Его слова – последнее, что я хотела бы слышать.
«Это касается папы» означает, что все кончено. Что он ранен или еще хуже…
Нет. Я пытаюсь отбросить эти мысли, когда мы несемся по деревянным доскам торгового квартала. Он в порядке, говорю я себе. Что бы там ни случилось, он будет жить.
Солнце пробуждает нашу морскую деревню Илорин. Волны разбиваются о деревянные столбы, поддерживающие поселение на плаву, и накрывают наши ноги тучей брызг. Будто у паука в паутине моря, у нашей деревни восемь деревянных ног, которые сходятся в центре. Туда мы сейчас и спешим – так быстрее можно добраться до отца.
– Осторожней! – вопит косиданка, когда я пробегаю мимо, едва не сбив с ее черной головы корзину с бананами. Может, если она поймет, что мой мир рушится, то найдет в себе силы простить.
– Что случилось? – спрашиваю я на бегу.
– Не знаю, – отвечает Тзайн. – Ндулу пришел на тренировку агбон и сказал, что папа в беде. Я отправился домой, но Йеми сообщила, что у тебя были неприятности со стражниками.
О боги, что если это дело рук того солдата из хижины Мамы Агбы? Страх закрадывается в душу, пока мы несемся мимо торговок и ремесленников, запрудивших деревянные мостки. Стражник, напавший на меня, мог прийти за папой, и если пришел…
– Зели! – с раздражением кричит Тзайн – знак того, что он не первый раз пытается привлечь мое внимание. – Почему ты оставила его? Была твоя очередь с ним сидеть!
– Сегодня был поединок на право считаться взрослой. Если бы я его пропустила…
– Проклятье, Зел! – Жители деревни оборачиваются на рев Тзайна. – Ты это серьезно? Бросила папу ради дурацкой палки?
– Это не палка, а оружие, – кричу я в ответ. – И я не бросала его. Он заснул, ему нужно было отдохнуть, а я и так оставалась с ним всю неделю…
– Потому что я был с ним всю прошлую! – Тзайн ловко перепрыгивает через ползущего по дорожке малыша, демонстрируя отличную физическую форму. Юная косиданка улыбается, видя, как он проносится мимо, в надежде, что кокетливый взмах рукой его остановит. Даже сейчас деревенских тянет к Тзайну, словно магнитом. Мне же, наоборот, нет нужды отталкивать людей с дороги – стоит им увидеть белые волосы, и они бегут от меня, как от чумы.
– До оришанских игр осталась всего пара лун, – продолжает Тзайн. – Ты знаешь, что для нас значит выиграть эти деньги. Пока я тренируюсь, ты остаешься с папой. Что из этого тебе трудно понять? Проклятье!
Тзайн резко останавливается перед плавучим рынком в центре Илорин.
Окруженный прямоугольными мостками, он полон деревенских. Они торгуют с бортов круглых лодок, которые сделаны из кокосовой пальмы. До открытия дневной ярмарки можно было пробежать по ночному мосту к нашему дому в рыбацком районе. Но сегодня торговать начали рано, и моста нигде нет. Нам предстоит долгий путь.
Как всегда атлетичный, Тзайн срывается с места, несется по мосту вокруг рынка, чтобы скорей добраться до отца. Я бегу за ним, но останавливаюсь, увидев лодки.
Торговцы и рыбаки заключают сделки, меняя свежие фрукты на лучший дневной улов. В хорошие времена торговля идет гладко – каждый готов немного уступить и помочь другому. Но сейчас все спорят, требуя бронзы и серебра, а не рыбы и обещаний.
Налоги…
Мерзкое лицо стражника снова встает у меня перед глазами, а при воспоминании о его хватке бедро обжигает огнем. Это подстегивает меня, и я прыгаю в первую лодку.
– Осторожнее, Зели! – кричит Кана, деревенская садовница, придерживая свои драгоценные фрукты. Она поправляет тюрбан и ругается, когда я прыгаю на борт следующей лодки, полной синей опахи.
– Простите!
Выкрикивая одно извинение за другим, я прыгаю с лодки на лодку, как красноносая лягушка. Приземляюсь на настил в рыбацком районе и тут же несусь дальше, наслаждаясь тем, как пружинят под ногами деревянные доски. Я бегу вперед, не дожидаясь брата – нужно успеть к папе первой. Если все плохо, надо предупредить брата.
Если папа мертв…
От этой мысли ноги наливаются свинцом. Нет, не может быть. День только начался, так что нужно успеть взять лодку и выйти в море. Но когда мы вытянем сети, наверняка время первого улова пройдет. Кто отругает меня, если папы нет?
Вспоминаю его, спящего в пустой ахэре, перед моим уходом. Уже тогда папа казался измученным, как будто даже самый долгий сон не мог его исцелить. Я надеялась, что он не проснется до моего возвращения, но должна была понимать: в тишине его мучили боль и скорбь.
А еще я…
И мои глупые ошибки.
При виде толпы, собравшейся возле нашей ахэре, я резко останавливаюсь. Люди загораживают океан, крича и указывая на что-то, чего я не вижу. Прежде, чем успеваю протолкнуться вперед, Тзайн протискивается сквозь толпу, освобождая нам путь. Мое сердце замирает.
В океане, далеко от берега, тонет человек. Его темные волосы появляются над водой каждый раз, когда он пытается удержаться на плаву. Сильные волны накатывают на беднягу, снова и снова погружая его в воду. Человек зовет на помощь слабым, надрывающимся голосом. Голосом, который я узнаю где угодно.
Голосом моего отца.
Два рыбака в кокосовых лодках приближаются к нему, гребя с бешеной скоростью, но волна с силой отталкивает их назад. Им ни за что не успеть вовремя.
– Нет! – кричу я в ужасе, когда новая волна накрывает папу. Жду, что он всплывет, но перед глазами только бушующее море. Мы опоздали.
Папа мертв.
Осознание, как посох, бьет в грудь. В голову. В сердце.
Внезапно весь воздух будто исчезает, и я забываю, как дышать.
Но, пока я пытаюсь удержаться на ногах, Тзайн действует: он ныряет в воду, рассекая волны, словно акула. Брат плывет, как никогда раньше, и через пару минут обгоняет лодки. Еще мгновение, и он там, где только что исчез папа. Тзайн ныряет.
Давай. Мою грудь сдавливает от напряжения: кажется, я чувствую, как хрустят ребра. Тзайн появляется на поверхности, но его руки пусты. Тела не видно.
Папы нет.
Задыхаясь, он ныряет вновь, на сей раз погружаясь глубже. Секунды ожидания превращаются в вечность. О боги…
Я могу потерять их обоих.
– Давай, – шепчу я снова, вглядываясь в волны, где исчезли папа и Тзайн. – Возвращайся.
Я уже говорила это однажды. В детстве видела, как папа вытащил моего брата из озера, освободив от водорослей, в которых тот запутался. Отец давил ему на грудь, но не мог заставить его дышать. Мама и ее магия спасли Тзайна. Она рисковала всем, нарушив божественные законы, пробуждая дремавшие в ее крови запретные силы. Она сплела заклятие для Тзайна, словно нить, вернув его к жизни магией, воскрешающей мертвых.
Я каждый день мечтаю, чтобы мама была жива, но сейчас – особенно сильно. Хочу, чтобы магия, струившаяся по ее жилам, наполнила и меня.
Хочу оживить Тзайна и папу.
– Пожалуйста, – несмотря на то, что шансов на спасение мало, я закрываю глаза и молюсь, прямо как в тот день. Если осталась хотя бы одна богиня, пусть она услышит меня.
– Пожалуйста! – слезы бегут у меня по щекам, огонек надежды теплится в груди. – Прошу, Ойя, не забирай их тоже…
Я открываю глаза и вижу, как Тзайн выбирается из воды, одной рукой обхватив папу за грудь. Когда отец начинает кашлять, из него выливается по меньшей мере литр жидкости, но он все еще с нами.
Он жив.
Я падаю на колени, сворачиваясь в клубок на деревянном настиле.
О боги…
Еще даже не середина дня, а я едва не погубила две жизни.
ШЕСТЬ МИНУТ.
Столько папа пробыл под водой.
Столько он боролся с течением и его легкие оставались без воздуха.
Пока мы молча сидим в нашей ахэре, я не могу выкинуть это число из головы. По тому, как отец дрожит, понимаю, что эти шесть минут стоили ему десяти лет жизни.
Этого не должно было случиться. Еще слишком рано, чтобы день закончился для нас. Сейчас я должна быть снаружи, чистить с папой утренние сети, а Тзайн должен вернуться с тренировки агбон и помочь нам.
Вместо этого брат смотрит на папу, скрестив руки на груди. Он слишком взбешен, чтобы удостоить меня взглядом. Сейчас на моей стороне только Найла, верная леонэра, которую я вырастила, подобрав раненым детенышем. Она выросла и теперь возвышается надо мной, в холке доставая Тзайну до шеи. Два острых рога выступают за ее ушами, грозя проткнуть тростниковые стены хижины. Я встаю, и Найла инстинктивно опускает огромную голову, осторожничая из-за клыков, выступающих над челюстью. Мурчит, когда я глажу ее. Хоть кто-то на меня не злится.
– Что случилось, папа?
Хриплый голос Тзайна нарушает тишину. Мы ждем ответа, но взгляд отца остается пустым. Он с отсутствующим видом смотрит в пол, и от этого мое сердце сжимается еще сильнее.
– Папа! – Брат наклоняется, чтобы заглянуть ему в глаза. – Ты помнишь, что случилось?
Тот лишь крепче хватается за одеяло:
– Нужно было рыбачить.
– Но ты не должен был выходить в море один! – кричу я.
Папа вздрагивает, и Тзайн смотрит на меня, заставляя сбавить тон.
– Твои периоды помрачения становятся все длиннее, – вновь начинаю я. – Почему нельзя было подождать, пока я вернусь?
– Не было времени, – папа качает головой. – Пришли стражники. Сказали, надо платить.
– Что? – Брови Тзайна ползут вверх. – Почему? Я заплатил им на прошлой неделе!
– Это налог на предсказательниц, – я стискиваю складку ткани на своих штанах, все еще ощущая прикосновение того солдата. – Они приходили и к Маме Агбе. Возможно, навестили каждый дом провидиц в Илорин.
Тзайн прижимает кулаки ко лбу так сильно, словно хочет разбить себе череп. Он надеялся, что игра по правилам короля сохранит нам жизни, но нет средства против порядков, установленных из ненависти.
Темное прошлое выходит на поверхность, растет грозовой тучей, прежде чем лечь тяжелой ношей мне на грудь. Если бы я не была прорицательницей, они бы не страдали. Если бы мама не была магом, она все еще была бы жива.
Я впиваюсь пальцами в волосы и случайно вырываю несколько прядей. Часть меня хочет отрезать их совсем, но даже без белых локонов мое магическое наследие – проклятье семьи. Мы – рабы, люди, гниющие в тюрьмах короля. Другие оришане изо всех сил стараются не походить на нас, объявляя наше происхождение незаконным, как будто белые волосы и мертвая магия – это клеймо изгоев.
Мама говорила, что вначале белые пряди были знаком власти над небом и землей. Они символизировали красоту, добродетель и любовь, означали, что нас благословили боги. Но когда все изменилось, люди стали считать магию злом. Нашим наследием стала ненависть.
Я смирилась с людской жестокостью, но каждый раз, когда вижу, как страдают папа и Тзайн, мучаюсь все сильней. Папа еще выплевывает соленую воду, а мы должны думать, как свести концы с концами.
– Что насчет рыбы-парусника? – спрашивает Тзайн. – Мы можем отдать ее.
Я иду в конец хижины и открываю маленькую морозильную камеру. В морозной морской воде лежит краснохвостый парусник, его блестящая чешуя обещает восхитительный вкус. Редкая рыба в море Варри, слишком дорогая, чтобы ее ели мы.
– Они не возьмут налог рыбой, – ворчит папа. – Нужна бронза или серебро.
Он растирает виски так, будто это заставит весь мир исчезнуть:
– Они сказали, что заберут Зели на работы, если мы не достанем деньги.
От этих слов кровь стынет в жилах. Я резко отворачиваюсь, не в силах унять страх. Принятый королем закон о работах действовал по всей Орише. Если кто-то не мог заплатить налог, то должен был трудиться на благо своего правителя. Те, кого забирали, работали, не зная отдыха, возводя дворцы, прокладывая дороги или добывая уголь.
Когда-то это система помогала Орише процветать, но со времен Рейда превратилась в одобренный государством смертный приговор. Уловка, чтобы собрать таких, как я, в одном месте, как будто короля ничего, кроме этого, не интересует. Все предсказательницы и так осиротели после Рейда. Нам не под силу платить высокие налоги, но сумму все равно увеличивают, ведь мы – королевская мишень.
Проклятье. Я пытаюсь не показывать свой страх. Если попадем в долговую яму, не выберемся. Никому это не удавалось. Мы должны будем трудиться, пока не заплатим долг, но из-за роста налога он тоже начнет увеличиваться. Прорицательниц забирают, морят голодом, избивают и подвергают другим пыткам, перегоняя с места на место, как скот. Они должны работать, пока не умрут.
Я опускаю руки в ледяную воду, чтобы прийти в себя. Нельзя, чтобы Тзайн и папа поняли, насколько сильно я напугана. Так будет только хуже. Мои пальцы начинают дрожать, не знаю, от холода или ужаса. Как это случилось? Когда все стало настолько плохо?
– Нет, – шепчу я себе. Неправильный вопрос. С чего я вообще решила, что жизнь налаживается.
Я смотрю на одинокую белую каллу, вплетенную в натянутую на окне сеть, – единственное оставшееся воспоминание о маме. Когда мы жили в Ибадане, она украшала каллами окна нашего старого дома, чтобы почтить свою мать – обычай, которым маги поминают мертвых.
Обычно, глядя на цветок, я вспоминаю широкую улыбку, появлявшуюся на губах мамы, когда она вдыхала его коричный аромат. Сегодня все, что я вижу в его увядших листьях, – черную магацитовую цепь – ту, что надели на ее шею вместо привычного золотого амулета.
Хотя этим воспоминаниям одиннадцать лет, они ярче, чем окружающая меня реальность.
Той ночью случилось кое-что ужасное. Король Саран повесил моих соплеменников, чтобы устрашить мир и объявить войну магам, бывшим и еще не рожденным. В ту ночь магия умерла. А мы потеряли все.
Папа вздрагивает. Я подбегаю к нему и кладу руку на спину, чтобы не дать упасть. В его глазах нет гнева – они говорят о нашем поражении. Он цепляется за старое одеяло, а я мечтаю увидеть воина, которого помню с детства. До Рейда он мог победить трех вооруженных мужчин лишь с ножом для снятия шкур в руках. Но после того как его избили той ночью, прошло пять лун, прежде чем он заговорил.
Тогда они сломали его, разбили сердце и истерзали душу. Может, он бы поправился, если бы не нашел труп мамы, висящий на черных цепях. Но он его видел.
С тех пор папа так и не стал прежним.
– Ладно, – вздыхает Тзайн, как всегда пытаясь найти в золе пылающий уголь4. – Выйдем на лодке в море. Если отправиться сейчас…
– Не сработает, – прерываю я. – Ты видел, что творится на рынке: каждый из кожи вон лезет, чтобы заплатить налог. Даже если мы привезем рыбу, у людей все равно нет денег, чтобы ее купить.
– И лодки тоже больше нет, – бормочет папа. – Утром я потерял ее.
– Что? – Мы не можем поверить, что она не стоит снаружи. Я поворачиваюсь к Тзайну, готовая выслушать новый план, и вижу, как он оседает на тростниковый пол.
Все кончено… Я вжимаюсь в стену и закрываю глаза.
Ни лодки, ни денег. Работ не избежать.
В ахэре наступает тяжкое молчание, подтверждающее мой приговор. Возможно, меня припишут ко дворцу. Прислуживать испорченным аристократам лучше, чем кашлять угольной пылью в шахтах Калабрара или других гнусных ямах, куда запихивают предсказательниц. Судя по тому, что я слышала, подземные бордели – не самое худшее, что может меня ожидать.
Тзайн расправляет плечи. Я его знаю: хочет сказать, что займет мое место. Но едва я решаю возразить, как мысль о королевском дворце рождает идею.
– Что насчет Лагоса? – спрашиваю я.
– Сбежать не получится.
– Не сбежать, – я качаю головой. – На их ярмарке полно аристократов. Я смогу продать парусника там.
Прежде, чем кто-то из них скажет, что идея блестящая, я хватаю лист пергамента и бегу за рыбой.
– Я привезу столько денег, что мы сможем заплатить три налога и купить новую лодку!
Пусть Тзайн сконцентрируется на тренировках агбон, папа наконец сможет отдохнуть, а я сделаю хоть что-то правильно.
– Ты не можешь уехать, – слабый голос папы обрывает мои мысли. – Слишком опасно для предсказательницы.
– Опасней, чем попасть на работы? – спрашиваю я. – Если не уеду, именно это меня и ждет.
– Я сам отправлюсь в Лагос, – говорит Тзайн.
– Ни в коем случае, – я прячу завернутую в пергамент рыбу в короб. – Ты плохо торгуешься и провалишь сделку.
– Может, я принесу меньше денег, но смогу себя защитить.
– Думаю, у меня самой неплохо получается, – я взмахиваю посохом Мамы Агбы и убираю его в короб.
– Папа, скажи, – Тзайн шикает на меня. – Если поедет Зел, она сделает какую-нибудь глупость.
– Если я поеду, то привезу больше денег, чем вы видели за всю свою жизнь.
Лоб папы нахмурен – он колеблется.
– Торговать должна Зели, – наконец произносит он.
– Спасибо!
– …но, Тзайн, присмотри за ней.
– Нет, – брат складывает руки на груди. – Кто-то из нас должен остаться с тобой, если стражники придут вновь.
– Отведите меня к Маме Агбе, – говорит отец. – Я спрячусь у нее, пока вы не приедете.
– Но папа…
– И если вы не отправитесь в путь сейчас, к ночи не вернетесь.
Тзайн закрывает глаза, сдерживая раздражение. Он закрепляет седло на широкой спине Найлы, а я помогаю папе встать.
– Я в тебя верю, – шепчет отец, слишком тихо, чтобы брат мог услышать.
– Знаю, – я завязываю старое одеяло на его изможденном теле. – И больше тебя не подведу.
– АМАРИ, ВЫПРЯМИСЬ!
– Ради бога…
– Сладкого тебе более чем достаточно!
Я опускаю вилку с куском кокосового пирога и отвожу плечи назад, восхищенная тем, сколько колкостей мать может прошипеть на одном дыхании. Она сидит во главе медного стола с золотым геле5, туго повязанным вокруг головы. Он ловит весь свет в комнате и сверкает, подчеркивая мягкий, медно-красный цвет ее лица.
Я поправляю свой морской геле и стараюсь выглядеть царственно, желая, чтобы служанка больше не затягивала его так сильно. Пока ерзаю на стуле, янтарные глаза матери изучают одетых в лучшие наряды олойе6, отыскивая прячущихся в толпе гиенэр. Аристократки ждут с приклеенными улыбками, хотя я знаю, что они шепчутся у нас за спиной.
Я слышала, место ей в западных кварталах…
У нее слишком темная кожа для королевской дочери…
Мои слуги клянутся, что видели, как командующая несла ребенка Сарана…
Они носят с собой секреты, которые узнали от других сплетников, как редкие бриллианты. Их роскошные буба7 и юбки-иро8 украшены вышивками. Их клевета смешивается с духами с ароматом лилий и медовым запахом пирога, который для меня под запретом.
– Так что вы думаете об этом, принцесса Амари?
Я поднимаю глаза от божественно вкусного ломтика и вижу олойе Ронке, ожидающую моего ответа. Ее изумрудная иро ярко блестит на коже цвета красного дерева и буквально горит на фоне белых стен чайной комнаты – видно, поэтому ее и выбрали.
– Прошу прощения?
– О визите в Зарию, – она наклоняется вперед, и огромный рубин, висящий на ее шее, касается стола. Ослепительная драгоценность служит постоянным напоминанием, что олойе Ронке не рождена сидеть здесь. Она купила это право.
– Мы будем польщены, если вы остановитесь в нашем поместье, – Ронке трогает большой красный камень, ее губы кривятся, когда она ловит мой взгляд. – Уверена, мы сможем найти вам такой же рубин.
– Как любезно с вашей стороны, – я раздумываю, рисуя в голове путь из Лагоса в Зарию, которая лежит в северной части Ориши, если спуститься к морю Адетунжи – далеко за хребтом Оласимбо. Мой пульс учащается, стоит только представить мир за пределами дворца.
– Спасибо, – наконец отвечаю я. – Для меня это будет честью…
– Но, к сожалению, Амари не сможет, – вклинивается мать, хмурясь с едва заметной грустью. – Ее учеба в самом разгаре, а она и так отстала по арифметике. Было бы катастрофой отрывать ее от занятий.
Возбуждение остывает в моей груди. Я ковыряю кусок пирога на тарелке. Мать редко позволяет мне покидать дворец. Не стоило надеяться – следовало знать, как все будет.
– Возможно, в будущем, – тихо говорю я, молясь, чтобы такое потворство собственным желаниям не вызвало гнев матери. – Вам, наверное, очень нравится там жить – с морем в двух шагах и горами за спиной.
– Там только вода и скалы, – Самара, старшая дочь олойе Ронке, морщит широкий нос. – Ничего, что могло бы сравниться с вашим восхитительным дворцом. – Она посылает моей матери улыбку, а потом поворачивается ко мне. – Кроме того, Зария кишит предсказательницами. В Лагосе, по крайней мере, мухи знают свое место.
Я напрягаюсь от жестоких слов Самары, они повисают в воздухе. Смотрю через плечо, чтобы узнать, слышала ли Бинта, но моей давней подруги нигде не видно. Единственная провидица, работающая в верхних покоях дворца, – моя служанка. Она выделяется на фоне других: даже в чепце, скрывающем белые волосы, она – изгой среди других слуг.
– Позвольте вам помочь, принцесса.
Я снова поворачиваюсь и вижу незнакомую служанку, девушку с каштановой кожей и большими круглыми глазами. Она забирает полупустую чашку и ставит передо мной новую. Всматриваюсь в янтарный чай. Если бы здесь была Бинта, она бы положила в него целую ложку сахара, пока мать не видит.
– Ты не знаешь, где Бинта?
Девушка отступает на шаг и поджимает губы.
– В чем дело?
Она открывает рот, но взгляд скользит по сидящим за столом женщинам.
– Бинту призвали в тронный зал, ваше высочество. Прямо перед началом обеда.
Нахмурившись, я опускаю голову. Что отцу нужно от Бинты? Из всех дворцовых слуг она единственная, кого он никогда не вызывал. Он вообще редко о них вспоминает.
– Она сказала, почему? – спрашиваю я.
Девушка качает головой и понижает голос, подбирая каждое слово:
– Нет. Стражники сопровождали ее.
Вкус горечи появляется на языке, я делаю глубокий вдох. Стражники не сопровождают. Они хватают. Требуют.
Девушка жаждет сказать больше, но мать награждает служанку тяжелым взглядом. Ее холодные пальцы сжимают мое колено под столом.
– Хватит говорить с прислугой.
Я отворачиваюсь и опускаю голову, избегая взгляда матери. Она прищуривается, словно красногрудый огнеястреб на охоте, ожидая, когда я опозорю ее вновь. Но, несмотря на ее раздражение, я не могу не думать о Бинте. Отец знает, как мы близки, и если ему от нее что-то нужно, почему он не обратился ко мне?
Я гляжу сквозь украшенные изразцами окна на королевский сад и недоумеваю все сильнее, позабыв о неискреннем смехе олойе. Дверь во дворец распахивается, и к нам врывается мой брат.
Инан, высокий и красивый, одетый в военную форму, готов впервые патрулировать Лагос. Он выделяется среди других стражников – сияет, как драгоценность. Гравированный шлем говорит о том, что его повысили до капитана. Я нехотя улыбаюсь, желая быть причастной к этому особенному событию. То, о чем он мечтал, наконец случилось.
– Впечатляет, не правда ли? – Светло-карие глаза Самары смотрят на моего брата с пугающей похотью. – Самый молодой капитан в истории. Он станет прекрасным королем.
– Непременно, – мать сияет, наклонившись к той, кого жаждет заполучить в дочери. – Правда, мне бы хотелось, чтобы его повышение не сопровождалось вспышкой насилия. Никогда не знаешь, что отчаявшаяся муха сделает с наследным принцем.
Олойе кивают и высказывают свои глупые мысли. Говорят так беспечно, будто обсуждают расшитые бриллиантами геле, вошедшие в моду в Лагосе. Я оборачиваюсь к служанке, рассказавшей мне о Бинте. Хотя она уже отошла от стола, ее руки еще дрожат…
– Самара, – голос матери обрывает мои мысли, заставляя меня прислушаться. – Я говорила, что сегодня ты выглядишь по-королевски?
Я молча допиваю чай. Хотя мама сказала «по-королевски», она наверняка подразумевала «светлее»: как кровные аристократы, которые могли гордиться своей родословной, восходящей к первым королям Ориши.
Не заурядно, как смуглые фермеры, обрабатывающие поля Мины, или торговцы Лагоса, весь день проводящие на солнце. Не жалко, как я – принцесса, которую стыдится собственная мать.
Наблюдая за Самарой поверх чашки, я поражаюсь нежному, светло-коричневому цвету ее лица. Еще несколько обедов назад она была такой же темной, как мать.
– Вы слишком добры, ваше величество, – Самара с фальшивой скромностью опускает глаза, разглаживая несуществующие складки на юбке.
– Ты должна поделиться своим секретом с Амари, – мать кладет холодную руку мне на плечо – светлые пальцы ложатся на медную кожу. – Она бродит по садам так часто, что стала выглядеть, как крестьянка.
Мать смеется, как будто прислуга не сопровождает меня с зонтиками от солнца, стоит мне выйти наружу. Как будто она не осыпала меня пудрой прямо перед обедом, ругаясь, что из-за моей кожи среди аристократов ходят слухи о ее связи со слугой.
– В этом нет необходимости, мама, – съеживаюсь я, вспоминая боль и уксусную вонь последнего крема.
– О, с огромным удовольствием, – сияет Самара.
– Да, но…
– Амари, – обрывает меня мать с улыбкой, настолько натянутой, что мне кажется, ее кожа вот-вот треснет. – Она непременно примет твою помощь, особенно перед началом сватовства.
Я пытаюсь проглотить комок в горле, но начинаю задыхаться. В эту секунду запах уксуса становится таким сильным, что я почти чувствую жжение.
– Не волнуйтесь, – Самара сжимает мою руку, неправильно понимая мой ужас. – Вам понравятся ухаживания. Это даже забавно.
Я выдавливаю улыбку и пытаюсь освободить руку, но Самара держит так крепко, будто нарочно не отпускает. Ее золотые кольца впиваются в кожу. На каждом – особый камень, а одно из них соединяется цепочкой с браслетом, где выгравирована наша королевская печать – усыпанный бриллиантами снежный леопанэр.
Самара носит его с гордостью. Вне всякого сомнения, это подарок моей матери. Сама того не желая, я любуюсь им – на нем даже больше бриллиантов, чем на моем…
Небо…
Уже не моем. Я начинаю паниковать, вспоминая, что стало с браслетом, моим подарком Бинте.
Она не хотела его брать – ее пугала цена королевского дара. Но отец поднял налог на предсказательниц, и если бы служанка его не продала, ее семья потеряла бы дом.
Они узнали, понимаю я. Решили, что Бинта – воровка. Вот почему ее призвали в тронный зал. Вот почему сопровождали.
Я вскакиваю с места. Ножки кресла скрипят по плитам пола. Представляю, как стражники заламывают нежные руки Бинты. Как отец опускает меч…
– Прошу прощения, – говорю я, отступая назад.
– Амари, сядь.
– Мама, я…
– Амари!
– Мама, пожалуйста!
Слишком громко.
Я понимаю это, едва слова вырываются у меня изо рта. Мой крик отражается от стен чайной комнаты. Беседа затихает.
– Тысяча извинений, – выдавливаю я. – Мне нездоровится.
Взгляды олойе обжигают мне спину, когда я спешу к двери. Предчувствую жар грядущего материнского гнева, но бояться нет времени. Едва дверь закрывается, я срываюсь с места, подобрав тяжелый подол. Туфельки на высоком каблуке стучат по плитам пола, пока я бегу сквозь бесчисленные залы.
Как можно быть такой дурой? Ругаю себя, стараясь не попасться на глаза слугам. Нужно было уйти, едва девушка сказала, что Бинту забрали. Окажись я на ее месте, она бы не медлила ни секунды.
О небо, умоляю я, пробегая мимо изящной вазы с красными лилиями в зале, предшествующем тронному, мимо портретов царственных предков, взирающих на меня из глубины веков. Пожалуйста, только держись.
Лелея надежду, заворачиваю за угол.
От жары, разлитой в воздухе, трудно дышать. Сердце колотится где-то в горле, когда я замираю перед тронным залом отца – местом, которое страшит меня больше всего на свете. Местом, где он приказал нам с Инаном драться.
Родиной большинства моих шрамов.
Я хватаюсь за бархатные занавеси, закрывающие двери из черного дуба. Пот с ладоней впитывается в роскошную ткань. Он не станет слушать. Но ведь это я отдала браслет. Пусть отец накажет меня вместо Бинты.
Мурашки бегут по спине, пальцы немеют. Сделай это ради Бинты.
– Ради Бинты, – шепчу я.
Моей первой подруги. Единственной подруги.
Я должна ее спасти. Глубоко вздохнув, стираю пот с ладоней, наслаждаясь последними спокойными секундами. Стоит моим пальцам коснуться блестящей дверной ручки, как…
– Что?
Голос отца, подобно реву дикого гориллиона, гремит за закрытой дверью. Сердце вот-вот вырвется у меня из груди. Я слышала, как он кричал раньше, но так страшно – никогда. Неужели я опоздала?
Дверь распахивается, и я отшатываюсь, когда поток стражников и держателей опахал выплескивается из зала, точно они – воры, бегущие от правосудия. За ними следуют аристократы и слуги из тронного зала. Я остаюсь одна.
Иди. Ноги подгибаются, стоит мне приблизиться к двери. Настроение отца уже испорчено, и все же надо отыскать Бинту. Исходя из того, что я знаю, она может быть внутри.
Я не могу оставить ее наедине с отцом и бросаюсь вперед, ухватившись за дверь, прежде чем та закроется. Обхватываю дерево пальцами, легонько тяну на себя и смотрю в щелочку.
– Что это значит?! – снова кричит отец, так, что слюна брызжет на бороду. Вены пульсируют под кожей цвета красного дерева, сливаясь с красной агбада9, в которую он одет.
Я открываю дверь чуть шире в страхе, что увижу тоненькую фигурку Бинты. Но вместо этого смотрю на адмирала Эбеле, съежившегося перед троном. Бусины пота выступают на его лысом черепе, он избегает взгляда отца. Рядом, вытянувшись, стоит командир Каэя, ее тугая, блестящая коса спускается ниже плеч.
– Артефакт прибило к берегу у Варри, маленькой приморской деревушки, – объясняет Каэя. – Его близость пробудила скрытые способности нескольких местных предсказательниц.
– Скрытые способности?
Каэя сглатывает, мышцы под ее светло-коричневой кожей напряжены. Она дает возможность заговорить адмиралу Эбеле, но тот молчит.
– Предсказательницы изменились, – Каэя вздрагивает, будто слова причиняют ей боль. – Артефакты пробудили дремавшие в них силы, и они стали магами.
Я ахаю, но тут же закрываю ладонью рот. Магами? В Орише? После всего, что случилось?
Ужас тупым шипом вонзается мне в грудь, мешая дышать, но я приоткрываю дверь еще шире, чтобы лучше видеть. Я жду ответа отца. Этого не может быть…
– Невозможно, – наконец говорит отец едва различимым шепотом, при этом стискивает рукоятку черного магацитового клинка так, что хрустят костяшки пальцев.
– Боюсь, нет, ваше величество, я была там и видела все своими глазами. Их магия была слабой, но она вернулась.
Боже… Что нас теперь ждет, что случится с монархией? Вдруг маги уже планируют нападение? Сможем ли мы им противостоять?
В моей голове всплывают воспоминания об отце до Рейда – это был параноик со сжатыми зубами и седеющими волосами. Человек, приказавший запереть меня и Инана в королевских подвалах, вложив в наши руки мечи, хотя мы были слишком малы, чтобы их поднять.
«Маги придут за вами, – говорил он и с теми же словами заставлял нас драться. – Когда это случится, вы должны быть готовы».
Воспоминание о боли отдается в спине, когда я изучаю бледное лицо отца. Его молчание страшит сильнее, чем гнев. Адмирал Эбеле трясется, как лист.
– Где теперь маги?
– От них избавились.
Внутри все сжимается, выпитый чай просится наружу. Они мертвы. Убиты. Пошли на корм рыбам.
– А артефакты? – продолжает отец, нисколько не расстроенный гибелью магов. Будь его воля, он избавился бы от всех без исключения.