут же локтем левой руки в затылок первому, старшине. Но получилось не в затылок (слишком я медленный после госпиталя), а в лицо – старшина успел повернуться, схватил меня за рубаху на спине левой рукой. А правая где? Отнялась или заносит нож? Я крутанулся, выбивая ногой из-под старшины его ноги, упёрся в него, падающего с растерянными глазами, и, как в карате, залепил пяткой сапога в развороте в голову третьего. Мы со старшиной упали вместе, только я сверху, прокатился по нему, впечатывая в его тело кулаки и локти, выдавив воздух, и лбом добавил прямо меж глаз.
– У-ух, ё! – Голова взорвалась болью. Проклятущий коньяк! Никогда больше пить не буду! Всё кругом закружилось, и я сел тут же, оказалось – с размаху на грудь старшине.
– Что тут происходит? – раздался резкий крик, хорошо не комбата. Или плохо, что не комбата?
В глазах немного прояснилось. Оказалось, кричал толстый коротышка, напрасно дёргавший кобуру. Что, маловата практика пользования табельным оружием?
– Ты хто? – спросил я его.
– Интендант третьего ранга Блинов. Встать, боец, доложить по форме.
Что ж ты меня так напрягаешь-то, а, Колобок? В голове моей как щелкнуло – интендант, грабёж моей «берлоги», слова Сережи о «мутном» интенданте. Нервничаешь? Ладно, шутканём. Ещё и разозлю. Такие, как он, застревающие в кобуре, в ярости – менее опасны.
– Интендант? Да пошёл ты в жопу, интендант. Не до тебя сейчас!
– Встать! Пристрелю!
Ого, истерика. Очень хорошо. Встаём. Медленно. Ещё далеко. Теперь в самый раз. «Падаем» вперёд, я же «пьяный». Самое то. Опять удар гипсом по руке с наганом, правой, кулаком, снизу вверх, всем корпусом, в челюсть. Зубы кляцнули, интендант мешком осел на пол.
– Дневальный! Дневальный, мать твою за ногу! Коменданта сюда. И комбата Бояринова. Мухой, тля!
А теперь надо одеться. Вот так вроде должна быть форма одета. Ладно, посмотрим.
Первым явился комендант. Я доложил, что мною предотвращена попытка хищения собственности с вверенного мне помещения группой лиц в составе четырех человек, одетых в форму Красной Армии. При требовании документов на право изъятия данных мешков и ящиков они попытались применить оружие – нож и револьвер. На оружие я указал. Группа злоумышленников обезврежена.
– Да ты охренел совсем, старшина! Это наш интендант Блинов.
– Документов он не предъявил, в лицо его не знаю, угрожал наганом, имел явный злой умысел. Я действовал по обстановке. Что, надо было дождаться, пока он меня застрелит за то, что я с его подельниками сделал?
– Ой, дурак! Да тебя так и так теперь расстреляют за нападение на старшего по званию. Ты арестован. Сдай оружие.
– Так нет у меня.
– А куда дел?
– Так и не было. Я вчера в ночь только поступил, оружие не получал.
Прибежал комбат. От увиденного лицо его перекосило, шрам побелел.
– Допрыгался, Блинов. Теперь ему не отмыться.
– Не понял, капитан?
– А что не видно? Блинов с бандой пытались ограбить третью роту.
– Откуда ты знаешь? Может, это Блинова имущество?
– Да какое там! Мы, со старшиной, вчера полночи ведомость составляли, в которую переписали всё наличинствующее в каптёрке. Это имущество третьей роты и моего батальона. А зачем Блинов на него хотел ручонки свои наложить? Посмотри – брал только спирт в канистрах, крупы и тушёнку. Толкнуть хотел.
– Капитан, ты мне тут зубы не заговаривай! Нечего выгораживать своего старшину. Ведомость у него есть? Как же, поверил! За нападение на старшего по званию старшина арестован.
– Да арестовывайте! – психанул я.
– Кузьмин, не горячись, – попытался осадить меня комбат, – органы разберутся. Сейчас сюда особист придёт. Ему нужно снять показания, с Кузьмина – в том числе.
Вот почему он так долго. За особистом бегал. Старшему сержанту ГБ я повторил то же, что и коменданту.
– Где опись? Ладно, потом принесёшь. Кто-нибудь хоть вызвал санитаров? Они хоть живы? И ты один четверых положил? Вооруженных?
– Двое, вот эти, безоружны были. Этот угрожал ножом, а Колобок – наганом.
– Ты говорил – не знаешь его.
– Первый раз, как раз с наганом сразу и увидел.
– А откуда прозвище его знаешь?
– Да откуда мне знать? Просто он маленький, круглый, сдобный весь какой-то. Вот сразу и подумал: «Как Колобок».
– Ясно. Уведите старшину. Пусть на губе посидит, до выяснения. А там – посмотрим.
Вот так вот. Попили коньячку. И рентген сделали (а гипс я об них совсем расколол), и к швее съездили. Да что же это? Что у меня на лбу написано: «Пни меня»?
Отступление от повествования
Телефонный разговор:
– Кремень, это Сара! Ускоряйся! Тут Объект в историю влез. Аж на трибунал!
– И что он наворочал?
– По рукам дал вороватым тыловикам. Избил старшего по званию.
– Избил? Он же едва ползает.
– Избил. Один. Четверых. Жестоко и быстро.
– Всё же – наш коллега.
– Или боец хороший. С этим потом разберёмся. Ты там за свои ниточки подёргай, чтобы не шлёпнули его из сочувствия до твоего приезда.
– Понял тебя, Сара. А я вижу, переживаешь за него.
– Да, мы как бы и сдружились. Человек-то он неплохой. Интересный. И честный. Возможно, товарищем станет.
– Посмотрим. Ты не переживай. Мы его к себе заберём.
Заперли меня в узком чулане без окна. У стены стоял топчан с комковатым матрацем. Из мебели – всё. Свет давала тусклая лампочка под высоким потолком. Обитая жестяным листом дверь с окошком отгородила меня от мира.
Ждать. А что ещё остаётся? Теперь я бессилен что-либо изменить. Посмотрим, куда меня вынесет течение реки обстоятельств. А лучше всего ждать во сне. Я и завалился на топчан, свернув тонкий матрац в рулон – он стал подушкой. Уснул сразу. Сквозь сон слышал, как окошко на двери несколько раз открывалось, но дверь – нет. Меня не будили, сам вставать не хотел.
Сколько проспал – не знаю. Часов у меня не было, окна – тоже. Течение времени не ощущалось. Проснулся я от голода и желания опорожнить организм. Постучал в дверь, в открывшееся окошечко озвучил свои желания. Окошко захлопнулось. И всё – тишина. Я постоял, подождал. Ничего. Пожав плачами, сел обратно на топчан. Скучно.
Минут через десять загремели засовы, дверь открылась.
– Кузьмин, с вещами на выход.
Я усмехнулся – ну, какие у меня вещи? Даже ремень отобрали. Встал, вышел. Ослеп от яркого света. Меня толкнули в спину.
– Ещё раз тронешь меня – руку сломаю, – предупредил я конвоиров. В ответ раздалось сопение шести ноздрей.
– Встать лицом к стене. Руки за спину.
– Ребят, погоди, глаза к свету привыкнут. Я стены не вижу. А, вот она.
Я встал к стене, руки за спину, ноги расставил. Я видел подобную процедуру довольно часто, но в телесериалах про благородных бандитов и продажных ментов, которыми нас пичкали всю мою молодость.
– Вперёд.
– Далеко меня?
– Не положено знать.
– А в туалет-то можно?
– Пошли. Топай, топай. Тут по пути.
После посещения комнаты для раздумий меня вывели из казарм, погрузили в машину. Ну, типичный «воронок»! Долго везли, выгрузили во дворе какого-то здания, передали другим конвоирам, опять заперли.
Опять «чемодан» – узкие стены, высокий потолок. Тоже нет окон, но есть дыра в полу, судя по запаху – удобства. Вместо топчана – типичная шконка, узкая, коротковатая, матраца и в помине нет. У-у! Гэбня кровавая! Питсот-мильонов-невинноубиенных!
– Эй! Церберы! Я жрать хочу! В этом курорте кормят?
– Заткнись! – в ответ из-за двери. Доходчиво. Диета по-чекистски.
Спать больше не хотелось. Думать тоже. Голова хоть и прошла, но в ней звенело, как гайка в пустой канистре. Да и о чём думать? Сбегать я не собираюсь, напрасно рефлексировать – удовольствие сомнительное и непродуктивное. А вот собственным телом надо заняться плотненько. Непослушное, неповоротливое, скованное – чуть связки не потянул при ударе ногой.
Разбитый гипс перестал мешать – пальцы двигались, но были словно чужие. Его снять бы, чтобы не болтался, но бинты разрезать нечем. Решил для себя, что обязательно надо сделать ножичек для скрытного ношения. Я видел такой в магазине «Охота-рыбалка» – обоюдоострый «тычковый» нож длиной сантиметров пять, вместо рукояти – кольцо. Нож-коготь. Для боя не годен, но верёвки перерезать пойдёт, и спрятать просто.
Снял гимнастёрку, аккуратно свернул, положил в изголовье шконки. Сел на шконку, скрестив ноги по-турецки, провёл комплекс дыхательных упражнений. Потом приседания, наклоны. Отжиматься мог только от стен – левая рука в гипсе очень болезненно воспринимала нагрузку. Вот так, разогревшись, стал «тянуться». Нужна большая гибкость в связках и сухожилиях, а её нет. Конечно, на шпагат не сяду, но хотя бы «пополам» надо складываться. То есть стоя доставать пол локтями. После растяжки – нагрузки. Те же приседания, наклоны, перекруты, отжим, жим пресса. После нагрузок – «тянуться». Больно-то как! Но ведь никто и не обещал, что будет легко.
Так и время пролетало незаметно. И не холодно. Когда совсем устал – надел гимнастёрку, лег на шконку, сапоги под голову. Так, в позе эмбриона, и поспал. Проснулся, когда дверь открылась. Сержант ГБ занёс табурет, крытый газетой, с котелком и кружкой на нём. Поставил, сам встал в дверях – ждёт.
– Это ужин или завтрак?
– Не положено.
– Что не положено? И кем не положено?
Но сержант был как каменный истукан. Пожав плечами, быстро порубал макароны с котлетой, запил компотом. Хлебом протёр дочиста посуду, крошки смахнул в руку – и в рот. Табурет и посуду сержант унёс, но газету оставил. Потом вернулся и принёс шерстяное старое одеяло, прожжённое по многих местах. Хоть так-то.
– Сержант, а курево? Курить охота, аж уши пухнут.
Он обернулся, долго-долго смотрел на меня, как-то особенно, словно не глазами, а рентген-аппаратом.
– Не положено? – догадался я. – Ты знаешь, однажды, до той войны ещё, врачи вскрыли череп погибшего городового. А там только две извилины. Они в растерянности, а старый профессор догадался: одна извилина – «положено», вторая – «не положено».
Сержант хмыкнул:
– Анекдот?
– Ого, у тебя больше двух?
– Язык у тебя длинный, старшина. Тебя за это не били?
– Часто пытаются. Но это довольно непросто.
– Боксёр?
– Нет. Русский рукопашный бой. Слышал?
– А-а. Это в царской армии в школах прапорщиков был.
– Что, серьёзно? Не знал. Так как насчёт курева?
– Я думал физкультурники не курят.
– Я же не физкультурник.
– А что это ты делал? Зарядку?
– Это я развлекался. Скучно на вашем курорте.
Сержант опять хмыкнул, но достал кисет, отсыпал табака. Дал коробку спичек. Издевается?
– Издеваешься? Как я крутить козью ногу буду? С одной рукой-то?
– Четверых одной рукой в больницу отправил? Как хочешь. Высыпай обратно.
– Ну уж нет. Буду мучиться.
Дверь за сержантом закрылась, но смотровое окошко осталось открытым. Я, матерясь и изрядно разозлившись, наконец, скрутил что-то похожее на «козью ногу», изведя четверть газетного листа. Прикурил, затянулся, но махра оказалась слишком крепкой, аж скрутило в кашле (за дверью довольное хмыканье). Дальше курил осторожнее. Даже удовольствие почувствовал. Хорошо, так вот после обеда покурить не спеша. А спешить мне некуда.
После перекура – вздремнул, завернувшись в одеяло. Потом – тренировка, перекус, перекур с дремотой, тренировка. И так три дня.
Только на четвёртый день меня повели на допрос. Я, насколько смог, привёл себя в порядок. И вот я в кабинете. Окно. Открытое. А за ним – мир. Оказывается, и за четыре дня можно одичать. Я поначалу ничего, кроме этого окна, и не увидел.
– Присаживайтесь, старшина.
Стол, большой, деревянный, крытый зелёным сукном. Массивная лампа на нём, пепельница, чернильница чудная. Как мраморная, только черно-зелёная. Стул. Массивный, с обивкой. Если бить будут – обивку испачкают. Сел. За столом тип с какими-то галочками в петлицах опрятной, но явно не новой формы ГБ. Он долго бодался со мной взглядом. Э-э, дядя, это бесполезно – не боюсь я тебя. Потом этот товарищ раскрыл довольно пухлую папку, стал перекладывать листочки, бегло разглядывая их. Мне это очень напомнило момент из «Матрицы». Сейчас он скажет, как агент Смит: «Как видите, мы за вами давненько наблюдаем», а я в ответ: «Меня не купить гестаповской липой. Я требую законный звонок адвокату». А потом у меня склеятся губы. Как давно и далеко это было! Я горько ухмыльнулся:
– А как вас зовут? – спросил я (не агент ли Смит?).
– Тимофей Порфирыч, а что?
– Да так. Интересно.
– Интересно, говоришь… – сказал он в задумчивости, полистал ещё листочки, закрыл папку, откинулся на стуле и вылупился на меня с таким видом, будто я кубик Рубика, а он его не смог собрать.
– Откуда же ты на нашу голову взялся? – спросил Тимофей Порфирыч.
– Из тех же ворот, что и весь народ, – пожал плечами я.
– Кури, – гэбэшник пододвинул ко мне коробку с папиросами, пепельницу. Он удивился, когда я прикурил от своих спичек.
– Сержанта не наказывайте – по-людски он поступил, выручил.
– Как же это он? Он же самый строгий из всех.
– За анекдот, – пожал плечами я.
– Анекдот? Какой?
Я рассказал. Тимофей Порфирыч только хмыкнул. Опять помолчал, долго глядел в окно, явно думая.
– Кто ты, старшина?
Я вскочил, вытянулся, доложился, как на плацу. Тимофей Порфирыч поморщился.
– Не о том я тебя спросил.
– А что же я ещё скажу? У меня за душой и нет больше ничего. Ну, ещё добавить можно, что контужен. А вы думали, я сразу шпиёном себя назову? Явки – пароли? Так рано ещё – даже не били.
– А бить будем?
– Да тоже бесполезно. Устанете только. И я просто так не дамся. Покалечу. А я этого не хочу.
– Да, это ты неплохо умеешь. Откуда только? Ответ из твоей части однозначно говорит, что ты не владеешь никаким единоборством.
– Запрос пришёл? Быстро. А военкомат получил? Нет? Жаль.
– У нас свои способы получения сведений.
– Не сомневаюсь. Единственное, не пойму – это допрос такой? Или светская беседа?
– Допрос будет позже. Сильно ты мне непонятен. Решил на тебя своими глазами посмотреть.
– Польщен честью, мне оказанной. Но чем обязан?
– Не догадываешься? Только появившись в городе, ты создал ворох непонятных проблем. Твоё поведение сильно выбивается за рамки.
– Это как?
Чекист вернулся за стол, открыл папку:
– Участвовал в восстановлении путей?
– Да. Ну, как участвовал? Ходил, орал. Я, считай, ничего не сделал. Они сами.
– Организовал снабжение госпиталя свежими продуктами.
– Так то не я. Это комсомолки.
– А они дружно пальцем на тебя показали.
– Вот, блин, сдали. А ещё комсомолки.
– Только появившись в части, покалечил четыре человека. Это тоже они сами?
– Нет. Вот тут отпираться не буду.
– Зачем ты это сделал?
– Посчитал это единственно верным решением. Ясно же, что это ворьё. Но при должностях. Вывести их на чистую воду, может, и просто, проверив бухгалтерию, но кто станет заниматься? До этого не занимались, наверно, не фатально. А для моих планов фатально. Они выведены за скобки, до окончания формирования подразделений под ногами мешаться не будут. А там – уже не мои проблемы.
– А чьи?
Я пожал плечами. Чекист задумчиво смотрел в окно.
– Единственно верно, говоришь? За скобки, говоришь? И какие твои планы?
– Помочь создать боеспособное подразделение, одетое, обутое, сытое, обученное, морально настроенное на победу. Или подвиг.
Чекист встал, в задумчивости зашагал по кабинету.
– Почему ты нас не боишься?
– А должен? С чего вдруг?
– Ты второй человек на моей памяти, который не боится меня и нашей организации.
– А кто первый?
– Двадцатилетний ребёнок. Инфантильное дитё, не осознающее последствий. Я думал поначалу, что и твоя бравада имеет ту же основу.
– А сейчас? Убедились, что я не дитё? Всё верно. Я прекрасно осознаю последствия. Я мог бы попасть в руки карьериста, дурака, что в принципе одно и то же. Он бы слепил из меня врага народа, шлёпнул бы по-быстрому, отчитался. Чего тут бояться? Смерти? Никто мимо нее не пройдёт. А умирать страшно только в первый раз. А меня уже вытаскивали с того света. Жаль было бы упущенных возможностей, но на всё воля Божья.
– Верующий?
– Точно знающий.
– Вон даже как!
– Именно так. На Него уповаю, верю – не даст сгинуть зря. Вот и вы оказались на моём пути. Настоящий чекист – холодный разум, пламенное сердце, чистые руки.
– Лесть? Не ожидал.
– Констатация фактов. Чистые руки – форма на вас уже много лет одна и та же, только звания меняются. А должны каждый год новую получать. Или шить. Равнодушны? Нет, форма ухожена, опрятна. Из этого наблюдения делаю вывод, что и богатств особых не нажили при ваших-то возможностях. Считаете, что должность дана вам для служения народу, а не для обогащения? Самолюбие не тешит. Вот это и есть пламенное сердце – служить людям. Не себе, не вождю, а народу. Так? Ну и разум. Ведь не поленились, лично разговариваете с каким-то старшиной. Было бы проще – дело – ретивому, подписать приговор. Расстрел заменить на фронт – всего делов. Понять хотите. Чтобы как лучше.
– Да откуда тебе знать-то?
– Да ниоткуда. Так, два и два сложил.
– Теперь я понял, чем ты так всех покоряешь. С «губы» даже тебя сюда перевели. Ты знаешь, что тебя врачи чуть не выкрали?
– Откуда? Конечно, не знаю. Это они опрометчиво поступили.
– А комсомолки под окнами дежурят. Смену в госпитале – смену здесь. Твоё командование завалило нас рапортами.
– Блин, а приятно! Волнуются, помочь пытаются.
– Как же ты так повязал всех?
– Хотите по секрету скажу. Только вам. Я иностранный шпион. А этих людей подкупил и загипнотизировал. Вот сейчас с вами поговорим, и вы меня отпустите в часть, потом на фронт, где я выкраду планы наступления нашей роты и передам их английскому командованию. Ведь так пишут под пытками ретивых дуболомов?
Чекист сначала удивлённо смотрел на меня, потом от души рассмеялся:
– Бывает и так. А я ведь тебе и то почти поверил. Чуть и меня не загипнотизировал. А ты владеешь?
– Нет. Я говорю правду. Она влечёт людей.
– И в чём она – правда?
– В том, что Родина моя в самой большой опасности, которую помнят ныне живущие. Ведь речь идёт не о потерях земель, смене правителей или грабеже. Вопрос – быть или не быть. Если фашизм не одолеем – русский народ исчезнет, как хазары или финикийцы. Это не люди идут на Москву, а звери, ведомые бесноватым. Они уже жгут села вместе с жителями, они соревнуются в меткости на головах наших детей. Они выделывают человеческую кожу славян и делают из неё перчатки и сумочки. А из костей – шахматные фигурки. Остановить этих тварей можно, только навалившись всем народом. Сообща. И все, кто мешает в этом – тоже враги. И я жизнь положу, но остановлю их. Веришь?
– Верю. Хотя сам себе дивлюсь. Скажи кто другой – болтуном-агитатором посчитал бы, а тебе вот верю.
– Вот и они поверили. И нет никакого гипноза. Есть великая цель, и каждый, кто движется к ней – становится, сам для себя, чуть более велик. Души людей, нормальных людей, тянутся к подобным задачам, возвеличивающим их. А мрази – шкерятся в ужасе. Всё просто.
– Просто? Нет, всё очень сложно. И что с тобой делать теперь?
– А ты отпусти меня.
– И вместо тебя – в допросную?
– Да ладно тебе. Прифронтовой уже город. Бардак. Я на фронт – и концы в воду.
– А вот это – вряд ли. Без присмотра мы тебя не оставим. Городское управление тоже провело призыв. Все окажутся в твоей бригаде.
– А это очень даже хорошо. Чекисты от врага не бегут и не сдаются. Вы укрепите часть, как арматура. Вас бы ещё воевать научить. Бить подследственных – это не то же самое, что бить немца.
– Вот и поучите. А в твою роту я определю сразу человек десять молодых оперов и милиционеров. И старшим над ними будет лейтенант госбезопасности с отчеством Тимофеевич.
– Благодарю за доверие! – я вскочил, проорал, как на параде.
– Так и мне спокойнее будет. Он за тобой приглядит, ты за ним. Да, вот возьми.
Он подписал какой-то бланк, протянул мне. Ну, нифига себе карт-бланш: на бумаге с ведомственными штампами было напечатано: «Предъявителю сего оказать всемерную поддержку». Вот так вот – ни много, ни мало. И подпись. Начальника управления госбезопасности города и района. Вот кем оказался Тимофей Порфирыч. Польщен, польщен.
– Буду считать это авансом доверия.
– Верно. Давай не теряй больше времени. На выходе тебя ждёт машина и мой сын. Он будет твоим личным караулом. Поможет заодно решить некоторые проблемы. Ведь благодаря тебе снабжение бригады оказалось парализовано. Срочно восстановить! Звание подкинуть тебе не в моей власти, а вот обязанностей и полномочий – сколько угодно. При возникновении препятствий – говори лейтенанту, он свяжется со мной.
Вот как-то так и закончилось моё заключение. Даже не побили ни разу. А я-то собрался Мальчиша-Кибальчиша изображать. Побеседовали по душам, благословили. Ахренеть! А как же «питьсот-мильонов-невинноубиенных»?
А во дворе меня ждала машина. Что-то вроде «Победы». И двери открываются, как в консерватории. В комплекте – водитель и сумрачный атлетичный гэбист с лицом молодого Тимофея Порфирыча. Я, как министр, тьфу ты, нарком, сел в машину. Не удержался:
– Шеф, трогай!
По мне – это должно звучать круто. Но эти двое предков уставились на меня.
– В госпиталь. Гипс снять надо. И с Натаном перетереть.
Взгляды удивленные, переглянулись, но двигатель завёлся, поехали. Всю дорогу я любовался знакомо-незнакомым городом. Центр вроде и не сильно изменился, но был совсем другим. Да, город оказался в три раза меньше известного мне. А госпиталь и вокзал со станцией оказались вообще в пригороде, а в мое время – сердце города. Сейчас – сплошная частная застройка.
Моё появление в госпитале произвело не меньший эффект, чем «явление Христа народу». Медперсонал толпой вывалил во двор (мы подъехали с тыла), чуть меня на руках не стали качать. Каждая девочка-комсомолка в белом халате хотела прикоснуться, будто сомневались, что я реален, не мираж. Засыпали вопросами, затискали, как плюшевого мишку.
Так, толпой, и прошли до процедурки. Там меня ждали Натан и главврач, вернее начальник госпиталя. Тоже помяли. Ещё раз рассказал о своих злоключениях. Они – о новостях. Потом я обратился с просьбой – помочь интендантами. Обещали пересмотреть истории болезней, побеседовать с выздоравливающими.
Гипс сняли, констатировали хорошее состояние моего организма. Разом и выписали. Я же числился ещё в госпитале. Этим мотивируя, и пытались вытащить меня с гауптвахты. Я поблагодарил за заботу, попросил больше так не «подставляться». Из-за их стараний меня и упрятали в подвал управления НКВД, а они попали под «пристальный взгляд» органов.
Ещё раз поблагодарив всех за заботу, уведомил Натана, что заеду за ним вечером, откланялся и покинул заботливый персонал госпиталя.
Бесплатный фрагмент закончился.