Поезд встал. Мы все замерли в предчувствии исторической встречи. Но. проходит пять-десять минут, никого нет. Потом двери открываются, снимают с подножки маршала Устинова. Охрана впереди, сзади, сбоку. Устинов, Лигачев, Горшков, мы за ними. Прогуливаемся вдоль поезда. Устинов, улыбаясь, говорит: «Устал Леонид Ильич, соснул. Не будем будить, поедем потихоньку».
Мы, конечно, согласны. Хотя жаль. Ребята из ГБ вновь залезли в трубы, заняли другие стратегические точки. Поезд пошел. Горшков Л.А. пригласил Лигачева с членами бюро ОК отобедать. Зря, что ли, готовились. Но Лигачев отказался и, распугав всех тайгинских ворон, улетел на вертолете. Мы же, кемеровчане, хорошо выпили и закусили за здоровье нашего генсека в зале ожидания станции Тайга на Транссибирской железной дороге. В зале, где в начале нашего века чествовали членов монаршей семьи Романовых. Без всякой наглядной агитации.
Признаю бессмысленность спора на тему, какая профессия лучше. Все хороши и нужны. А профессионализм прекрасен в каждом деле. Детей ли лечить или варить сталь. Но простите, строитель все-таки особая профессия. Она касается всех. Создает основу и для врача, и для металлурга. Строители созидают города, автострады, порты, нефтяные прииски, шахты и мосты… Народ, который строит, не стареет. Стоит только прекратить строительство, начинается запустение и обветшание.
Беды строительства в советское время были во многом общими бедами социалистической системы хозяйствования. Научно-техническая отсталость. Недальновидная политика капитальных вложений. Направлялись они на новое строительство, а на обновление устаревших основных фондов средства не выделялись. Почему и достались нынешней России в наследство от социализма эти динозавры, дети первых пятилеток вроде Магнитки или Кузнецкого комбината.
Порочная система оплаты труда вела к низкой эффективности капитальных вложений, их омертвению. Чем дороже объект, тем он был выгоднее строителю социализма, поскольку зарплату он получал как фиксированный процент от общей стоимости строительно-монтажных работ. Помню, когда я начинал в 1960 году, был такой случай. Размечаем мы с бригадиром Василиусом пробки фундамента под компрессор. Вдвоем. Только воробьи под крышей недостроенного корпуса. Он мне и говорит тихо, с прибалтийском акцентом: «Вадим, будешь делать нам по сорок рублей в день – будешь хорошо жить. Две зарплаты будешь получать». Я опешил и отверг это предложение. С негодованием. Василиус замолчал, надулся.
И так случилось, что примерно через два-три месяца закрыл я наряды его бригаде на очень небольшую сумму. Так сработали. Приписывать не хотел. Утром прихожу, все на месте, а бригады Василиуса нет. Никто не знает, где она. Потом звонят из треста, чтобы я срочно ехал в райком партии. Приезжаю. Гляжу, вся бригада там, у секретаря райкома. Что тут началось, какой шум поднялся. «Как жить? Аванс не отработали. Чем детей кормить?»
Все справедливо. Я говорю: «Каждому по труду… Сколько заработали, столько получите. Скажите, разве я что-нибудь не записал вам?» Шум начинается снова. После этого секретарь райкома говорит: «Вот что, молодой человек, вы что, с Луны свалились? Не знаете политики партии? Рабоче-крестьянское государство вас учило, чтобы вы рабочий класс по миру пустили? Это ваша прямая обязанность – организовать бригадам высокопроизводительный труд! Ничего не хочу слышать! Чтобы немедленно все решили, чтобы люди были довольны!»
Не буду врать: не спорил я с ним. Людям действительно жить надо, детей кормить. Государство-то их, то есть наше, рабоче-крестьянское. А партия – наш рулевой. Раз говорит, значит, так надо. Как же жить без зарплаты? Это в нынешнее время как-то живут без зарплаты, и никакую партию, никакое правительство это не волнует. Рабочие сами по себе, власть сама по себе. Тогда, по большому счету, тоже так было, но не до такой же степени.
А вообще-то строители наши и были и есть большие мастера своего дела. Я не говорю о халтуре и браке, которых везде больше, чем можно представить. Работать могут, если захотят. Что у нас было? Отсталые технологии, неэффективные материалы, примитивный инструмент, а делали, когда надо было, когда хотели, прекрасно. Могли работать. С иностранными специалистами: японцами, немцами, чехами – немало приходилось объектов строить. Но рабочие, монтажники всегда были наши, и всегда иностранцы удивлялись смекалке и мастерству российских работяг.
Проработал я с ними непосредственно строителем без малого тринадцать лет. Все было: и рекорды, и аварии, и награды, и выговоры, даже на скамье подсудимых пришлось посидеть. Школа это большая. Школа отношений между людьми, организации сложных систем, управления коллективами. Я не жалею об этом времени, оно не было напрасным. Все, что мы построили, все осталось, все может приносить пользу стране и людям. Другое дело, как этим потенциалом распоряжаются сейчас новые хозяева. Это большой вопрос, но он не к вчерашним строителям.
У страны, которая не строит, не может быть будущего. Может быть, смысл жизни не в любви, а в творчестве созидания?
Наверное, и сейчас кто-то учится на инженера-строителя. По нынешним временам это просто герои. Пока есть студенты, пока есть Сибстрин, страна будет жить.
Кто лишает себя иллюзий, тот остается нагим.
А. Граф
Весьма несложная на первый взгляд история КПСС – на самом деле трудная задача для профессиональных политологов. Она еще ждет своего часа. Я бы хотел сосредоточиться на своей эволюции в КПСС, на своей работе в партии. Самая большая трудность – не допустить привнесения сегодняшних оценок в прошлое. Не впасть в диссидентство, которым я никогда не страдал. Это, конечно, не только моя проблема. Многие сейчас при каждом удобном случае спешат поведать миру, что всегда «держали фигу в кармане». Были гонимы, были «невыездными» в силу своих мало кому известных антикоммунистических убеждений. Я не имел разногласий с партией вплоть до ее последних перестроечных лет. Никогда не был антикоммунистом и не являюсь им сейчас. Но я изменил свои взгляды на коммунизм и с сожалением признаю его крах как идеологии.
Почему и как это произошло, и надо понять. Это непросто. Комфортно себя чувствует тот, кто не менял убеждений. Был антикоммунистом, когда это было опасно, и остался им сейчас. Был коммунистом в советское время и продолжает верить в коммунизм после его провала. Таким людям всегда все ясно, они страшно горды, что убеждений своих никогда не меняют. Однако таких немного. Большинство все-таки размышляет, сомневается, передумывает, отказывается от прежних, казалось бы, непреложных истин, приходит к новым. В этом жизнь. Трудно сказать, что лучше: жить и сомневаться или жить без сомнений.
В то время, когда я начинал работать, партия в СССР была мощной организацией, «руководящей и направляющей силой» всего и вся, везде и всегда. Партийными структурами и зависимыми от них государственными и общественными институтами была пронизана вся жизнь. Считалось, что миллионы членов партии под руководством партийных комитетов от имени советского народа и во имя его блага жестко и неуклонно проводят политическую линию ленинского политбюро и лично генерального секретаря ЦК КПСС: Хрущева, Брежнева, Андропова, Черненко, Горбачева. Так оно и было. Генсек правил страной через КПСС. С точки зрения оперативности для такой гигантской, сложнейшей многонациональной страны, как СССР, это была действенная схема. Все разнообразия, все различия и противоречия либо игнорировались, либо усреднялись и сглаживались единой для всех партией. Система работала.
Главное, конечно, цели. Во имя чего расходовалась энергия народа, человеческая жизнь и ресурсы страны? Первое время цели партии не вызывали сомнений у массы людей. Позже, когда народ перерос свой «авангард», забуксовавший в старых цитатах, «дело партии» не стало «делом народа». Наш «сталинский», а позднее «развитой» тип социализма с его специфическими экономикой, обществом и государством были созданы КПСС, для КПСС и не могли существовать без такой партии. Без КПСС советский социализм не был бы самим собой. Это было бы нечто другое. Но нам и в голову не приходило, что иное возможно.
Все, что не укладывалось в рамки партийной идеологии, на разных этапах нашей истории с разной степенью жестокости подавлялось. Политической борьбы нет, зато все слова, производные от слова «политика», имели особый, чрезвычайно глубокий, едва ли не мистический смысл, доступный пониманию лишь избранных вождей. Народ и рядовые члены КПСС перед этим словом могли только благоговеть. Но в лучшем случае были равнодушны.
Персональная критика в партии, как и в обществе, приветствовалась и поощрялась. Кроме критики в адрес политбюро и тем более генсека. Сталинские времена культа личности прошли. Культ был осужден, но славословие партийных вождей продолжалось. Дело было не в инерции или какой-то гипертрофированной подхалимской природе коммунистов. Это был комплекс, инстинкт самосохранения. Мало того, это было удобно. Не надо думать. Непогрешимость очередного «верного ленинца» была залогом непоколебимости всего учения марксизма-ленинизма – «всесильного, потому что верного». Усомниться в этом было невозможно. Иначе смерть партии, смерть системы. В итоге столь ревностно культивируемый догматизм с каждым годом все больше и больше ослаблял партию, обрекал страну на глобальное отставание. Но насколько я помню, в наше время на периферии никто и не пытался оспаривать мудрость вождей и верность учения. Словечко «диссидент», появившееся в конце застоя, воспринималось абстрактно негативно. Никто этих «диссидентов» не видел, не слышал, не знал, в чем их диссидентство.
Партия, называвшая себя передовым отрядом, действительно им была. Но только в том смысле, что коммунисты, как правило, были наиболее толковыми, работящими рабочими и крестьянами. За что их и в партию приняли. Про членов партии из интеллигенции так сказать нельзя. Тут все было сложнее. И едва ли в интеллектуальном плане партия оправдывала присвоенное себе звание передового отряда. Многие умные люди из интеллигенции никогда не хотели вступать в партию, а многие вступали не из идеологических, а из житейских или конъюнктурных соображений.
Шла весна 1973 года. Кемеровский домостроительный комбинат, главным инженером которого я был, работал в три смены. Я старался освоить новый для меня режим непрерывного производства.
В ежедневной мелкой суете налаживания большого ритма стал замечать присутствие нового лица. Это присутствие становилось слишком частым, чтобы быть случайным. Да и «лицо» было очень известным в городе. Первый секретарь горкома партии Георгий Адамович Навасардянц стал частым гостем наших планерок, штабов, комиссий. Сидел скромно в сторонке и, как правило, ни во что не вмешивался.
В начале апреля вечером пригласил меня в горком. Долго мы сидели. Начали разговор о производстве, закончили семьей. Я чувствовал, что все это неспроста. Что-то должно было произойти. Но не знал, что именно. Наконец Навасардянц сказал что-то вроде: «…мы хотели предложить тебе работу второго секретаря горкома…» Ответ свой хорошо помню, поскольку он был неожиданным и странным. «А как же Владимир Николаевич?» – спросил я. Это вызвало удивление. При чем здесь Владимир Николаевич? В.Н. Ганин был вторым секретарем горкома. Он вел капитальное строительство. Его я знал и относился к нему с уважением. Попытался это объяснить Навасардянцу. В ответ услышал: не лезь не в свое дело. Что если и не успокоило меня, то уж точно показало неуместность заботы о старых партийных кадрах. Все мои сомнения по поводу того, что я и часа не был партийным и комсомольским, как сейчас говорят, функционером, были отвергнуты и даже зачтены в мои достоинства. Умение проводить планерки, знание городских сетей канализации и проблем теплоснабжения оказались главными аргументами.
Навасардянц сказал: «Второй секретарь – это хозяйственник. Дежурный по городу. Будешь дежурным по городу».
В душе я уже согласился, но (наверное, это считалось обязательным признаком хорошего тона) сразу согласия не дал. Договорились подумать, посоветоваться с женой.
Вышел из горкома. Апрель. Воздух пронизан дымом костров. Жгут прошлогодние листья. Первые звезды зажигаются. Настроение сложное. Смесь удивления, нелепости происходящего и гордости. Надо же! Невероятно. Меня берут на место недосягаемого, как те звезды, партийного начальника! Не может быть! Собственного величия еще не ощущал. Но что-то такое уже начиналось. В голове роились какие-то планы, как мы, то есть я, будем поднимать домостроение. «Мама, мама, это я дежурный… Я дежурный по апрелю…» То есть по городу.
Жена почему-то заплакала и сказала: «Решай сам». На главный ее вопрос: «Какая там зарплата?» – я ответить не мог. В то время такие вопросы имели право задавать только жены.
На несколько дней все успокоилось. И вдруг… Крутимся мы с Колей, моим верным и веселым водителем, на дээсковском газике по апрельской грязи показательного четырнадцатого микрорайона. Вызывает по рации диспетчер, передает срочный вызов: «Бакатина в горком!»
Являюсь к Георгию Адамовичу.
– Ну, решил?
– Решил…
– Идем скорее, нас Афанасий Федорович ждет…
Если бы он сказал: «Идем, нас ждет наместник Бога», эффект был бы меньшим. Афанасий Федорович Ештокин был первым секретарем обкома. Кто жил в то время, знает, что это было больше чем Бог. И царь, и Бог, и воинский начальник.
По какому-то внутреннему пути Георгий Адамович своим ключом открывал двери, и мы вошли в великолепие ковровых дорожек, благолепие и тишину. Я был в плохо отмытых от глины резиновых сапогах и вдруг оробел, застеснялся, старался идти не по ковру, а рядом, по паркету. Навасардянц сказал: «Брось дурака валять. Будь самим собой, и все будет хорошо».
Огромный светлый кабинет. Навстречу поднимается невысокий, плотный приветливый человек.
Наши приветствия прерывает какой-то странный телефонный звонок, нежный, переливчатый. Афанасий Федорович говорит: «ВЧ. Я Москву заказывал. Москва открылась…»
Это было непонятно. Но очень значительно. Мы сидим, а он долго говорит что-то о необходимости развития кузбасской науки. И как мне казалось, сердится. Положил трубку. Опять улыбка: «Ну, как дела? Как живете? Георгий Адамович мне рассказывал о вас. Согласны помочь партии?»
Я, конечно, был согласен, но сомневался, получится ли. Афанасий Федорович был хорошо информирован. Даже знал, каким я был членом постройкома. Постройком – это профсоюзный комитет строителей. Главный инженер всегда работал с профсоюзами. Ештокин сказал, что я хорошо, активно себя вел, и он уверен: в партии у меня все получится.
В партию коммунистов я вступил в 1964 году. Почему не вступал раньше, несмотря на настойчивые предложения, не знаю. Не было никаких принципиальных причин. Просто тянул, отнекивался. Когда такое поведение стало уже неприличным, написал заявление. Работать главным инженером строительного управления и не быть членом КПСС было не принято. Да и работе это мешало. Ибо в то время партия, и только партия действительно все решала. Начиналось форсированное строительство коммунизма.
На бюро заводского райкома меня приняли, не задав ни одного вопроса, кроме просьбы рассказать биографию. Упоминание о репрессированном в 1937 году деде не произвело никакого впечатления. Да и было ли оно? Культ Сталина был уже осужден. Шел домой пешком по трамвайным путям и от воодушевления играл мускулами.
Партком треста «Кемеровохимстрой», где бессменно секретарствовал Василий Иванович Макеев, часто, как мне казалось, для вида беззлобно строжился над нами. С большим удовольствием Василий Иванович любил организовывать выезды в подшефный сельский район, на рыбалку, где мы водкой крепили смычку между городом и деревней. Мне кажется, такие секретари, без гонора и амбиций, компанейские и простые, приносили больше пользы делу, чем сухие демагоги от марксизма, застегнутые на все пуговицы.
Что и говорить, опыт партийной работы был у меня весьма невелик и односторонен. Главное, чего требовали партийные органы, – выполнять план. Если это удавалось, все было хорошо. Среди производственников-строителей считалось верхом недальновидности, а то и глупости план перевыполнять. Показывали чуть больше ста процентов, и достаточно. Придет следующий отчетный период, «заначка» пригодится. Но как правило, строители планы выполняли редко. Денег пустых, дутых всегда было много, но материальными и трудовыми ресурсами они не обеспечивались. Скрытая инфляция нарастала. Грубо говоря, «капвложения» выделялись, но «купить» на них было нечего.
То же было и с наличными деньгами, с оплатой труда. Зарплата была жестко фиксирована. Трудно было получить больше, но и получить меньше «положенного» надо было умудриться. А главное, купить на эти деньги особенно было нечего. Товаров народного потребления, а зачастую и продовольствия катастрофически не хватало. Сказывались перехлесты в индустриализации и милитаризации страны. Позволивший победить фашизм лозунг «Все для фронта, все для победы» незримо продолжал действовать и в мирное время строительства коммунизма. Ограниченные ресурсы в первую очередь шли на оборону и отрасли, ее обслуживающие. На товары народного потребления отдавались крохи да партийные выговоры за невыполнение заданий. В повседневной политшумихе главным был доведенный до автоматизма лозунг «Все для человека, все для его блага!». Но на закрытых серьезных заседаниях партийных комитетов, когда речь заходила о том, куда конкретно направлять ограниченные ресурсы, чему отдавать предпочтение: обороне или легкой промышленности, – обрывали жестко: «Кончайте демагогию! Оборона – это священный долг. Здесь нет выбора!»
В конце концов этот большевистский милитаристский дух начала века, вытекающий из чапаевских задач борьбы за мировую пролетарскую революцию, совершенно бессмысленный в годы застоя, в годы «борьбы за мир», демократию и социализм, окончательно изуродовал структуру социалистической (плановой!) экономики. Она все более и более работала не на людей, не на благосостояние – потребление, а на себя, развивая и обслуживая непосильную ношу, гордость советской науки – военно-промышленный комплекс, продукцию которого, как бы она ни была совершенна, как известно, на хлеб не намажешь.
На удивление, из меня вдруг получился по тем меркам неплохой партийный работник. Главное, хорошо получалось общение с людьми, «с массами», как тогда говорили. Виной тому, наверное, мой производственный опыт, но и, безусловно, Г.А. Навасардянц. Это был неординарный партийный работник. По профессии журналист, по призванию исследователь, по характеру добрый, искренний человек.
Помню, он говорил: «Вадим, у тебя все хорошо получается, но не спеши перед каждым раскрывать свою душу. Разве ты не замечаешь: твоей откровенностью, искренностью пользуются. В партии, среди аппаратчиков, далеко не все бескорыстны. Тот тебя сильнее, кто знает больше тебя. Обладать информацией – это все. Ты же готов рассказать, что знаешь, первому встречному. Я тоже искренний человек, но не до такой же степени».
Искренность есть доверие. Доверие бывает беззащитным. Георгий Адамович сам был таким, хотя и советовал мне быть более сдержанным, менее эмоциональным.
Как только я стал вторым секретарем горкома, поручили мне выступить на пленуме с докладом о проблемах трудовых ресурсов. Времени на подготовку было очень мало. Опыта никакого. Когда мой весьма технократический доклад утверждало бюро, меня сильно критиковали. Георгий Адамович сказал: «Давайте дадим ему здесь карт-бланш. Думаю, вчерашний производственник проблему знает не хуже нас». Доклад утвердили. Пленум прошел. Все были довольны. Навасардянц сказал: «Обрати внимание, что твоя эмоциональность как докладчика пропорциональна темпу. Чем выше темп, тем больше эмоций. Старайся сохранить эмоции, но уменьшить темп».
Всегда боролся с этим недостатком, но так и не смог победить свою натуру.
Вопросы, реплики, замечания Г.А. Навасардянца часто ставили нас в тупик. Он умел взглянуть на проблему совершенно с неожиданной стороны. Гораздо глубже, чем все мы, не утруждающие себя отходом от общепринятых стереотипов.
Иногда вечером, когда я сидел над очередной бумагой, звонил телефон. «Чем занят? – спрашивал Георгий Адамович. – Можешь зайти?» Я заходил. «Пойдем», – говорил он. Внизу уже ждала машина. Мы ехали за город на берег какой-нибудь речушки. Бутылка водки, грубо нарезанные колбаса и хлеб. И долгие разговоры о жизни, о людях, о работе. Комары. Костер.
Иногда он приглашал нас с Людмилой к себе домой. Его милая жена Анна Филипповна была гостеприимна. Почему-то запомнился ее фирменный салат из кальмаров и морской капусты. Георгий Адамович просил спеть, а меня и просить не надо было: одна песня нравилась ему больше всего. Когда слушал, шевелил желваками и сжимал кулаки. «Если друг оказался вдруг и не друг и не враг…» Просил меня повторить. После возлияний я пел эту песню с особым надрывом. Хрипел, подражая неподражаемому В. Высоцкому. Дальше шли «Броня крепка», «Дорогая моя столица»…
Вскоре Георгий Адамович уехал в золотую мою Москву инспектором ЦК КПСС. Работал с вдохновением, но работа как-то не складывалась. Его записки, его неординарные острые оценки оказались не очень-то нужными. Его время еще не пришло.
Помню, уже секретарем обкома был я в Москве на каком-то общесоюзном мероприятии. Наша кузбасская делегация, как было тогда заведено, пригласила москвичей-земляков на выпивку в гостиницу «Россия». Где-то в разгаре застолья вышли мы с Георгием Адамовичем на антресоли ресторана. Стояли, разговаривали. И вдруг он заплакал. Это не были слезы пьяного человека. Никогда не помню его, оптимиста до мозга костей, таким убитым. Жизнь прошла. Прошла зря. Родина, Кузбасс, надежды, желания, настоящая работа где-то далеко… Здесь пусто. Свежие мысли никому не нужны. Все катится само собой. Вот и меня втянул он в эту колесницу. Рад, что я стал секретарем обкома. Но боится за меня. Не очерствей, не зазнавайся, тебе будет трудно, но всегда будь самим собой. И меня помни, говорил Георгий Адамович. Как мог, успокаивал его. Я тогда не знал, что он был уже тяжело болен. Вскоре он умер.
Узнали об этом в Кузбассе в Ноябрьские праздники. Мне поручили возглавить делегацию обкома на похороны. Хоронил ЦК. Церемония затягивалась. Ждали секретаря ЦК Капитонова. Но он не явился. Он не виноват, поскольку в этот день умер генеральный секретарь ЦК КПСС Л.И. Брежнев. В партии, в стране начинался новый период. Георгий Адамович совсем немного до него не дожил.
Речь на митинге я сказал, отбросив официальный текст, не как глава обкомовской делегации, а как человек человеку, как последнее прости ушедшему другу.
Над кладбищенскими деревьями, над крышами Москвы, казалось, над всей землей шел тихий, крупными хлопьями первый осенний снег. Была середина дня 10 ноября 1982 года.
12 ноября 1982 года генеральным секретарем Центрального Комитета КПСС пленум единогласно избрал товарища Андропова Юрия Владимировича.
На первый взгляд ничего не изменилось. Вчера по любому поводу руководствовались указаниями ЦК КПСС, генерального секретаря ЦК КПСС, председателя Президиума Верховного Совета СССР т. Брежнева Л.И., сегодня в полной мере одобряли положения и выводы, изложенные в речи генерального секретаря ЦК КПСС т. Андропова Ю.В. Но на самом деле очень быстро стало заметно, что-то произошло. Да, действительно, как будто бы ничего: не меняется, но в воздухе витает нечто новое… Все становится строже, серьезнее. Работа пошла более энергично. Стали поговаривать о необходимости очищения от явлений и кадров, чуждых официальной коммунистической морали. От излишеств, привилегий, нескромности, очковтирательства. На орготдел ЦК пришел Е.К. Лигачев, аскет и фанатик марксизма, готовить смену старым, застоявшимся кадрам. На этой волне и я попал в ЦК инспектором, как в свое время Г.А. Навасардянц.
Конечно, это были не те инспекторы ЦК, что при Сталине. Жизнь была несравненно более мягкой. Но приезд инспектора в область тоже событие не очень радостное для местных товарищей. Помню первое поручение, которое мне дал Лигачев. Проверить поступившую в ЦК жалобу на первого секретаря Калужской области покойного ныне А.А. Кондренкова, якобы допустившего нескромность в дачном обустройстве областного начальства. Я хоть и моложе был Кондренкова лет на двадцать и старался быть предельно доброжелательным и корректным, волнение его ощущал очень определенно. Нескромности и излишеств, как ни старался, не нашел. Жалкие дачные домишки не шли ни в какое сравнение с привычной для меня солидностью обустройства кузбасского начальства. ЦК КПСС я доложил о другом. О серьезных недостатках в массовом дачном строительстве для москвичей. Людям отводились заболоченные участки, под линиями электропередачи, на бездорожье, хотя приличной земли было более чем достаточно.
В аппарате ЦК КПСС на собственной шкуре испытал возведенное в культ отношение к Бумаге, то есть к Документу. Партийному документу. Шлифовали их тексты до бесконечности. Мне пришлось работать в группе по подготовке записки ЦК «О некоторых вопросах дальнейшего совершенствования работы с руководящими кадрами». Правил этим делом Е.З. Разумов. Как я полагал, и едва ли ошибался, самый мудрый человек в аппарате. Я не могу работать в группе. Писал один, выдавал свою продукцию на критику. Шестнадцать вариантов записки пришлось вымучить, прежде чем получить какое-то слабое подобие одобрения. Первые варианты «Зотыч» браковал на второй-третьей строчке и возвращал не читая: «Работай, работай, не спеши, думай…» Это был 1984 год, но уже тогда понимали необходимость некой демократизации. Вот до какой «крамолы» дошли мы в этой записке: «Думается, что нам следовало бы пересмотреть оценку утвердившейся в последние годы практики, когда подавляющее большинство руководителей, кого полагается утверждать или избирать, утверждается или избирается единогласно.
Сейчас не такой этап, когда требования к кадрам должны быть снижены. А едва ли всегда единогласное утверждение без вопросов, без замечаний является проявлением высоких требований. Не могут быть все одинаковыми, но все оцениваются одинаково. Для многих это завышенная оценка. Не все кадры ее достойны. Случается, что через некоторое время точно так же единогласно происходит и освобождение работника. Здесь от демократического централизма остается только форма, суть его выхолащивается, не происходит коллективной, а потому более объективной оценки кадров. Это вредит и делу, и воспитанию кадров.
Надо, чтобы на всех уровнях считалось, что не единогласное утверждение, избрание или даже неизбрание и не-утверждение – нормальное и даже полезное дело. Полезное и для тех, кто выдвигал, и для того, кого выдвигали…» Наверное, правы те, кто утверждает, что горбачевская перестройка начала бродить в андроповском аппарате.
С приходом Ю.В. Андропова менялись не только кадры. Главное изменение было в некотором повороте к творчеству в марксистской науке. Робкой, но все-таки попытке понять, где мы находимся, признать наличие проблем и несоответствия реальной жизни партийным лозунгам. Делалось все это на основе и во имя укрепления фундаментальных принципов социализма.
Для думающих партийных работников было удивительным, непривычным и безусловно обнадеживающим, что впервые сам генеральный секретарь (!) заговорил о трудностях не как о досадной неудаче, вызванной очередным неурожаем, а как о противоречиях в теории и практике социалистического общества. О необходимости развития политэкономии социализма, отказе от догматизма. В своей статье «Учение К. Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР» Ю.В. Андропов впервые не просто декларировал, как его предшественники, избитые догмы, а ловко их обосновывал, делая вид, что осуждает догматизм. Он не признавал «мнимого кризиса марксизма», но говорил о неспособности иных «марксистов» понять истины марксизма-ленинизма. В это время я стал задумываться над некоторыми нестыковками теории и практики.
Способствовала этому и заочная учеба в Академии общественных наук, общение с блестящими профессорами Л. Абалкиным, Г. Сорвиной и другими.
Когда-то мне пришлось вести пленум горкома, который освобождал Г.А. Навасардянца и избирал нового секретаря, В.М. Чурпиту. Хороший, добрый мужик, но не такой открытый и искренний, как Георгий Адамович.
А.Ф. Ештокин внес от имени бюро обкома кандидатуру Чурпиты. Я как ведущий сказал буквально следующее: «Ну что, товарищи, думаю, других кандидатур нет и быть не может». Чем вызвал дружный хохот товарищей, умудренных в тонкостях демократического централизма. Как это так – нет других? А демократия? Меня почему-то это разозлило, и я стал с неприличной настойчивостью требовать других кандидатур. Конечно, их не оказалось. Единогласно проголосовали за единственную.
А.Ф. Ештокин сказал мне, посмеиваясь, когда мы с Чурпитой провожали его с пленума: «Ты правильно уловил, что «других быть не может», но говорить об этом не принято».
Я и сам довольно скоро понял это своеобразие партийной демократии. Механизм был отточен до совершенства. До мелочей была отработана и партийная субординация, а попросту говоря, чинопочитание. Природу этого я объяснял необходимостью постоянного самоутверждения, укрепления авторитета. Хотя едва ли авторитет политбюро повышался, когда на любом собрании кто-то обязательно вносил предложение: «Избрать почетный президиум нашего собрания в составе ленинского политбюро… во главе с…» После этого все должны были встать и долго аплодировать. Помню, как и сам много раз это делал и, стоя в президиуме, глядя в зал, очень хорошо ощущал настроения людей: «Какой ерундой, товарищи, вы занимаетесь».
А демонстрации трудящихся! Это в Москве ходили по спискам, а лозунги, «ура» и рев толпы записывали на пленку… В маленьком городе все естественней. Ты стоишь на трибуне. Рядом разношерстные «массы». Хорошие и разные люди. Они с любопытством смотрят на «отцов города», иногда показывают пальцами: «Смотри, смотри, вон тот, в шляпе…» Ты должен кричать утвержденные ЦК КПСС лозунги к очередной годовщине Октября. Что-нибудь вроде: «Рабочие и колхозники! Боритесь за всестороннее совершенствование социалистического производства, основу повышения благосостояния трудящихся! Ура, товарищи!!» А товарищи молчат или, того хуже, что-нибудь крикнут. Впечатление не из приятных. Контакта с массами нет. Я нашел выход из этого тяжелого положения. Надо смотреть, кто приближается к трибуне. И вовремя «передать октябрьский привет», допустим, коллективу автоколонны № 31. «Ура» будет громовым. И сразу, не давая пропасть энтузиазму, выдать какой-нибудь призыв ЦК КПСС. Ответ по инерции гарантирован.
Бесплатный фрагмент закончился.