Была сегодня в Даниловском монастыре.
Минут сорок, может быть, там провела. Возможно, чуть больше. Ну, час от силы. А столько сценок, типажей перед глазами прошло, что на неделю, если не на месяц, хватит.
Вот хотя бы.
Стою в очереди за свечами. И что-то долго так. Почему-то ажиотаж с записками – люди в скиты какие-то о ком-то подают, акафисты заказывают, простые молебны, не простые (я уж не очень разбираюсь какие), цены уточняют…
У меня совсем голова кругом пошла. Тоже ведь думаешь – а вдруг и мне надо! И все так помногу записок подают. Штук по пять, а то и больше. И все именами испещрены. Красиво смотрится издалека…
А за конторкой женщина бойкая такая. Как орешки щёлкает – объясняет, что да как. Звонким таким голосом, с четкой дикцией, что нечасто наблюдается у женщин за церковными конторками – ни звона, ни дикции, ни внятности, бывает, не дождёшься. А эта особенная какая-то. И со смаком всё делает. В удовольствие ей. Даже и в очереди стоять интересно – когда вот такая за конторкой сидит.
Но тут тётки какие-то совсем бестолковые подошли. Вернее, очередь их подошла. Уточняли всё, уточняли… Особенно одна совсем непонятливая. А та, звонкая, с такой же охотой объясняет. И очередь вроде тоже в моём настроении – слушает, думает заодно: может, и мне чё надо.
Вдруг мужик, стоящий за мной, громко так говорит:
– Ну совсем совести нет!
И эхо даже дрогнуло от неожиданности – эт-эт…
И очередь вздрогнула.
Тётка через какое-то время наконец отошла от конторки. Причём она не все дела переделала, а пошла что-то в записочках своих бессчётных дописывать или исправлять.
И тоже громко так, ни к кому не обращаясь конкретно:
– Вы уж извините меня, бестолковую.
А я и не обижалась, например. Я такая же бестолковая. А как к конторке подойдёшь – обычно последняя толковость пропадает куда-то.
Другая, её подруга, быстро управилась. Может, уже и боялась лишние вопросы задавать.
Тут и моя очередь подошла. Я тоже постаралась поскорее, чтобы дяденьку не нервировать. (В итоге забыла пряничный домик – миленький и малюсенький – купить, с жителем-медвежонком внутри. Ну да ладно! Может, и не нужен он мне.)
А за строгим дяденькой другой стоял. Я его так и не разглядела. Но голос добрый такой. Не благостный-постный, а именно добрый. И юмор в нём слышится, смешинка такая. И он тоже, не обращаясь как будто ни к кому, говорит:
– Место святое. Лишнюю минуту в нём постоять – ничего плохого тут нет, одна польза.
И книжечку с конторки взял с акафистами. Мол, можно стоять и молиться, например.
А тот, за мной который, взвился:
– А ничего, что я за пятьсот километров приехал?
– Ничего, – отвечает добрый со смешинкой голос.
– А ничего, что мне обратно ещё ехать?
– Ничего, – в ответ, – а то мог бы и не ехать…
– Да вот не мог! – всё больше раздражается мужчина «тупости» собеседника.
– А раз не мог, то стой и терпи. И жди своей очереди со смирением, – не меняя интонации, ответил голос, и его обладатель углубился в сборник акафистов.
А раздражённого проняло. Понял, похоже, что-то.
Даже меня проняло. Да и всю очередь, по-моему, тоже.
Вышла я потом из монастыря. И смотрю – с парковки эвакуатор одну за другой машины увозит. И сразу о раздражённом мужике подумала. Ведь и его машина там наверняка стояла. Наверняка. Больше негде было ставить. И он в церкви так говорил, что ясно было – именно на машине он пятьсот километров проехал. А не на автобусе или поезде.
И вот как ему теперь? Тип, конечно, неприятный. Ну, на мой взгляд. Но не до такой же степени.
Правда, какие-то машины ещё не эвакуировали. Может, успел…
Ещё одно сегодняшнее наблюдение.
Стою у иконы св. Пантелеимона. А чуть правее постамент для свечей (не знаю правильного названия, увы), которые ставят за упокой. Вдруг подходит мужик в синем халате (в таких уборщицы ходили во времена моего детства) и начинает там всё чистить от воска, свечи почти сгоревшие тушить…
Я прям встрепенулась – непривычно же, что такую работу мужчина делает. Обычно в церквях таким женщины занимаются. Стою, вполглаза наблюдаю за ним.
А мужик всё почистил, почти отгоревшие свечи убрал и давай остальные переставлять. Я сначала и не поняла его системы. Просто смотрела и всё. Думала при этом: вот ведь делать нечего! Потом въехала: он их в одинаковые ряды ставит. Ну, по росту. И ряды от возрастания на убывание размера свечи и обратно – вот его система. Перфекционист он. Родная, можно сказать, душа.
Поставил. По росту. Получилось красиво. Отошёл куда-то. А люди-то свечи ставят и ставят. Подходит он через минуту – опять не все в строю. Он давай снова выравнивать.
Тут парень молодой подошёл. Свечу самую большую, толстую, ручную, как будто сотами украшенную, ставит. Поставил. Голову на секунду склонил. И отошёл. Не перекрестившись.
А мужик-перфекционист неподалёку стоит. Наблюдает. И я наблюдаю. Перфекционист головой сокрушённо качает. Мол, нет, плохо свечку ставит (это ещё когда парень в процессе был). Я смотрю на ряды свечей. Никакой неправильности не вижу. Парень тем временем ушёл. А перфекционист подходит и переставляет свечу по своему разумению. Я сравниваю: стало ли лучше, ровнее? Особой разницы не вижу. Стою дальше. Перфекционист ещё поколдовал над свечами и отошёл тоже.
А я того и ждала. Чтобы я ему не мешала, ну, и он мне тоже. Ещё помедлила. Теперь уже прицеливалась – куда бы свечку поставить за упокой, чтобы перфекциониста не расстраивать. Искала глазами «правильное» место. Вроде бы нашла. Шасть туда, пока нет никого. И почти синхронно со мной перфекционист прямо материализовался из пространства и тоже прямиком к подсвечнику Пантелеимона. И давай его очищать-начищать.
А я про себя думаю: вот ведь! надо ж так! Я ждала, когда он мне место освободит, а он – когда я ему. Бывает же…
И последняя зарисовка, принесённая сегодня из Даниловского монастыря.
Я всегда, когда бываю там, напоследок захожу в «стекляшку», где продаются монастырские пирожки, медовики, рыбные котлеты, хлеб… Там можно выпить чаю или кофе вместе с выпечкой или даже котлету съесть. Со смаком так съесть. Почти холодную. Как в детстве: на хлеб положил – вот тебе и бутерброд, и второе зараз. И сладким горячим чаем запить. Я вообще-то не пью сладкий чай. Только там. С котлетой. Или с пирожком.
Ну и в этот раз зашла. Взяла пирожок, чай. Хлебом для семьи запаслась – аж две буханки купила. Яблок ещё. Может, с голодухи.
А там два узких длинных стола поставлены прямо к окнам. Между ними дверь. Вообще места очень мало. И народ всегда толчётся. Но вот что странно – все всегда себе место находят. Какая-то естественная регулировка едоков и покупателей там происходит. Никогда хвост очереди, например, на улицу не высовывается. Всем места за столом хватает. Никто злобно не шипит: мол, ешь скорей, освобождай стол. Никогда. Вот там точно по поговорке: в тесноте, да не в обиде.
А в этот раз и за столами места было навалом. Конечно, я преувеличиваю… Но стоять плечом к плечу было не надо.
Стою, ем свой пирожок, пью чай и в окно смотрю. Наблюдаю. Много всякого люда вокруг. И много… монахов, наверное… (я ж по одежде не различаю) … в общем, проходит мимо довольно много людей в чёрном. Все они в основном толстые, сытые, вальяжные. Есть и худые, как жерди. Середины пока не наблюдается.
Двое таких вот толстых заходят в «стекляшку». Встают в очередь, чтобы что-то купить. Я их краем глаза рассматриваю. У одного лицо… ну совсем не монашеское. (Да и у второго тоже.) А у меня воображение богатое. Я попыталась подставить это лицо к фигуре бандита из 90-х, как в «Фотошопе». Подошло. Взгляд его цепкий, наглый, ничего не боящийся, циничный… Подставила к фигуре политика – тоже очень хорошо подошло. Чиновника – как родное приросло… И все они: бандит, политик, чиновник – какой-то средней руки. Имеющие власть и влияние, но знающие, что над ними тоже кто-то есть. При этом есть понимание, как с тех, верхних, что-то получить, как их продавить, но и где под них прогнуться. Да в общем-то, и фигура у этого первого была подходящая – в меру плотный, с небольшим животиком, среднего росточка.
Второй был выше и толще. С налётом импозантности. И такая вальяжность и грация полного человека в нём была – не отдышливого, а сильного, хорошо себя чувствующего в этой полноте. Он тянул на какого-нибудь политического деятеля рангом повыше. Ещё на журналиста, тоже работающего в области политики – то есть в высшей касте журналистов (так считается в этой профессии). Может быть, на какого-то деятеля околокультурья был похож. Но только в профиль. Если смотреть ему прямо в лицо, то оно отталкивало какой-то несимметричностью, изъяном, может, лёгким косоглазием. И сразу становилось ясно, что только здесь ему и место. Он попал по адресу. Нашёл свою нишу, говоря рыночным языком.
Тут их очередь подошла.
– Дайте мне пряников, – высоким бабьим голосом сказал первый.
«Да, он тоже на своем месте. С таким голосом нельзя быть бандитом, политиком или чиновником, хоть и средней руки», – подумала я.
– Ты будешь что-то покупать? – обратился недочиновник ко второму.
– Нет, – тоже высоким, да ещё и капризным голосом сказал тот, – ничего не хочу.
И ушли. С пряниками.
И только я начала внутренне хмыкать насчёт монашеской братии Даниловского монастыря, как вдруг вижу толпу женщин. Идут радостные, оживленные, с фотоаппаратами. Паломническая экскурсия.
А впереди этой группы монах. Какой-то… красивый. Другой красотой. Настоящей. Сначала его самого и не видишь. Только глаза. Синющие. Кажущиеся огромными из-за света, который из них льётся. Прямо освещают всё вокруг себя эти глаза. В солнечный день с ними ещё светлее, хотя, казалось бы, уже и некуда.
Потом видишь лучики вокруг глаз. От улыбки. От постоянной внутренней улыбки. Которая и во внешний мир перетекает. Потом обращаешь внимание на фигуру – невысокий рост, поджарый, но не худой, без живота. Походка энергичная, но без суеты. Но и без напускной постности. Какая-то и походка необычная. Она не мирская.
И по нему видно, что он любит этих женщин – суетящихся, гомонящих (в святом месте, между прочим), фотографирующих (что не благословляется, между прочим). И он любит свою работу – рассказывать желающим про монастырь. И вообще – он просто любит. Наверное, всех. Потому что эта любовь даже через стекло просачивалась. И вот его лицо я могла представить только ещё на иконе. И у него. И больше ни у кого.
Доела я свой пирожок, а экскурсия двинулась дальше, монастырь-то большой. Мне было жаль, что я не с ними. Вернее, не с ним. Что я не могу согреться ещё раз в свете его глаз. Не могу ещё раз окунуться в его улыбку…
Разговор с Дианой о возрастах.
– … я вообще чувствую себя лет на двадцать пять, не больше, – говорю я.
– Мама, ты очень хорошо выглядишь. Видно, что ты молодая, НО умная.
У Дианы в комнате вечный бардак. Она называет это творческой атмосферой. Мы с мужем периодически боремся с её беспорядком. Сегодня была очередь мужа. Заставил Диану разобрать её рабочий стол. Диана с папой не спорит, но мне выдала, когда я зашла проинспектировать результаты:
– «Только глупец нуждается в порядке – гений господствует над хаосом». Альберт Эйнштейн, между прочим…
И недовольно продолжила разбирать свои завалы.
Ну и что тут скажешь в ответ?!.
Я тихо ретировалась.
Тут на днях прочитала в ФБ чей-то рассказ про детские обиды. Общий смысл сводился к тому, что родители часто бывают невнимательны к детям. Не оценивают вовремя их поделки и, вместо того чтобы похвалить, ругают за беспорядок, который через эти самые поделки случился в квартире. Или не поговорят, а накричат. А ребёнок очень нуждался в разговоре по душам. И всё это наносит незаживающие раны нежному сердцу ребёнка.
А впоследствии, казалось бы, настрадавшиеся в детстве люди, уже став взрослыми, повторяют те же ошибки. Но потом их осознают. И ужасаются. Как-то так там было всё описано.
Надо сказать, что родители меня никогда не ругали несправедливо. И поделки мои всегда хвалили. И особо не кричали на меня. Меня любили. Причём к родителям добавлялись бабушки, дедушки, соседи, дворничиха, нянечки, воспитатели, а потом и учителя…
И тем не менее я предъявляла маме претензии. У меня был свой список обид. Мама была виновата передо мной, потому что не читала мне сказки на ночь (вернее, читала, но недостаточно), не ходила на родительские собрания (вернее, не всегда ходила), театр мы мало вместе посещали (посещали, но мало). Ну и всё в таком роде.
Хотя я всегда прекрасно понимала, что мама работает. И ей бы отдохнуть в свои выходные, а не переться со мной на какой-нибудь детский утренник. И вот если она на него шла, то это было само собой. И как бы не засчитывалось. А вот если не шла – то в список претензий.
Всё это прекрасно понимая, я всё-таки решила, что «ошибок» своей мамы я не повторю. Уж я-то для своего ребёнка буду идеальной мамой! Буду всегда внимательной к его потребностям. Буду бдеть. Буду предугадывать. Буду ей самым-самым близким и лучшим другом. И лучшей мамой.
И вот у меня родилась первая дочь.
Я пела ей песни на ночь, пока она была слишком мала для чтения. Потом она подросла. И я ломилась через всю Москву, через все пробки, через все тернии, чтобы почитать ей сказку на ночь. Этого не могла сделать бабушка, которая была в тот момент с моей дочкой. Это должна была быть я! И я читала ей сказки, стихи, рассказы. В лицах. Меняя голос. Я терпеливо объясняла дочери, почему так, а не эдак. Иногда чуть не до двенадцати ночи.
Я лепила с ней, вырезала, клеила…
Я ходила на все утренники и на все родительские собрания.
Я покупала билеты на все интересные спектакли для детей и ходила на них со своим ребёнком.
Я учила её кататься на коньках.
Я выслушивала все её жалобы.
Если кто-то обижал мою дочь, будь то учителя или дети, я выдвигала такие полки и тяжёлую артиллерию, что обидчики в ужасе бежали прочь. Потом я понимала, что была, наверное… чуть резковата в своих действиях. Но это было потом.
Я предугадывала все её желания.
Каждый день рождения дочки я старалась сделать незабываемым…
Я очень старалась. Во всём быть идеальной.
И я не верила всем ужасам, которые рассказывали про переходный возраст. Я думала, что уж меня-то это не коснётся. У нас ведь такие доверительные отношения с дочерью!
Коснулось. И ещё как!
Казалось, в один день в нашем доме поселился чужой человек. Вот вчера был родной. Он вышел за дверь и не вернулся. А вместо него в дом пришёл чуть ли не враг. Пришёл кто-то колючий, чужой, отгородившийся от тебя непроницаемым защитным полем…
Сейчас всё это позади. И слава Богу! Правда, меня ждёт дубль два с младшей дочерью. И я опять надеюсь, что этот кошмар не будет таким кошмарным.
Но я всё это пишу не к тому.
Я вот к чему. Я не стала идеальной мамой. Несмотря на все свои усилия.
У моей старшей дочери свой список претензий ко мне. Я не могу представить себе ни одного пункта из него. Но точно знаю, что он есть. И подозреваю, что длинный.
И, осознав это, я мысленно сожгла свой собственный список для моей мамы. (И папы тоже, но сейчас речь не об отцах и детях, посему оставим за скобками, вернее, в данном случае, в скобках эту тему.) Я поняла, что моя неидеальная мама идеальна для меня. Именно поэтому я такая, какая есть. Лучшей мамы у меня и быть не могло, да я никогда и не хотела этого. Мамочка, прости меня за этот список!
И вот что ещё я осознала. Обиды будут всегда. Если не на родителей, то на одноклассников или учителей, на врачей, попутчиков в автобусе, на контролёра в кино… Кто-то да ранит. Кто-то да преподаст тот урок, который полагается нам или нашему ребёнку для внутреннего роста.
Я не была идеальной мамой. Но не потому, что была невнимательна к ребёнку, груба с ним. Не потому, что я чего-то недодала своей дочери.
Я не была идеальной мамой, потому что слишком оберегала свою дочь от ран. И от жизни. Слишком боялась, что её кто-то обидит. Создавала ей слишком идеальную среду.
Делая что-то С НЕЙ, я, в сущности, делала это ЗА НЕЁ.
Стремясь предугадать желания дочери, я лишала её собственных желаний. Я отнимала у неё радость от их исполнения. Отнимала мечту.
Окружая её чрезмерной заботой, я давала ей слишком мало пространства. Ей было душно от моих оберегающих объятий.
Укрывая её от превратностей жизни, я жила ВМЕСТО неё.
Правда, я уверена, что этих пунктов нет в обвинительном списке моей дочери. Они другие. И в них обязательно есть какой-нибудь пропущенный утренник.
Я тут писала об идеальных мамах. Что идеал в принципе недостижим. Конечно, я не открыла при этом какой-нибудь новый континент. Но я задумалась: а почему это у нас нет таких завышенных требований к отцам? У меня вот, положа руку на сердце, и не было списка претензий к папе. А к маме – был. Почему от папы не требовалось читать мне на ночь сказки, ходить на родительские собрания и тому подобное?
Папа проводил со мной много времени. У нас с ним были какие-то свои игры, секреты, шутки. Они были только наши и ничьи больше. С мамой мы не играли никогда. Тем не менее, когда я сильно баловалась и папа ничего не мог со мной поделать, он звал маму. И мама гаркала. Громко. И даже страшно.
То есть папа играл, а мама наказывала. Папа играл, а мама лечила, давала противные лекарства. Папа играл, а мама должна была ходить на родительские собрания и ругать за плохое поведение в школе (потому что сами оценки у меня всегда были хорошие, ну, почти). Папа играл, а мама в это время готовила еду или убирала квартиру…
При таком раскладе сил список претензий к маме автоматически пополняется новыми пунктами, а папа – всегда молодец. Очень хорошо!
Можно представить себе домостроевскую модель, когда отец является карающим органом. Тогда будут обиды на него. А если ещё и мать будет ущемляться в своих правах, то её ребёнок будет жалеть. Но тоже как-то не хочется иметь такую модель в своей семье.
Конечно, можно закатить глаза под небеса и вещать о равном участии родителей в воспитании ребёнка. И о равноправии у плиты.
Но вся история человечества подталкивает нас к тому, что разделение труда экономически более выгодно. Конечно, какие-то вещи в семье нужно делать вместе. Например, лепить пельмени. Ходить в гости, петь застольные песни, ездить отдыхать… Да много чего!
Но разделения труда – а значит, обязанностей и ролей – не избежать. Иначе – анархия и экономический хаос в отдельно взятой семье. То есть придётся в конце концов делить между собой роли «плохого полицейского» и «хорошего».
Вот интересно, кто у нас в семье кто? Обычно в гостиницах, если нас плохо обслуживают, мы с мужем делим роли так: он плохой, а я – соответственно.
А в семье? Надо спросить у детей.
Для социума мы с мужем делим эти роли так: он плохой, а я – другой.
Однажды мы были в Вене. Жили в каком-то шикарном отеле, где шикарной была не только сантехника, но и все охранные системы работали с шиком. У меня даже почта на «Яндексе» не открывалась – почему-то системой безопасности она причислялась к опасным сайтам и блокировалась. Я такого никогда не встречала. У мужа не открывалась половина новостных сайтов. И не работали «Танки».
Толмач в нашей семье – я. Я всегда всё перевожу. И всегда со всеми веду переговоры. Поэтому в течение трех дней я звонила на рецепцию и, используя весь свой арсенал вежливых оборотов на английском языке (некоторые, как выясняется, чуть ли не к староанглийскому относятся, но так уж меня учили), просила наладить нам интернет. Потому что я веду важную переписку. Потому что муж мой нуждается в бизнес-новостях, чтобы правильно вести свой бизнес. Надо же солидности на себя нагнать! И последний железный аргумент тоже использовался: в конце концов, у них пять звёзд или где?
И каждый раз мне вежливо отвечали, что менеджера по интернет-безопасности нет на месте. Но через час он обязательно со мной свяжется.
Мы не шли на экскурсии. Мы откладывали обед. Мы не ломились на распродажи. Мы ждали звонка менеджера по безопасности. А он не звонил. Через два часа звонила я. И всё повторялось. И так три дня.
В конце концов, мужу это надоело. После очередного вежливого ответа рецепции он взял трубку из моих рук и заговорил в неё сам. На чистом русском языке, где цензурных слов было штуки три, он сказал всё, что он думал об этом отеле, о менеджере по безопасности и о родителях того, кто внимательно слушал речь моего мужа.
Через пятнадцать минут неуловимый менеджер уже был в нашем номере. Через час у нас работали все нужные сайты, моя почта и «Танки».
Я вежливо проводила менеджера до выхода из номера. Сказала ему почти на староанглийском большое спасибо. И мило улыбнулась. Он сочувственно посмотрел на меня.
У нас в Вене была знакомая, которая и заказывала нам этот отель и которая периодически общалась с рецепцией. Потом она передала мнение персонала о нашем семействе. Оно было приблизительно таким (сопровождалось закатыванием глаз, одобрительным прицокиванием и сочувственными улыбками): «У него такая добрая и интеллигентная жена! Она просто ангел. А какая вежливая! И воспитанная!»
И за скобками: «И как она только живёт с ТАКИМ?!»
Действительно! И как я живу с таким?
Да хорошо живу!
Если бы не муж, не увидела бы я своей почты до Москвы.
И меня всю жизнь мучает один вопрос: почему это быть вежливым и интеллигентным – хорошо? Кто это придумал? Наверное, тот, кому очень удобно пользоваться вежливостью вежливых.
Бесплатный фрагмент закончился.