5. На нескольких совещаниях, где присутствовало много народу, Гитлер не решился выступать против Геринга или Редера. Однако потом в узком кругу он имел обыкновение использовать крепкие выражения, и похоже, что ему удалось настоять на выполнении своих требований.
Подобные вещи на подготовительном этапе вызывают некоторые сомнения относительно качеств Гитлера как главнокомандующего. Но в гораздо большей степени его недостатки проявились в ходе самой кампании. Вечер первого дня он начал с величественной картины «Великого германского рейха», но совершенно не представлял себе, что в любой крупной операции случаются кризисные моменты, и в должное время они наступили. Эти периоды являли собой жалкое зрелище и демонстрацию нашей слабости, и они затягивались больше чем на неделю. С другой стороны, Йодль оказался на высоте положения, и во многом благодаря ему исход кампании оказался успешным. Записи в его дневнике можно рассматривать как абсолютно надежное свидетельство, и вместе с некоторыми выдержками из записей Гальдера они дают хорошее представление о том, что происходило, и являются великолепной основой для оценки событий.
14 апреля
Йодль. Дитля не атакуют, но он оказался отрезанным от Северной группы80. Гитлер очень обеспокоен. Любая команда должна исходить отсюда.
Гальдер. Генерал фон Браухич возвращается с совещания с Гитлером. Итог: считается, что Нарвик удержать невозможно. «Нам не повезло» (слова Гитлера).
15–16 апреля
Йодль. Флот критикуют за то, что не задействованы линкоры81, и за то, что не может заставить транспортные суда двигаться быстрее. Это неоправданно – я (Йодль) энергично возражал.
Гальдер (разговор с Йодлем82). Главнокомандующий узнает от Кейтеля, что Нарвик должен быть оставлен. Мы не можем этого позволить. Ответ Йодля: Нарвик не удержать. Горные части должны быть выведены в горы. Пока не решено, придется ли нам оставить весь район Нарвика.
17 апреля
Йодль. Фюрер опять волнуется и считает, что группировка Дитля должна двигаться на юг или ее надо выводить. Я [Йодль] решительно указал ему на то, что:
а) движение на юг невозможно;
б) мы можем вывести только ограниченную часть группы, мы потеряем большое количество самолетов, и это плохо повлияет на моральное состояние группировки Дитля.
Эта группа может длительное время продержаться на шведской границе. Не следует считать ситуацию безнадежной до тех пор, пока она в действительности не безнадежна.
15.30. Еще один спор по поводу приказов нарвикской группировке. Любая неблагоприятная информация все больше пугает фюрера. Начальник отдела «Л» и армейский офицер связи дали оценку обстановки, с которой я полностью согласен83.
Показал эту оценку фюреру. Она подтверждает, что у нас далеко не достаточно дальней авиации, чтобы эвакуировать войска из Нарвика. На основе наших пожеланий [Йодля, начальника отдела «Л» и армейского представителя] составлена инструкция. Соберитесь, держитесь и не сдавайтесь.
По распоряжению Гитлера из Инсбрука доставили профессора, хорошо знающего Норвегию, чтобы посоветоваться с ним, смогут ли горные части выйти из Нарвика к Сауске. Основываясь на собственных знаниях о восхождениях, я уверен, что это невозможно.
Вечером фюрер подписывает приказ Дитлю держаться сколько сможет.
18 апреля
Йодль. Фюрер опять спокоен. Есть даже шанс, что вчерашний вечерний приказ будет изменен таким образом, чтобы еще больше подчеркнуть необходимость собраться и держаться. День более спокойный. Хорошо для расшатанных нервов.
Гальдер. А) Звонит Йодль: главнокомандующий должен поговорить с Гитлером о Нарвике84. Воздействие на моральный дух армии.
Б) Ответ фюрера: «Нарвик надолго не удержать». Вчера фюрер хотел эвакуировать войска из Нарвика, хотя сначала от этой идеи отказался.
19 апреля
Йодль. Снова кризис.
Политическая акция провалилась. Фюрер считает, что теперь мы должны действовать силой. Надо посылать за гаулейтером Тербовеном. Геринг действует в том же направлении. Он критически относится к тому, что принимаются недостаточно энергичные меры против гражданского населения и что флот высадил мало войск. Авиация не может делать все. Мы снова перед лицом полнейшего хаоса в системе командования. Гитлер настаивает, чтобы по каждой мелочи отдавались приказы, никакая скоординированная работа существующей командной системы невозможна. Вечером приезжает Тербовен. После обеда Гитлер дает ему краткие указания наедине. Проблематично, сможем ли мы удержать его в рамках действий гражданского комиссара, как предлагает отдел «Л». Надо поговорить с ним лично.
20 апреля
Йодль. День рождения фюрера. Все волнения позади. Люфтваффе своими докладами явно вбило в голову фюрера мысль, что норвежцы начнут широкомасштабную партизанскую войну и саботаж. Я уже высказал свои возражения 19 апреля. Мы не должны делать ничего такого, что вызовет пассивное, а тем более активное сопротивление норвежцев. Это было бы просто на руку англичанам.
21 апреля
Йодль. Вечером 20 апреля Кейтель вел длительные дебаты с Гитлером с целью получить гарантии, что указания Тербовену составлены с учетом требований военных. Фюрер хочет отправить большой корабль («Бремен») с личным составом и имуществом в Тронхейм. Главнокомандующий кригсмарине считает, что это абсолютно невозможно.
22 апреля
Йодль. Фюрера все больше беспокоит высадка английского десанта в Ондалснесе (Намсосе). Я указал ему на сложность положения, в котором находятся англичане; у них нет подходящего порта или аэродрома.
23 апреля
Йодль. Беспокойство нарастает. Войска в Нарвике нужно немедленно переформировать, чтобы вновь сделать 3-ю горную дивизию боеспособной.
24 апреля
Йодль. Обстановка улучшается.
25 апреля
Йодль. Сохраняем оптимизм.
30 апреля
Йодль. В 13.55 я смог доложить фюреру, что установлены коммуникации на суше между Осло и Тронхеймом85. Фюрер вне себя от радости. Пришлось сидеть рядом с ним за завтраком.
После всего описанного выше любой беспристрастный наблюдатель должен признать, что успех Норвежской кампании никак не заслуга Гитлера, а выиграна она была, несмотря на его дилетантское вмешательство, объединенными усилиями отлично обученных командиров и воинских частей. В частности, надо заметить, что если бы Гитлер настоял на своем, то из Нарвика, действительно ключевого пункта всей операции, войска были бы выведены без всякой на то необходимости уже через несколько дней после его оккупации и после того, как флот потерял почти половину численного состава своих эсминцев.
Это была первая попытка диктатора подчинить систему командования и руководство военной операцией личным амбициям и жажде политического престижа. Конечный результат оказался удовлетворительным благодаря разумному взаимодействию на всех уровнях вермахта, но впечатление поистине ужасающей слабохарактерности человека, стоявшего во главе рейха, от этого не исчезло. Дневник Йодля дает достаточно яркую картину нервозности и неуравновешенности фюрера, но я могу добавить некоторые личные впечатления тех критических дней. Так случилось, что мне пришлось встретиться с Йодлем в рейхсканцелярии, и там находился Гитлер, который сидел сгорбившись в кресле в углу кабинета, не привлекая внимания и глядя прямо перед собой, – картина мрачная. Кажется, он ждал каких-то новостей, которые спасли бы ситуацию, и, чтобы не упустить момент, намеревался услышать их по той же телефонной линии, что и начальник оперативного штаба. Я отвернулся, чтобы не видеть столь недостойное зрелище. Но не смог удержаться от мысленного сравнения с великими полководцами германской истории; они, должно быть, чувствовали, что самой судьбой им было предназначено стать лидерами в силу их характера, самодисциплины и опыта. «Изумление, вызванное невозмутимым спокойствием и самоуверенностью Мольтке на полях сражений в Богемии и Франции» – до сих пор ходячее выражение. Великий историк, написавший эти слова, объяснял вид и поведение Мольтке скорее «полной ясностью ума, нежели старанием показать силу воли»; по его мнению, причина спокойствия Мольтке таилась «в глубине его натуры, в которой высокий уровень интеллекта сочетался с непоколебимыми нравственными устоями».
То, что лежало в глубинах гитлеровского характера, было совсем иным, и это доказала Норвежская кампания, если вообще была такая необходимость что-то доказывать. Определенный хаос в рейхсканцелярии в те дни следует, конечно, записать на счет отсутствия организации в ставке, если только можно назвать ставкой множество разрозненных ее частей.
В разгар кризиса генерал Йодль часто мужественно вступал в дело; но не следует забывать, что именно он сделал все, что было в его силах, чтобы преодолеть любые возражения против решения Гитлера взять командование на себя, и что он оказал решающее влияние на исключение ОКХ из командной цепочки. Поэтому не могло быть сюрпризом, по крайней мере для Йодля, что теперь амбиции Гитлера перешли все границы и он начал вмешиваться даже в тактические детали, а это являлось предупреждением о том, каким станет его руководство в будущем. Что до частностей, то нахождение старших офицеров ОКВ в рейхсканцелярии оказалось еще одним важным фактором; Гитлеру стало проще, выйдя из одного кабинета, зайти в другой и без конца докучать новыми вопросами и новыми требованиями; своим же подчиненным из отдела «Л» Кейтель и Йодль упорно отказывали в доверии. А те, будучи отдалены физически и потому совершенно свободны от давления, связанного с присутствием Гитлера, могли вносить свой вклад, возможно, в большей степени, чем на любом последующем этапе, ужесточая сопротивление, которое оказывал Гитлеру начальник штаба оперативного руководства.
Полученный опыт не привел к изменению ни формы, ни сути структуры полевой ставки, которая вскоре должна была появиться. Что касается организации и осуществления командования на высшем уровне, то Норвежская кампания проходила на грани весьма рискованного предприятия, но в результате ее успешного завершения все были готовы забыть ее недостатки и связанные с ней разногласия и, как вскоре выяснилось, считать такую систему нормой. Самым опасным последствием этой кампании стало изменившееся положение Йодля; с тех пор ему «пришлось» сидеть рядом с Гитлером во время трапезы, и это продолжалось больше двух лет; кроме того, он показал свой характер и тем самым укрепил доверие Верховного главнокомандующего к своим суждениям по военным вопросам; такое положение накладывало на него большую ответственность, а было ли это правильно – вопрос, мягко выражаясь, спорный.
В начале мая пришло «известие о победе в Норвегии»86, давшее зеленый свет началу наступления на западе. Йодль предлагал «увязать обе операции между собой как во времени, так и с точки зрения задействованных в них сил»87. Гитлер, однако, решил, что новую кампанию надо начинать «после нескольких дней затишья», и из этих двух мнений его оказалось более логичным для значительной части сил люфтваффе, которое в первой половине мая еще оставалось в Норвегии.
Дни непосредственно перед началом наступления на западе были не из легких; снова метеорологические сводки, приказы и отмены приказов следовали друг за другом со все возрастающей быстротой. Погоду «делал» штаб главнокомандующего люфтваффе, ведь его авиационные и парашютные дивизии больше зависели от хороших метеоусловий, чем другие части вермахта; поэтому на нем главным образом и лежала ответственность за постоянные отсрочки. Армейский представитель по-прежнему не присутствовал на обсуждениях этой темы в рейхсканцелярии, и мнения армии даже и не спрашивали. Армия «просто» должна была держать два миллиона человек наготове, чтобы выступить через двадцать четыре часа после получения соответствующего уведомления. К 7 мая Гитлер стал «из-за опасности утечки информации очень волноваться по поводу постоянного откладывания операции»; на следующий день он заявил, что все-таки «очень беспокоится» и больше ждать не может. Тем не менее он позволил Герингу еще раз добиться отсрочки, по его словам – «вопреки собственной более здравой оценке, но ни днем больше». Это означало, что фактически Гитлер отдал наконец приказ выступать, не дожидаясь благоприятных погодных условий, из-за которых, собственно, и откладывалось наступление все эти месяцы; начальник штаба ОКВ конечно же, как всегда, послушно поддержал его. Но ему повезло. 9 мая в девять вечера, то есть за полтора часа до назначенного «окончательного срока подтверждения фюрером приказа о наступлении», начальник штаба люфтваффе смог доложить, что «10 мая погодные условия будут хорошие»88. Начальник метеослужбы люфтваффе заработал на этом золотые часы.
Ранним утром 10 мая различные группы офицеров, которые в будущем должны были составить германскую полевую верховную ставку, прибыли из разных мест и в разное время в район Ойскирхен, кто поездом, кто самолетом. Поезд фюрера двинулся накануне во второй половине дня с маленькой железнодорожной станции, расположенной по соседству с Берлином, на север; он должен был повернуть на запад только с наступлением темноты. Я с несколькими ведущими сотрудниками отдела «Л» вылетел около полуночи с аэродрома вблизи Шпандау на самолете специальной эскадрильи ОКВ. Остальные офицеры с писарями, машинистками, чертежниками и связистами последовали на специальном поезде нашего отдела. В это же время главнокомандующий сухопутными войсками вместе со своим начальником штаба выехал из Цоссена в охотничий домик, находившийся рядом со штаб-квартирой Гитлера; с ними отправился лишь очень небольшой персонал, состоявший из оперативного отдела и отдела разведки – той его части, которая занималась западными иностранными армиями, оба не в полном составе; остальные отделы ОКХ были размещены в Гессене и Бад-Годесберге.
К шести часам утра «полевой эшелон» отдела «Л» собрался на большой ферме в деревне Родерт на склоне горы прямо над городом Мюнстерейфель; всего в нескольких сотнях метров на всех дорогах можно было видеть армейские части, движущиеся сплошным потоком на запад; в утреннем небе было черно от наших самолетов. В предшествовавшие недели на ферме были осуществлены некоторые простые, но чрезвычайно полезные переделки, которые обеспечили нашим пятнадцати офицерам и писарям, а также тридцати– сорока сотрудникам из вспомогательного персонала удобнейшие условия для работы и проживания. Однако, ко всеобщему недовольству, обнаружилось, что часть строений заняли люди из личного окружения Гитлера, включая его охрану, которая, как мы вскоре убедились, установила там порядки солдатского лагеря, что выражалось в бесконечном гвалте днем и ночью. Настроение у них было, видимо, развеселое, поскольку их довольствие записывалось на счет гитлеровской челяди и потому не ограничивалось; это относилось и ко всем офицерам, включая тех, кто находился в зоне 1 штаб-квартиры. В отличие от них полевой состав отдела «Л» получал довольствие по тем же нормам, что и любая другая армейская часть. Никаких контактов ни на каком уровне между отделом «Л» и его соседями по ферме не было. На всех других штаб-квартирах они никогда не размещались под одной крышей.
В первый день в «Орлином гнезде» после обеда в отделе «Л» появился Гитлер со своей свитой. Он промолвил одно-два слова офицерам, с которыми был более или менее знаком, а что касается большинства членов его «рабочего штаба», как офицеров, так и других чинов, то с ними держался сухо, и в будущем так было всегда. Все последующие годы войны он никогда больше не заходил в зону 2.
Тропка, терявшаяся через сто – двести метров в низком кустарнике, вела с фермы за высокий забор из колючей проволоки в резиденцию Гитлера – зону 1. Здесь он жил со всем своим обычным окружением, состоявшим из генералов и помощников из берлинской канцелярии. Бетонные бункеры, которые служили и рабочими и жилыми помещениями, занимали обширную территорию. Даже столовая находилась в бункере. Однако центральной точкой был деревянный барак, который служил картографическим кабинетом и комнатой для инструктажа и в котором происходили самые важные совещания. Оттуда открывался прекрасный вид на горы и леса Айфеля, мирный весенний пейзаж казался еще более привлекательным из-за наших тесных квартир и непривычного окружения.
После войны Йодль рассказывал Международному военному трибуналу:
«Ставка фюрера была неким гибридом между монастырем и концентрационным лагерем. Не считая многочисленных волнующих моментов, жизнь в ставке фюрера в конечном счете была мукой для нас, солдат, потому что эта штаб-квартира была совсем не военной, а штатской, и мы, солдаты, были там гостями. Нелегко оставаться гостем где бы то ни было в течение пяти с половиной лет».
Хотя в мае 1940 года Йодль был далек от подобных мыслей, в большой степени он нес ответственность за создавшуюся ситуацию, так как позволил втянуть себя в эти «штабные» отношения с Гитлером. Его описание, конечно, относится в первую очередь к ближайшему окружению Гитлера; офицеры из зоны 2, где можно было встретить лишь военных, жили по-настоящему армейской жизнью. Слова Йодля, однако, удивительно точно рисуют атмосферу и жизнь всей ставки. Характерно, что в близком окружении невоенные составляли большинство; характерно и то, что большинство из них вырядились в нечто вроде военно-полевой формы, зачастую со знаками различия на собственное усмотрение. В тот период еще не так сильно беспокоило настойчивое стремление многих партийных лидеров обеспечивать необходимый противовес военным в близком окружении Гитлера; пока что их было сравнительно мало. Нет, в конечном счете в ставке господствовал именно сам Гитлер, и он отвечал за ее мировоззрение, внешний вид и атмосферу в ней.
Гитлер вовсю использовал свой опыт солдата Первой мировой войны; он оказал большое влияние на создание нового вермахта; с начала войны все свои умственные и физические силы он отдавал военным делам. Но все это не могло компенсировать того, что ему не удалось пробудить тот дух товарищества, который является главным критерием солдатского существования во всех странах и требует от каждого военнослужащего, под страхом заслужить презрение всего воинского содружества, доверия и преданности, честности и самопожертвования. Гитлер не пытался завоевать доверие окружавших его офицеров. Беспощадно отмечал их сильные стороны и слабости и всегда готов был выполнить угрозу, прозвучавшую в его речи перед высшими командирами 23 ноября 1939 года: «Я не остановлюсь ни перед чем и сокрушу любого, кто мне мешает». Он никогда не говорил прямо и честно; он всегда пытался обмануть, разыграть сцену, произвести впечатление или достичь пропагандистской цели. Вот еще один характерный отрывок из показаний Йодля на Нюрнбергском процессе, хотя здесь он описывает лишь частный случай: «Как правило, с политиками и партийными деятелями он разговаривал одним тоном и совершенно другим – с представителями вермахта, с СС – так, а с вермахтом или политиками – совершенно иначе». Он вел себя так даже в высших кругах вермахта; у него была одна-единственная цель: оградить от любой угрозы свой режим, поднять собственный авторитет и авторитет партии.
Именно все это, столь чуждое привычному для военного человека образу жизни, имел в виду Йодль, когда говорил о «штатской ставке». Именно этим объяснялся тоскливый вид у армейских офицеров в зоне 2, служивших по соседству в ОКХ; хотя они и подчинялись непосредственно Гитлеру, им не приходилось общаться с ним напрямую, и они оставались «среди себе подобных». Хороший индикатор мыслей и настроения большинства офицеров появился вскоре после того, как старшему военному помощнику пришла в голову идея приглашать иногда на трапезу к Гитлеру в зону 1 офицера из отдела «Л». Сначала младшие офицеры восприняли это с энтузиазмом, но потом пришлось составлять «разнарядку», поскольку добровольно никто идти не хотел. Вне службы они предпочитали оставаться со своими коллегами, а не слушать «застольную болтовню Гитлера».
Распорядок дня в Фельценнесте, а позднее и в других местах, был очень похож на распорядок дня в Берлине. Днем и ночью в установленное время сухопутные, военно-воздушные и военно-морские силы присылали доклады в ставку; по крайней мере дважды в сутки отдел «Л» должен был собирать эти доклады, тщательно анализировать, затем приложить карты и отправить с дежурным начальнику штаба оперативного руководства. Затем генерал Йодль готовил доклад, который проходил в комнате для совещаний в присутствии сидящего в кресле Гитлера и одних только членов его «домашнего воинства». Некоторые особо важные сообщения либо передавались по телефону главнокомандующими непосредственно Гитлеру, либо поступали в отдел «Л» и немедленно передавались Йодлю. Иногда после таких сообщений собирались специальные совещания в узком кругу, которые проходили в специальной комнате в атмосфере вечной сутолоки.
Примером странного способа ведения дел был порядок доклада и обсуждения событий на фронте. В период между кампаниями в Польше и в Норвегии вошло в привычку пытаться из ставки руководить в деталях ходом сражения, и эту систему опробовали в небольших масштабах в Норвегии. Теперь эта опасная игра продолжилась, несмотря на все предостережения Гальдера и на то, что ныне перед нами грозный противник и мы имеем дело с быстро меняющейся обстановкой. В многословных спорах рождались мнения, мнения приводили к решениям, а решения – к письменным директивам или даже прямому вмешательству в диспозиции, по поводу которых штабами уже были отданы приказы; хотя ОКХ находилось в двух шагах, делалось это, как правило, без предварительной консультации с ним. Самых лучших армейских командиров могли иногда вызвать на инструктаж по какому-то особому поводу, но, как бывало и в подготовительный период, они сталкивались там с заранее сложившимися мнениями, изменить которые мог только утомительный и бесплодный спор. Вот как описывает этот период Кейтель.
«Я ездил буквально через день, в основном на участок группы армий фон Рундштедта. Начальник его штаба генерал фон Зоденштерн был моим старым приятелем, и я вполне открыто мог говорить с ним обо всем, даже об особых требованиях фюрера. Мне не надо было задаваться вопросом, доложит он ОКХ (Гальдеру) о «вмешательстве» Верховного главнокомандующего, которое снова и снова делало меня непопулярным».
Поэтому очень скоро между этими двумя соседними штабами высшего уровня возникли трения. Но на стороне ОКВ стоял Гитлер – властвующий над всем, нетерпимый и недоверчивый; он понятия не имел о факторах времени и пространства и не хотел ждать, чтобы посмотреть, как будут развиваться события; в решающий момент, как и в случае с Нарвиком, он, видимо, испугался смелости своих решений и отказался от своих полномочий, допустив неконтролируемое развитие ситуации. Рядом с ним находился Кейтель, который, как всегда, считал своим единственным долгом поддерживать Гитлера, одновременно делая все, что мог, для того, чтобы во всех смыслах облегчить ему задачу и, где можно, устранить препятствия на пути осуществления его желаний. Влияние Йодля оказалось еще сильнее. Вероятно, он забыл обо всех уроках Норвежской кампании и, похоже, решил теперь уверить каждого, что «гений фюрера» одержит победу над «недисциплинированными генералами». Он, очевидно, не понял, что «малодушие», приписываемое им ранее Генеральному штабу, ныне оказалось исключительно прерогативой самого Гитлера. Острота разногласий явно проступает в его дневниковых записях. Наконец, опять выдвинулись на первый план мелкие трудолюбивые помощники, которые выполняли роли офицеров связи с вышестоящими оперативными штабами и просто передавали мнения и решения Гитлера без малейшего учета более широких проблем.
Вернемся теперь к ОКХ. Главнокомандующий, генерал-полковник фон Браухич, перемещался почти каждый день то по воздуху, то по земле, делая все, что было в его силах, для поддержания личного контакта с войсками. В конечном счете именно они являются самым главным и решающим фактором для любого командира, в штабе ли, в части ли, – они гораздо важнее всех планов и приказов. Однако его личная осведомленность о происходящем, видимо, не придавала ему необходимой твердости, чтобы высказать свою точку зрения в лицо Гитлеру, не мог он, видимо, и отстаивать свое бесспорное право на то, чтобы прислушивались к его советам, а не к советам ОКВ. Даже Гальдер не боролся за это. Как начальник Генерального штаба, он был высочайшим мастером своего дела и имел рядом с собой множество штабных офицеров, столь же хорошо подготовленных, мыслящих в том же направлении и связанных узами взаимного доверия. Он должен был понимать, что если выждать какое-то время, то присущее этому командному органу превосходство в конечном итоге будет доказано. Гальдер действительно в ходе этой кампании множество раз отлично проявлял себя в те моменты, когда у Гитлера сдавали нервы. Его дневник свидетельствует о его собственных заслугах и заслугах его штаба и является дошедшей до нашего времени бесценной хроникой той великой кампании.
В тени находился Геринг, бывший всегда начеку. Его офицер связи имел генеральское звание и постоянно держал его в курсе изменений взглядов в ставке. Как главнокомандующий военно-воздушными силами и кронпринц национал-социализма, он был полон решимости контролировать любой военный успех, который мог принести славу «реакционной» армии в глазах народа. Его поезд стоял неподалеку, и в критический момент его голос неизменно можно было услышать по телефону, а его внушительную фигуру увидеть входящей в ставку. По-прежнему во время его совещаний с Гитлером, как правило, не было свидетелей. Однако итог этих встреч не оставлял сомнений в том, что он оставался «заслуживающим самого большого доверия сторонником фюрера», во всяком случае, что касалось отношений с ОКХ89. Но справедливости ради следует засвидетельствовать, что Геринг прекрасно понимал свое положение как человека военного, и позднее в ходе войны он зачастую успешно заступался за отдельных армейских офицеров, которых Гитлер приговаривал к смерти или позорным наказаниям по каким-то тривиальным мотивам.
Такое взаимодействие и маневрирование между «сильными мира сего» почти не оставляли отделу «Л» никакой свободы действий. Его сотрудники не посещали гитлеровские совещания, поэтому они даже чаще, чем армейские командиры, оказывались перед лицом готовых решений; как правило, они мало что могли сделать, чтобы оказать какое-то значимое влияние на эти решения, если только, как это было в случае с Дюнкерком, их возмущение не оказывалось столь велико, что переходило все границы. В других, менее стрессовых, ситуациях по-прежнему в ограниченных случаях возникала возможность «интерпретировать» исходящие из ставки приказы с целью либо смягчить их содержание и форму, либо ближе подогнать их к реальной обстановке.
Побудительным мотивом и основой для этой скромной деятельности с моей стороны и со стороны армейских офицеров отдела «Л» служило то обстоятельство, что мы на своем уровне поддерживали личный контакт со штабом армии и находились с ними в доверительных отношениях90; при любой возможности мы ездили на фронт. Однако даже тогда у нас не было особой свободы действий, поскольку, за исключением тех случаев, когда это поручали помощникам Гитлера, его приказы и пожелания передавало лицо не ниже начальника штаба ОКВ.
Во время этих поездок у офицеров отдела «Л» обычно не было специального задания. Поэтому единственное, что они могли, – это навестить своих товарищей или посетить части, не имея возможности действовать в качестве «связного» ставки. Более того, Йодля на удивление мало интересовали впечатления, привезенные из этих поездок. Например, в тот день, когда был захвачен Париж, я, вернувшись мысленно к Первой мировой войне и потрясенный исторической значимостью этого события, решил вдруг полететь туда на «шторьхе» с еще одним офицером, вылетевшим на другом самолете, и приземлился на площади Согласия, где не было ни души; потом я наблюдал, как входит в город целая дивизия. Тем не менее, когда я вернулся в ставку, ни один из моих начальников не проявил ни малейшего интереса к тому, что я там увидел. Ни Гитлер, ни Йодль не проявляли благосклонности к старшим офицерам ОКВ, поддерживающим контакты с армейским штабом или посещающим передовую; очевидно, боялись, что обе стороны могут дурно влиять друг на друга, – такое никогда бы не пришло в голову любому здравомыслящему военному человеку. Эта и многие другие аналогичные подробности стали известны только после войны.
С учетом всего этого едва ли кого-то удивит, что в описании жизни в верховной ставке, представленном в последующих главах, доминирующими покажутся трения и разногласия между старшими офицерами ОКВ и ОКХ. Там имел место глубоко укоренившийся антагонизм, и даже в «период ошеломляющего военного успеха» он оказался сильнее, чем чувство товарищества, которое, может быть, на время возникло в результате этих побед. Достаточно часто сами успехи приводили к новым обострениям, ибо, как с военной, так и с политической точки зрения, достигнутые под руководством Гитлера, они были не чем иным, как «тщетными победами».