***
Дворники смывают со стекла воду. Мимо проносятся указатели. За ржавчиной не видно, сколько еще ехать, но я помню некоторые. Этот, гнутый, от Кюбьерета в получасе езды.
– Ну вот, почти приехали, – говорю. – Шейла поможет. Она врач.
Сворачиваю на проселочную дорогу. Два поворота, потом прямо вдоль ручья – и из-за деревьев видны крыши домов.
Дом Шейлы первый. Мне было семнадцать, когда я отсюда ушел. Мы с парнями украли дипломат с деньгами из гостиницы, и Шейла случайно заглянула в комнату, когда я его прятал. Она молчала, бледная как мел, а потом развернулась и ушла. Я испугался, что она вызовет полицию, спустился вниз, но вместо телефонного звонка услышал кое-что похуже.
«Он все больше похож на мать, Роджер, он должен уйти».
Я схватил дипломат и ждать, пока меня попросят, не стал.
Останавливаюсь перед калиткой и глушу двигатель. В спальне светится окно – как будто горит свеча. Наверное, у нее опять бессонница.
Стягиваю перчатки и черный шарф – вот что уж чего уж ей точно не надо видеть.
– Давай отнесу тебя в дом.
Выхожу из машины, открываю заднюю дверцу. Ко мне поворачивается худенькое личико. Протягиваю руку.
Смотрит на кончики пальцев. Подвигается ближе.
– Вот так… – Осторожно вытаскиваю ее из машины – вместе с одеялом, на улице еще дождит. Она дрожит и вжимает голову в плечи, и я стараюсь быстрее добраться до крыльца.
Стучу в дверь. Три стука, пауза, два стука – наш старый-старый условный код.
С той стороны слышатся шаги.
– Роджер? – спрашивают за дверью. Мне вдруг думается, что голос у Шейлы сильно постарел.
– Генри. Я… я не один.
Дверь открывается – сначала на цепочку, и я вижу лицо Шейлы в свете керосиновой лампы – потом полностью.
– Генри?.. Что… кто это?
– Если б я знал. – Плечом открываю дверь шире и прохожу мимо Шейлы внутрь. – Ей нужна твоя помощь, у нее ожоги и… – Сглатываю ком в горле. – Ее насиловали.
Девчушка всхлипывает, и я крепче прижимаю ее к себе. Глаза Шейлы за очками становятся круглее – я вижу это даже в свете керосинки.
Она моргает и поджимает губы.
– Отнеси ее в ванную, – голос у нее жесткий и глухой. – Я сейчас.
Ванная в самом конце коридора – коморка под лестницей на чердак. В темноте идти трудно, я уже забыл, как ходить по этому дому в темноте. Что-то гремит под ногами, хватаюсь за стену и опять чувствую боль в ладони. Надо будет потом посмотреть, что там. Перехватываю девчушку получше и достаю из кармана фонарик.
Хорошая идея, потому что в самой коморке еще темнее. Изменилось тут мало что. Появился только бочок и котел для нагревания воды. Остальное – все как я запомнил. Ванна, низкий табурет и тазы для белья. Сажаю девчушку на табурет, сам сажусь на краешек ванны рядом. Молчит. Оглядывается.
– Н-н… н-н…
Она смотрит на что-то выше моей головы. На бельевые веревки.
Свечу фонариком на ее шею и кроме желто-синих ссадин замечаю темный похожий на ожерелье след.
– Это просто для белья. – Встаю на колени напротив нее, чтобы она видела только мое лицо. Тихонько глажу маленькую руку.
За приоткрытой дверью становится светло, и мы оба поворачиваем головы на свет. Шейла несет целых три керосинки и большую аптечку.
– Что-то стряслось?
Тонкие пальцы под моей рукой дрожат.
– Можешь убрать веревки?
Она даже не спрашивает зачем. Ставит свою ношу прямо на пол, достает из кармана кофты маленький ножик и обрезает веревки. Сначала с одной стороны, потом с другой. А потом выкидывает их за дверь.
– Принеси воды для ванной, будь добр. Ведра в коридоре.
Видимо, это на них я налетел в темноте.
– К ручью?
Она… улыбается. Блекло, но все же мне улыбается, и я вдруг замечаю эти незнакомые новые морщины на ее лице.
– Роджер недавно колодец выкопал. Никаких километровых походов. И… отгони машину подальше.
***
Да уж, почти как в старые добрые – только действительно, никаких километровых походов. И тогда я не был в ответе за чью-то жизнь.
Ручки ведер впиваются в уколотые ладони. Сцепляю зубы и заставляю себя думать о другом. Чем быстрее обеспечу девочке ванну, тем быстрее Шейла сможет ей помочь, и я уеду.
После третьего захода боли уже не чувствуется, а путь по темному коридору до ванной начинает вспоминаться. Слышу, как Шейла о чем-то разговаривает с девчушкой. Но когда захожу вылить ведра, девочка отвлекается и смотрит на меня. Наши взгляды ненадолго встречаются, а потом я снова ухожу.
Кажется, это уже девятый раз… Готов свалится прямо у колодца. Давненько не занимался я тяжелой работой. Выливаю воду в бочок и приваливаюсь к стене. Шейла поит девчушку чем-то. Чаем, кажется. Чашку они держат вместе – девочка обнимает ее обеими ладонями, а Шейла поддерживает за дно.
– Во-от так… Потихоньку… Это горный. Очень вкусный. – Таким же голосом она успокаивала меня, когда я падал с велика или напарывался на гвоздь; разве что теперь он стал чуть глуше и ниже. – Держи. – Она протягивает ей печенье из бумажного пакета. – Овсяное.
Пальцы крепко сжимают выпеченный кругляшок. Девчушка глядит на меня, потом на Шейлу, и робко подносит его к губам.
– А ты? – Шейла протягивает пакет мне, но я мотаю головой. – Вчера пекла, думала, как раз приедет Роджер. Получила письмо, что он скоро будет.
– Куда он уехал?
– В Монпелье, за всякими штуками для поселения. – Она пожимает плечами. – Вы с отцом такие… Не умеете сидеть на месте.
Наши взгляды встречаются, и улыбка у нее на губах гаснет.
– Прости, я… не это имела в виду. Запей, моя хорошая. – Она протягивает девчушке чашку и помогает дрожащим рукам ее удержать. – Знаешь, я… мы искали тебя. А потом Болезнь… И я думала…
Тишина вдруг повисает такая, что давит на уши.
– Пойду… отгоню машину.
– Генри…
В горле застревает комок, но я все же оборачиваюсь.
– На… на тебя воды тоже хватит. Возьми роджерову мочалку, станок, если хочешь. А полотенце я принесу.
– Я… Спасибо.
Глубоко вдохнуть получается только когда я выхожу во двор. Дождь наконец-то кончился. Остался только сырой воздух. Сажусь за руль, а глаза слипаются. И ведь правда, я первый раз за всю эту долгую ночь просто сижу и никуда не рвусь. Но спать еще рано.
Беру кольцо с ключами двумя пальцами и позволяю себе закрыть глаза. Папа показывал эту фишку, еще когда учил меня водить… Ты обманываешь свой мозг и как бы разрешаешь себе уснуть – а потом ключи падают, и ты просыпаешься. Водительский сон, своего рода.
Но что-то всё время мешает. С деревьев капает. Шумит ветер… как сквозняки в подвалах.
– Вот не припомнишь, я сегодня тебя уже любил?
Бенуа скидывает халат, тянется к девчушке и…
На пол падают ключи.
Черт. Вот же… черт.
Нагибаюсь за ключами. Пожалуй, предложение Шейлы сполоснуться все-таки не лишнее. Завожу машину и разворачиваюсь к лесополосе.
Но руки слишком крепко сжимают руль.
***
Подходящее место нашлось не сразу. Леса здесь жидковатые – прятать «Лифан» пришлось в низине. Только бы выехать потом отсюда… Повязываю мокрую олимпийку вокруг бедер и наклоняюсь за новой порцией листьев.
С шеи свешивается медальон – он на мне с тех самых пор, как я забрал его из витрины. Но как будто потяжелел раза в три. Удивительно, как обстоятельства могут сделать простую вещь противной. Снимаю его через голову и оглядываюсь вокруг. В метре-другом от машины старое дерево – кривое и больное, ствол почти весь зеленый от какого-то грибка. Ногой разворашиваю лесную подстилку и закапываю медальон. Пусть лучше побудет здесь.
Когда захожу обратно в дом, Шейла все еще занимается гостьей. Голосов почти не слышно, слышится слабый плеск воды. Лучше не буду заходить.
Вместо этого с фонариком иду на кухню. Вроде как, я был голодным, и даже живот до сих пор протестующе болит, но после этого… сна…
В общем, я постоял на пороге еще с минуту и, в конце концов, пошел наверх. По наитию меня сразу понесло в свою старую комнату, взгляд наткнулся на кровать, и оглядывать, как тут все остальное, уже не захотелось. Я просто рухнул на нее и уснул.
Глава 3
– Генри…
Разлепляю глаза. Надо мной склонился кто-то… Шейла.
– Уступишь малышке свою кровать? Она у меня в кабинете.
– Как она? – вопрос превращается в зевок.
– Накормлена и выкупана. Сейчас уснет, в чае было снотворное.
– А ее раны? Ноги и…
Шейла поджимает губы.
– Она… В порядке, на сколько это сейчас возможно. Раны-то заживут… но боюсь, со временем ей станет только хуже.
– Но ты же постараешься помочь?
– Я… да.
Молча киваю. Хорошо, что я привез ее именно сюда.
– Генри… – Голос Шейлы заставляет меня остановиться прямо перед лестницей. – Вернешься потом в кабинет?
Киваю. Глупо было надеяться, что она не захочет поговорить, и всё же где-то в душе я очень на это рассчитывал.
Прежде чем зайти в кабинет, заставляю себя остановиться и делаю глубокий вдох. Чтобы стереть с собственного лица всё, что на нем, кажется, читается. Ни к чему настораживать девчушку.
Открываю дверь, и на меня глядит пара сонных глаз.
Она сидит в шейлином кресле и разглядывает какой-то буклет – точнее, разглядывала, пока не увидела меня. На ногах велосипедки поверх бинтовых повязок, а вместо грязного платьица – да ладно! – моя старая футболка с Дартом Вейдером. Ох, Шейла…
– Что это? – Присматриваюсь к обложке. Какие-то рекомендации по медицинской практике с диким непроизносимым названием. Сажусь рядом с ней на корточки и заглядываю в книгу. – Неплохо… А я в этом не в зуб ногой.
Но в буклет она больше не смотрит – только на меня. Глаза уже не испуганные. Они у нее серые – как у меня.
– Шейла тебе поудобнее местечко нашла. Пойдем?
Ее руки складывают буклет и робко кладут на краешек стола. Глядит на меня. Поднимаюсь с пола и поднимаю ее на руки. От нее пахнет лавандовым мылом, пальцев касаются заплетенные в косу волосы – на ночь Шейла заплетает себе так же, только волосы у нее не такие длинные.
Она опускает голову мне на плечо. Пока поднимаюсь по лестнице, так и лежит. Плечом открываю дверь – легонько, чтобы не потревожить ее. Кровать разобрана; дело рук Шейлы. А еще плотно зашторены окна, все кроме одного – чтобы не было слишком темно.
Опускаю девчушку на простыню. Поворачивается на бок и подтягивает к себе ноги она уже в полусне. И укрыть. Вроде всё. Забираю керосинку со стола и тихо прикрываю за собой дверь.
Шейла встречает меня прямо в коридоре – как будто все это время занималась только тем, что ждала меня.
– Генри… – Она осекается, бросает взгляд на лестницу и кивает на дверь кабинета. Продолжает она, только когда мы уходим из коридора, и эта дверь оказывается плотно закрытой. – Скажи… Где ты ее нашел?
– На обочине. Ехал в Монпелье, остановился перекусить и… Она была в кювете. – Не нравится мне это. – А что?
Она мотает головой. Открывает ящик стола и достает оттуда листок.
Листок с подписью Бенуа.
– М-м… Интересная закорючка.
– Это вытатуировано у нее на внутренней стороне бедра. –Шейла опускается в свое кресло. – Девочки с подписью на бедре не валяются на улице, Генри. Ты… ты крал у него. У Бенуа.
– Что?..
– Тебе нужно увезти ее. Как можно дальше.
Мотаю головой.
– Стоп-стоп-стоп. Он не знает, что это был я.
Ее пальцы вцепляются в подлокотники.
– Этого и не нужно… Он всё прочешет. До Болезни его пытались уличить в педофилии, и даже если ты никуда о нем не сообщишь – попробуй объясни это ему. Все знают, как он печется о своей репутации даже теперь.
– Шейла… – Отодвигаю от стола стул и сажусь напротив нее. Не хватало еще, чтобы она выгнала нас обоих. – Давай рассуждать логически. Чтобы прочесать сейчас все, нужно очень постараться – сама знаешь, сколько городов заброшено. И у меня дела, я не могу ее забрать.
Она поджимает губы.
– Дела, важнее чьей-то жизни?
– Хватит. Опять прогоняешь – отлично! Но со мной она не…
Что-то загремело. Наверху.
– Ты слышал?
Прежде чем выскочить в коридор, я успеваю заметить, как побледнело ее лицо.
Уже на лестнице слышно всхлипы. Сердце в груди колотится как сумасшедшее, рука сжимает складной ножик – не помню, как его достал. Несколько ступенек, и я уже распахиваю дверь.
Но в комнате только она. Сидит на полу возле кровати и жмется к ее борту. Прячу ножик и опускаюсь рядом.
– Что случилось?
– Мм… мн-н…
По бледному лицу текут слезы. Облокачиваю ее на себя.
В дверном проеме вдруг возникает фигура, и я крепче прижимаю девчушку к себе, в руке снова оказывается нож. Но это всего лишь Шейла… Она оглядывает комнату, как будто ищет кого-то. Вопросительно смотрит на меня – пожимаю плечами – кивает и исчезает внизу на лестнице.
– Давай-ка встанем… – Поднимаю девчушку с пола и сажусь вместе с ней на кровать. Пытаюсь обнять, но она отползает к стенке, сжимается в комок. Черт…
– Хорошо… давай просто… просто возьми меня за руку.
Протягиваю руку, и влажные пальцы тут же вцепляются в ладонь.
Она поднимает голову. Маленькая, напуганная… Свободной рукой нащупываю одеяло сзади себя и натягиваю ей на спину.
–Всё закончилось. Он не придет.
***
Так и уснула, обняв мою руку. Сижу с ней и смотрю в единственное незашторенное окно. Смотрю, как меняется цвет неба – больше ничего отсюда не видно. Наверное, уже за полдень.
Вечером нужно уехать. Самое позднее – ночью.
Но я знаю, что обманываю себя. Можно уехать прямо сейчас – пока она спит. Шейла бы позаботилась о ней – я оставил бы девочку в надежных руках, но…
Глава 4
– Поешь. Я накрыла на кухне.
Шейлин голос. Наверное, девчушка уже проснулась, и это она ей.
– Генри…
Лба касается теплая ладонь.
Открываю глаза. Она давно не прикасалась ко мне так – кажется, с тех лет, когда я был еще школьником. Рука морщинистая, немного грубоватая – не та, которую я помню.
– Иди. Я с ней побуду. – Она кивает на девчушку у меня под боком.
Тянусь было протереть глаза, но расслабленные пальцы до сих пор держат мою руку. Осторожно высвобождаю ее и отлипаю от стены – шея и спина тут же отзываются болью.
Шейла все еще сидит рядом – как тень. И я почему-то вспоминаю, как она сидела точно так же лет семнадцать назад, когда я болел, и все перед глазами плыло от жара.
– Спасибо… Мы уедем вечером.
– Генри… – Голос у нее тихий-тихий. – Прости. Я… испугалась тогда… Я н-не хотела тебя прогонять.
– Знаю. Ты прости… Я не должен был убегать.
Она улыбается, а глаза блестят, как будто вот-вот заплачет. Наверное, она и раньше так улыбалась – по-матерински… только я, дурак, не понимал.
– Иди. Картошка остынет.
В кухню я спускаюсь почти бегом. Оттуда пахнет жареными грибами, и живот жалобно урчит.
Боже, как давно я не ел ничего домашнего. Картошка с зеленью, грибы, даже немного самодельной тушенки… Амброзия в сравнении с тем, что удается перехватить на заправках.
Я… буду скучать по такой еде.
Кладу вилку на тарелку. До сих пор я не вспоминал ни о медальоне, ни о Лесаже с его контрактом… И своем новом доме.
Откидываюсь на спинку стула. Вот я уже и впал в сентиментальность, а ведь весь план может просто рухнуть. Теперь я понятия не имею где ее оставить.
Даже позже, в ванной не выходит отделаться от этого вопроса. Когда Болезнь сократила население в семь раз, слишком сложно стало прятать кого-то среди других.
Выключаю душ и тянусь за полотенцем. Может, я все-таки преувеличиваю. Парочка надежных подруг со своим уголком у меня найдется – Изабелла, или та же Одри, например. Уж кто-нибудь из них согласится ее приютить.
Шейла оставила мои старые футболку и джинсы. Все пахнет мылом, как в детстве… Тогда я делал вид, что ненавижу этот запах и смотрел в зеркало – проверить, насколько сильно смогу наморщить нос. Столько лет с тех пор прошло…
Протираю ладонью зеркало над раковиной. Отражение смазанное, в подтеках. Она удачно предложила взять отцовскую бритву – я и правда очень зарос. Вынимаю из стаканчика станок… Прям как когда решил поэкспериментировать с этой штукой мальчишкой.
Кое-как щетина выскребается, но стали заметнее царапины от шиповника. Хорошая примета для поисков, так что лицом лучше не светить. Сразу, как умываюсь, открываю аптечку. Хоть обеззаражу.
Когда возвращаюсь наверх, Шейла с девчушкой все еще сидят на кровати. На коленях у девушки картонка с листом. Слышно, как поскрипывает зажатый в пальцах карандаш.
– Теперь ты почти как раньше. Только… взрослее. – Шейла замечает меня первая.
Девчушка отрывается от рисования – и карандаш вываливается у нее из рук.
– Эй… – У меня не выходит сдержать улыбку. – Это я. Всё хорошо.
Худые ручки отпускают плечо Шейлы. Присматривается… Сажусь на краешек кровати и протягиваю ей руку. Она пускает взгляд на мои пальцы – длинные ресницы взмахивают пару раз.
– Что ты рисуешь?
Протягивает мне картонку с листом. Какие-то фигуры… люди. Одна маленькая – как будто сидит, и от руки к краю листа тянется линия – другие три больше. С черными кляксами на месте паха.
– Черт…
Шейла тоже смотрит на рисунок: сощуривается – очки она оставила на тумбочке, – и лицо ее бледнеет.
Дыхание девчушки превращается во всхлипы, она заваливается на бок, но я успеваю притянуть ее к себе.
– Я принесу чаю – Шейла поднимается с кровати. – Побудь с ней.
Ее быстрые шаги затихают на лестнице, и мы остаемся одни. Девчушка шмыгает носом мне в футболку. Осторожно глажу подрагивающие плечи.
– Знаешь… Она говорит, чтобы старые воспоминания ушли, нужно чтобы новые появились. Вот поедем, отыщем безопасное… место. – Говорю, а горло как будто сводит. Только бы Одри и Изабелла пережили Болезнь…
Глава 5
Шейла объяснила мне, как обрабатывать ожоги и синяки. Как и в каких случаях давать девчушке успокоительное и прочие премудрости – вроде незамысловатых разговоров, чтобы отвлечь ее от дурных мыслей… Дала какие-то таблетки и пакет со всякими… «женскими» делами.
За все это время она не проронила ни слова не по делу. Когда ставил сумки в багажник, приоткрыл одну ради интереса. Все уложено так, как будто это делал не человек, а машина для укладки вещей. Кажется, прощаться не готовы мы оба.
Беру из бардачка фонарик, три комплекта батареек и коробку шоколадных трюфелей. Не заменит меня, но хоть порадует.
«Семейные» … Буквы на коробке переливаются, и я сглатываю комок в горле. Нужно рассказать. Про Авалон, про всё.
Закрываю дверцу и поднимаюсь из низины. Под ногами шуршат листья. Жидкий лес идет в гору, к поселению. Хорошо, что ближе чем в десяти минутах ходьбы машину оставить было негде, – меньше опасности для них с отцом, если на меня и правда объявят охоту.
С холма хорошо видно ряды домиков – даже поздним вечером. Так или иначе, без света местные не сидят – у кого-то генераторы, у кого-то все еще свечи и керосинки… Ловлю себя на том, что хочется пройтись по этим улицам – поглядеть, много ли народу уехало, не рухнула ли крыша в часовне… Старик Годарт, наверное, уже не работает могильщиком: даже когда я был мальчишкой, он жаловался на спину. Мы тогда дразнили его – горбуном – и…
Что-то мелькнуло у часовни. Фары.
Бегу так быстро, как могу. Автовладелец в Кюбьерете всего один, по крайней мере был раньше. Папа. Но у него не джип.
Перемахиваю через забор, прямо в огород. Сую в кучу листьев всю свою ношу и – к задней двери. Ключ не хочет проворачиваться, застревает и застревает, и я упираюсь коленом в дверь… Давай же… Наконец замок щелкает, распахиваю ее и бросаюсь наверх.
– Шейла! – Слава богу она здесь, заплетает девочке косу. – Они едут. – Хватаю девчушку на руки. – Во дворе в листьях… кое-что полезное. Напиши мне в «Перекурку», как только они уедут. На старый псевдоним. И я… я люблю тебя.
Она обнимает нас обоих, на щеке у меня мокро от ее слез.
– И я тебя. Береги ее. И себя.
Сбегаю вниз по лестнице, распахиваю заднюю дверь и – через огород на холм. Заставляю себя не оглядываться. Девчушка смотрит на наш дом. В какой-то миг мне хочется вернуться, закрыть их обеих своей спиной и вытащить нож – и будь, что будет…
Но я знаю, знаю, что тогда будет. Поэтому бегу дальше – все дальше от дома. Так бывает: тебе нужно расстаться с кем-то, чтобы потом увидеться вновь, не оборачивайся же. Слышно, как хлопнула дверца машины, громкий мужской голос. Девчушка у меня на руках всхлипывает, и я крепче прижимаю ее к себе.
Холм сменяется лесом – теперь ничего не слышно, только собственное дыхание и как ветки хрустят под ногами. Все кажется вот-вот услышу ее крик, но со стороны поселения тихо. Они не тронут ее. Они не знают, что это был я.
Ну вот, уже почти. Вот уже зеленое дерево, под которым я закопал медальон. Оскальзываюсь на листьях и хватаюсь рукой за ствол. Наступаю ногой туда, где лежит медальон – под подошвой чувствуется твердое. Но мне нужны свободные руки.
Спускаюсь к машине – ноги скользят по листьям, – и открываю заднюю дверцу.
– Забирайся.
Девушка ни жива не мертва – держится за меня и дрожит, и все смотрит куда-то назад. Осторожно расцепляю ее пальцы на своей шее и сажаю в машину. Глядит на меня, щеки в слезах.
– Сейчас…
Закрываю дверцу, стряхиваю с лобового стекла ветки и возвращаюсь к дереву. Что-то скользит под ногой, я падаю, но умудряюсь приземлиться на коленку. Откапываю медальон – он холодный в моей руке, «Жаклин» гранями впивается в ладонь, под пальцами скрепит земля. Наматываю его на руку и сажусь за руль. Теперь бы только выехать отсюда…
Получается все, наверное, только чудом – низина остается позади, и я сворачиваю в колею. Прибавляю скорости – дорога, как гладильная доска, одной рукой пристегиваюсь, другой удерживаю руль. Поле и жидкий лес на холме никак не кончаются, уже начинает казаться, что я съехал не на ту дорогу… но наконец впереди показывается трасса. Выезжаю на асфальт и вжимаю газ. Ну вот и все… если нас заметили, пусть погадают, куда я свернул.
Сзади слышится тихий всхлип.
Наклоняю зеркало, чтобы увидеть девчушку. Дрожит. Забилась в угол сидения.
– Все… будет хорошо. Смотри в окошко, какие звезды…
Сам смотрю на стрелку бензобака. Час-другой – и будем на нуле, но Шейла дала с собой бензина. До «Перекурки» дотянем.
Мимо проносятся деревья, столбы с обрубленными проводами… Снова и снова – меняются только указатели. Но я хорошо помню дорогу – заезжал в «Перекурку» перед кражей. Пробыл там день – плавил подделку, заменял дворники, покупал бензин… Шоколадные трюфели тоже оттуда.
Заставляю себя глубоко вдохнуть. Все будет хорошо. И оглянуться не успеешь, как от нее придет весточка.
***
Но перестать думать об этом так и не выходит, несмотря на все мои попытки сосредоточиться на дороге. Когда руки заняты, мысли почему-то всегда так и прут… Из этого состояния меня выводит только мигание топливного датчика.
Приходится остановиться.
– Эй?.. Я… выйду на минутку.
Включаю фонарик и оглядываюсь на сидение. Девчушка свернулась калачиком под моим одеялом. Вроде спит.
На улице хорошо… Прохладно, и после звука мотора приятно тихо. Пахнет цветами – правда, когда я заправляю бак, запах бензина все перекрывает. Наверное, я бы постоял здесь подольше, если б не спешил. Подышать и размять ноги в долгой дороге всегда приятно.
А она будет долгой.
Закрываю багажник с пустыми канистрами и возвращаюсь за руль. До «Перекурки». Устроим пикник. Вряд ли девчушка знает, что это такое.
Оглядываюсь на заднее сидение. Все еще спит. Даже завидую немного – все-таки хорошо спать, когда кто-то тебя везет.
Завожу мотор, и все начинается по новой: дорога в свете фар, поля, столбы и остатки проводов… В 9:20 по встречке проезжает машина, – что за марка, я не увидел за светом фар. В 10:13 в лесополосе показываются костры…
В 2:00 небо по-прежнему темное. Стрелка бензобака ползет к нулю. Перед глазами рябит от дороги; деревья, столбы, поля – все теперь только фон. Смотрю на указатели и пытаюсь воскресить в памяти нужный поворот – в который уже раз, пока вдалеке наконец не показывается указатель на «Перекурку». Ржавый огромный щит, на котором и днем-то ничего не разберешь.
Установили его не так давно, как может казаться – просто что нашли, то и поставили. Выбор сейчас не особо велик. Пять лет назад – тогда я проезжал здесь впервые, – тут была автозаправка. Потом, как мне уже рассказали, она превратилась в лагерь гуманитарной помощи для тех, у кого Болезнь отняла слишком многое. Тогда же тут появилось отделение голубиной почты, одно из немногих, что сообщается с Кюбьеретом. После очередной волны эпидемии, когда показалось, что все закончилось, гуманитарку свернули. А беженцы остались – в итоге заправка обросла магазином, ремонтной мастерской, маленькой ночлежкой… Люди останавливаются, меняют батарейки на еду, еду на бензин. Для всего этого потребовалось название, с которым особо не стали заморачиваться. И щит, с которого это название почти что стерлось.
Заезжаю в железные ворота под щитом. Кроме моей, машин всего две – старенький пикап и наполовину перекрашенная газель. Плохо… Случись что, скрытно ретироваться не выйдет.
Останавливаюсь на заправке – подальше от обеих машин, и от большого костра перед двумя хлипкими зданиями. Выключаю зажигание и откидываюсь на спинку кресла. Колеса подо мной как будто все еще едут. В ушах звенит тишина.
Девочка сзади задвигалась. Оборачиваюсь. Глядит на костер. Пальцы сжимают уголок одеяла. Если она всю жизнь была взаперти, то и не знает, что произошло с миром.
– Не бойся. Это у них для света. Электричество… ну, его почти нигде нет.
Поворачивает голову ко мне.
– Тут останавливаются отдохнуть. Запасы пополнить… и все такое. Кто-то вроде нас. – Смотрит. – Знаешь… Мне тоже нужно кое-что купить.
Ее дыхание начинает дрожать.
– Всё будет хорошо. – Расстегиваю свои часы и протягиваю ей. – Возьми. Пять минут – и я вернусь.
Подсовываю часы в полусжатый кулак. Но она не смотрит на них. Только на меня.
– Не бойся. Я закрою тебя. – Накрываю ее руку своей. Руки у нее холодные, влажные. – Ложись удобно и гляди на часы. Если услышишь, что кто-то трогает машину, не бойся, это я.
Она ложится на сидение. Но на часы не смотрит – сжимает их в кулаке.
Подхватываю край одеяла и укрываю ее.
– Вот так… Я скоро.
Достаю из бардачка три упаковки пальчиковых батареек – украл их много, когда был в Париже. Пойдут вместо денег. Тут на глаза попадается медальон – я оставил его на сидении. Прежде чем выйти из машины, пихаю его в карман.
На улице слышно голоса заправщиков – сплетничают о ком-то вперемешку с матами по ту сторону цистерны. Достаю из багажника три пустых канистры и иду туда.
Заправщики те же, что и раньше. Сидят на грубо сколоченных стульях и режутся в карты на контейнере для песка. У одного во рту сигарета – красный огонек в полутьме. Что ж, это мне даже на руку.
– Хочешь устроить фейерверк, Мотьер?
Курильщик берет с контейнера фонарь и поднимает повыше.
– А, Мистер Икс, – шепелявит он прямо с сигаретой во рту. – Все в порядке, я за собой слежу. Как твои дела? – Он ударяет последнее слово. Перед кражей все пытался выпытать у меня, зачем мне алюминий, золотая эмаль и стекляшка.
– Отлично. Только бензин закончился. Так что потуши это, не хочу нечаянно стать причиной твоего фейерверка. – Киваю на сигарету.
Он усмехается и тушит ее об ящик.
– А деньги-то есть?
– Батарейками возьмешь?
Он опять усмехается.
– Хитрец. Ну давай.
Кладу на ящик блоки батареек.
– Полный бак и двадцать литров с собой.
На обветренном лице прорезается похожая на оскал улыбка.
– Да ты, чай, прифигел, приятель.
Пожимаю плечами.
– Скидка за то, что Ингрид не узнает, что ты куришь у цистерны.
– Ладно, черт с тобой. – Он издает недовольное урчание и поднимается со стула. Лезет по лесенке на цистерну. Дня в обществе этого парня достаточно, чтобы понять, как он боится своей нанимательницы.
– Можешь заправлять.
Пока заправляю машину, смотрю за стекло. Девчушка лежит на сидении – коленки прижаты к груди. Минуты тянутся как вечность: кажется, бак заправляется так долго, потом так же долго канистры… Когда убираю их в багажник, она всхлипывает. Заправщики о чем-то громко говорят, и я позволяю себе прошептать:
– Все хорошо… Дойду до магазина и приду.
Путь до магазина я проделываю быстрым шагом, стараясь обойти костер как можно дальше, чтобы не показываться в его свете. Открываю дверь, и над головой звенят металлические трубочки. Слышится зевок. Владелица «Перекурки» – Ингрид – потягивается в кресле. В свете керосинки видно только ее силуэт и ближайшую «витрину» – выставленные на лавке бутылки с водой.
– Ну и ночка… Кто теперь? Франсуа Олланд?
– Нет, всего лишь я.
Она зажигает вторую керосинку и становится видно ее лицо – худое, в тонких шрамах – как будто кто-то жестоко игрался с бритвой.
– А… Ты был на днях.
Киваю.
– А что, до меня приезжал кто-то интересный?
Она пожимает плечами.
– Типы на черных тачках. Искали девочку. «Шестнадцать лет, но выглядит младше, худенькая, волосы рыжие». И болеет вроде чем-то… Небось, какой-то шишка дочку потерял.
Сглатываю.
– Ясно… Тушенки десять банок и хлеба батон. Побыстрее, если можно.
– Сделаем. – Она выпархивает из кресла и исчезает где-то в рядах жестянок и инструментов. – Не хочешь микстурку от Болезни? – Доносится оттуда. – Крапива, чеснок, пенициллин… Говорят, некоторым помогает.
– Эм… спасибо, но нет. Почты не было?
– Увы. Ждешь?
– Ага.
– Ну жди. – Ее голос звучит прямо за мной, и я резко оборачиваюсь. Она с кривой улыбкой протягивает пакет с консервами. – Только не в магазине. Мне так спокойнее, знаешь ли. Двадцать евро.
– Еще плитку шоколада.
– Теперь сорок. И учти, если что-то свистнешь, пока я ее ищу, далеко отсюда не уедешь.
Она кладет пакет на стол и опять идет куда-то за стеллажи. Пока она ходит там, поглядываю в единственное окно. Машину отсюда видно хорошо, даже несмотря на подтеки на стекле.
Кто-то… кто-то ходит возле нее. И вряд ли заправщики.
– Эй… парень? – Ингрид протягивает мне шоколадку. – Что-то еще надо?
– Нож.
Глава 6
Стараюсь ступать как можно тише. Благо заправщики разговаривают слишком громко, и не слышно, как шуршит пакет с продуктами. Темная фигура так и стоит возле «Лифана» – смотрит за стекло. Низкая, вся в черном, лицо под капюшоном.
Крепче сжимаю купленный охотничий нож. Несколько шагов. Пакет падает на землю, одной рукой зажимаю типу рот, другой приставляю к шее лезвие.
– Что забыл у моей машины? Будешь кричать, убью.
Медленно отпускаю его рот.
– Хэй, ладно-ладно, я поняла, я не хотела, пусти-и…
О господи, мелкая с голубятни…
Скидываю с ее головы капюшон.
– А чего же ты хотела?
– Ничего-ничего, посмотреть просто, мне показалось, что… – Опять зажимаю ей рот. – Мм-м! М-пу-м-ти…
– От любопытства кошка сдохла.
Она энергично кивает, и я едва успеваю отодвинуть нож, чтоб не ранить ей горло.
– А теперь скажи, что ты будешь делать со всем, что увидела.
Снова позволяю ей говорить.
– Я могила. – Громкий глоток. – Обещаю.
– Смотри мне… потому что если нет, рядом могут оказаться парни, от которых тебя даже Ингрид не защитит. Ясно?
Кивок.
– Ну всё, пш отсюда! – Долго повторять не приходится – она бросается прочь, как только я убираю ножик. – Будет почта для Лерома, тащи к машине. Буду за вашим забором!
Бесплатный фрагмент закончился.