Я кивнул. Богом я не был, да и не так уж меня интересовали отношения Яны и Дмитрия. Особенно, если никаких отношений не было.
– И все же после смерти Рогова ваша сестра изменилась. У нее началась депрессия?
– У нее была хроническая депрессия, – заявил Генрих, вошедший в комнату с двумя чашками чая.
Дарья попыталась одернуть его, но немец продолжил:
– Ей не нравилось все, что происходило вокруг нее. Ну, разумеется, кроме того, что происходило с ней лично. Она требовала слишком много внимания к себе!
Дарья ухватила мужа за рукав, вынуждая обратить на себя внимание.
– Ты ее не знал. Не надо говорить плохого.
– Но ты же сама говорила…
Не договорив, Генрих обиженно поджал губы. Видя, что ему совсем не рады, он отошел в угол и простоял там молча до окончания нашего разговора.
– Временами с ней действительно было очень сложно. Такой уж характер, – потупив взгляд, пояснила Дарья.
– Вы часто ругались с ней?
– Ругались? – как будто искренне удивилась Дарья. – Нет, мы скорее спорили. Особенно поначалу. Я не настолько старше ее, чтобы она моментально меня слушалась.
– А в день своей смерти как вела себя Яна? Что-нибудь странное было в ее поведении?
Дарья пожала плечами.
– Разве только то, что она выдумала, будто хотела покончить с собой на том мосту, где ее потом нашли. Говорила, что уже стояла на краю бездны, но какой-то мальчишка остановил ее.
Я почувствовал, что сердце в моей груди забилось чаще. Получается, кто-то знал о нашей с Подорожной встрече на мосту и точно так же, как и я, утаил эту информацию от следствия. И этот кто-то – старшая сестра погибшей.
– А это, действительно, произошло? – подал я голос.
– Нет, конечно, – отмахнулась Дарья. – Янка вечно выдумывала всякие глупости.
– Вы из-за этого поругались с ней той ночью?
Дарья замешкалась на миг, но потом подтвердила предположение кивком.
Получается, это неверие и стало толчком к повторению попытки самоубийства? Яна Подорожная обиделась на сестру и… И это, в самом деле, было самоубийство, которое намеренно никто не вызывал?
Задав еще несколько вопросов, чтобы последний ответ Дарьи не выглядел главным во всем разговоре, я минут через пять вышел из квартиры. Внизу хлопнула входная дверь, послышались уверенные шаги на лестнице.
– Здравствуйте, – растерянно проговорил я, когда на нижней ступени пролета увидел Марка Ивановича.
– Добрый день, – кивнул он мне в ответ.
Он продолжил подъем по лестнице. Я приступил к спуску. Дойдя до входной двери, я распахнул ее, потом посильнее хлопнул, чтобы создать иллюзию того, что вышел на улицу. Сам же вернулся внутрь подъезда и затаился.
Как и предполагал, вскоре я услышал осторожные шаги. Судмедэксперт остановился на площадке второго этажа, огляделся, прислушался, после чего позвонил в дверь квартиры Подорожных.
– Марк! – прозвучал радостный голос Дарьи.
– Тише! Журналист к тебе приходил?
– Да…
Получив ответ, Марк Иванович втолкнул девушку в квартиру и поспешно закрыл дверь.
– А если это было самоубийство, к которому никто не причастен, то к чему такое поведение? – прошептал я. – И почему мнения Генриха и Дарьи о Яне так сильно расходятся? Не мог же он настолько «не знать» сестру жены?
Прикусив в задумчивости губу, я отправился домой.
Я вновь достал со шкафа папку со всеми материалами. Разложил бумаги прямо на полу. Мать, заглянувшая в комнату, удивилась, что я опять интересуюсь старыми газетными статьями. Но спрашивать про них ничего не стала. Поинтересовалась только, планирую ли я сегодня ужинать. Машинально кивнув, я попросил ее закрыть дверь и принялся изучать документы.
То, что в смерть Яны Подорожной была криминальной, больше не вызывало у меня сомнений. А после сцены, случайным свидетелем которой я стал в подъезде Дарьи, у меня ко всему прочему появилась твердая уверенность в том, что девушку убили. Доведение до самоубийства спустя столько лет доказать было практически невозможно. Такие дела, насколько я знал, вообще редко когда удавалось довести до суда. Как правило, не хватало улик. Так что фигуранты могли бы не опасаться моих изысканий. Тем более, спустя столько лет.
Не зная, с чего начать и что конкретно хотел я найти в многочисленных вырезках, я принялся просматривать все статьи в хронологическом порядке. «Трагическая гибель», «Сестра осталась круглой сиротой», «Невнимание – ключ к смерти». Мои коллеги не скупились на оригинальные заголовки.
– А это что такое? – вслух спросил я, заметив в одной из статей фотографию всей семьи Подорожных.
Фотография, как гласила подпись, была из личного архива семьи. Папа, мама и две маленькие девочки сидели в обнимку на диване. Улыбались. Но, разумеется, не эта счастливое семейство привлекло мое внимание.
Снимок был сделан в той комнате, которую позднее Дарья взяла себе. Мебель в комнате была та же, только рядом с диваном стоял комод. Тот самый, который я видел сегодня в коридоре квартиры. А на комоде помимо пары статуэток клоунов стояли журналы. И подпирали эти журналы половинки носорога как две капли воды похожие на те, что не так давно привлекли мое внимание в кабинете Марка Ивановича. Нахмурившись, я принялся искать другие фотографии комнаты, благо каждый автор считал своим долгом сфотографировать безутешную родственницу на фоне жалкого интерьера.
Через пару статей мне попался, наконец, кадр с нужного ракурса. Спустя некоторое время после самоубийства Яны, комод все еще стоял на своем месте, только журналов на нем больше не было.
– А подставку, стало быть, подарила одноклассница… – прошептал я.
Собрав газетные вырезки, я с удвоенным вниманием стал изучать свои распечатки. Если я стопку книг не приметил, то мог пропустить и еще что-нибудь важное.
– Вот тебе и на… – вновь вслух проговорил я, изучая распечатку звонков.
Ее приобщили к делу, как доказательство того, что Яна Подорожная перед смертью звонила сестре попрощаться. Звонок длительностью около минуты был совершен в 01:24. Учитывая, что девушку на мосту я встретил до полуночи, между попыткой самоубийства и смертью прошло приблизительно полтора часа. И самое интересное, что в течение этих полутора часов сама Дарья звонила на некий городской номер. В 00:37.
Достав из кармана свой «рабочий» мобильник, я без промедления набрал указанный номер. Я уже догадался, кому звонила девушка. Однако проверить не мешало.
После двух гудков в трубке раздался хрипловатый голос:
– Алле? Говорите громче, я плохо слышу!
– Марка мне надо! – сообщил я.
– Минуту…
Дожидаться ответа судмедэксперта я, конечно же, не стал. Сбросив звонок, я несколько минут просидел в тишине, раздумывая над своими дальнейшими действиями. Потом собрал те материалы, которые имели отношение к делу, сложил их в папку и вновь позвонил.
– Дарья? Это Павел – журналист, который сегодня приходил к вам.
– Что вам надо? – прозвучал грубый ответ. Мне показалось, Баум едва сдержалась, чтобы не спросить, сколько денег я хочу за свое молчание.
– Давайте встретимся часов, скажем, в восемь на том мосту, где умерла ваша сестра. Я хочу вам кое-что рассказать, – стараясь говорить как можно спокойнее и доброжелательнее, предложил я.
Четырнадцать минут девятого. Солнце уже опустилось к горизонту, так что воды речушки невольно приобрели красноватый оттенок. Я все еще стоял на мосту, ожидая девушку, которую пригласил на встречу. Но уверенности в том, что она придет, у меня уже совсем не осталось.
Да и зачем ей было приходить? Она точно понимала, что полиция не сможет ее арестовать: не было никаких фактических улик, лишь мои наблюдения и домыслы. Что же до пересудов… Ей – гражданке Германии – вряд ли могло быть до них дело.
– Павел? – я вздрогнул, услышав мужской голос у себя за спиной. Людей вокруг не было, я стоял возле самых перил, а Генрих обладал не дюжей силой, насколько я мог судить по его комплекции.
Я обернулся.
Нападать на меня немец явно не собирался. Да и пришел он не один. Дарья пугливо стояла позади него, словно стыдясь посмотреть мне в глаза.
– Зачем вы назначили встречу моей жене? – поинтересовался Генрих.
– Чтобы рассказать ей правду о смерти ее сестры.
– Чтобы шантажировать ее?
Я отрицательно качнул головой. Мой ответ, кажется, удивил его. Помявшись немного, иностранец обронил:
– Говорите.
– А вы уверены, Дарья, что вашему мужу стоит присутствовать при этом разговоре.
Девушка быстро посмотрела на меня, но тут же уткнулась в рукав пиджака мужа.
– У меня больше нет сил молчать, но и рассказать ему все я не могу, – сквозь всхлипывания расслышал я.
– Что ж, значит, это мое наказание за то, что столько лет скрывал правду.
Дарья перестала всхлипывать и вновь посмотрела на меня. На этот раз с недоверием.
– Ваша сестра в ту ночь действительно пыталась покончить с собой. На этом самом мосту. И мальчик действительно помешал ей сделать это. Я точно это знаю, потому что я – тот мальчик.
– Она не выдумывала тогда?..
– Нет.
Дарья побледнела, вцепилась в мужа, доставляя ему заметную боль. Но Генрих лишь приобнял жену, давая понять, что она может рассчитывать на его поддержку.
Я продолжил рассказ:
– Вы не поверили ей. Разозлились. Яна вспылила в ответ. Я уверен, вы не желали ей плохого. Случайно толкнули, так что она налетела на комод и ударилась головой о подставку для книг. Упала. Она дышала, но вы все равно испугались. Подумали, что если вызовите скорую, вам придется отвечать по всей строгости закона. А вы ведь были беременны.
Дарья кивнула.
– Но и не оказать сестре помощи вы не могли. Тогда вы позвонили старому школьному другу, который к тому же имел отношение к медицине.
– Когда Марк приехал, Яна уже была мертва, – всхлипывая, продолжила Дарья. – Я перепугалась еще сильнее, мне стало плохо: заболел живот. Марк дал мне какую-то таблетку. Потребовал, чтобы я взяла себя в руки. Пообещал, что устроит все так, что никто не заподозрит меня в убийстве. Он перенес Яну в кухню, положил на пакет, чтобы на полу не осталось крови. Промыл комод, собрал журналы. Подставку для книг он тоже хотел выкинуть. Сказал, что если ее увидит следователь, то это может породить сомнения. Я не позволила выбросить. Это была память об отце и о деде. Он сказал, что это память об убийстве, и я не смогу ее воспринимать иначе. Я все равно была против. У меня снова прихватило живот. И тогда он пообещал, что отмоет подставку и возьмет на работу.
– Ведь там вы не бываете. Да и никому не придет в голову искать улику в кабинете судмедэксперта, – закончил я.
Девушка кивнула. Отерла с лица слезы, продолжая стоять лишь благодаря поддержке супруга. Генрих смотрел на нее с жалостью. Ни упрека, ни осуждения.
– Я не хотела ее убивать. Даже когда она совсем доставала меня своими выходками, я не желала ей смерти. Я надеюсь, что она простит меня.
Я сглотнул неприятный комок в горле. Пришел момент самой неприятной части нашего разговора.
– Вашей сестре не за что вас прощать, Дарья, – проговорил я. – Вы не убивали ее. Яна погибла здесь. Упав с этого моста на лед, сковавший реку.
– То есть как это? – озвучил их общее непонимание Генрих.
– Я хорошо помню то утро, когда здесь работала следственная группа. Я шел в школу, но, разумеется, остановился, увидев милицейское оцепление. Яна лежала на снегу на спине. У нее были многочисленные переломы, судя по положению тела. А вокруг головы растеклась огромная лужа крови. Так много крови могло натечь только из свежей раны еще живого человека. Да и милиционеры обратили бы внимание, если бы крови вокруг разбитой головы было мало, так что не считайте мой вывод основанным на детском преувеличении. Таким образом, она совершенно точно была еще жива, когда ее скинули с этого моста.
Дарья решительно замотала головой.
– Этого не может быть. Марк сказал…
Девушка побледнела, понимая, какой вывод напрашивается сам собой.
– Марк соврал вам. И убил вашу сестру, – озвучил я чудовищную правду.
Она вскрикнула. Залилась слезами, как и прежде продолжая оставаться на ногах лишь благодаря поддержке мужа.
– Но почему? Зачем?
Дарья вздрогнула вновь, перестав всхлипывать и устремив взгляд вдаль через мое плечо. Догадываясь, кто стоит там, я повернул голову.
– Потому что она Яна была обузой для вас, – проговорил я, обращаясь к Дарье, но не сводя при этом с Марка пристального взгляда. – Она словно вампир выпивала из вас все соки, отнимала у вас все время и силы. После смерти отца, души в ней не чаявшего, ей остро не хватало внимания. Вы же – по природе своей человек очень добрый и отзывчивый – не могли ей отказать ни в чем. Да, кричали на нее, ругали. Но так ведь поступают порой все матери, желающие счастья своим детям?
Я замолчал, и тогда слово взял Марк.
– А потом Дашка ко мне приходила и часами рыдала, – сквозь зубы процедил Марк. – У нее из-за Яны никакой личной жизни не было. Янка требовала, чтобы сестра только с ней возилась. Она когда про свадьбу услышала, посерела вся от страха. Димка ведь сразу заявил, что жить с другими родственниками, кроме жены и детей не будет. То есть Янка бы совсем без опеки осталась. Вот она и попыталась свадьбу расстроить. Выдумала, что сама влюблена, стала Дашу уговаривать уступить ей жениха.
– Марк, не надо…
– Нет, надо! Пора уже признать, пора раскрыть глаза на то, кем была твоя неблагодарная сестренка. Она ведь никого, кроме себя, вокруг не замечала. Даже не пыталась понять, что ты чувствуешь… Что ты тоже что-то чувствуешь!
Марк смачно сплюнул на землю, выругался, после чего продолжил:
– Когда Рогов помер, Янка успокоилась немного. Стала играть роль несчастной влюбленной. Ее жалели. Ей нравилось. Но Даше посчастливилось встретить Генриха. Я познакомил их. И сразу понял, что это знакомство перерастет во что-то большее. Если, конечно, Янка не помешает.
Судмедэксперт вздохнул.
– Я понимал, что Даша будет плакать. Но упустить такого случая не мог. Сил больше не было видеть, ее слезы, видеть, как ее жизнь катится псу под хвост! Младшей сестры было слишком много. Для старшей уже почти не оставалось места.
Он замолчал, видимо не считая нужным продолжать. Я же молчать не мог. Наверное, отчасти во мне играла гордость за себя. Ведь я сумел раскрыть дело, которое не раскусил опытный милицейский следователь. Но с другой стороны мне просто хотелось завершить дело раз и навсегда, не оставив в этой истории белых пятен.
– От Дарьи вы узнали про попытку Яны покончить с собой на этом мосту. Привезли сюда Подорожную-младшую и максимально осторожно скинули вниз. Вы знали, как сделать это, чтобы милиционеры при беглом осмотре не заметили посторонней помощи. Что же до расследования?.. Дарья не была заинтересована в нем, потому что считала виновной себя. Следователя вы легко ввели в заблуждение, предоставив протокол вскрытия «классического» самоубийцы. Так что дело очень быстро прикрыли.
Помолчав немного, мужчина прошептал:
– Я хотел, как лучше…
– Лучше? Марк, ты убил мою сестру! – закричала Даша. Она хотела наброситься на него, но Генрих удержал супругу.
– Вы чудовище, Марк, – прорычал он с презрением.
– Так уж получается, что кто-то должен был сыграть эту роль. Ради твоего будущего, Даша.
– Вы любили Дарью? – хриплым от напряжения голосом спросил я.
– А разве только возлюбленным можно желать счастья? – обронил Марк в ответ.
Солнце уже закатилось. Взглянув на алеющее на западе небо, мужчина молча развернулся и побрел прочь. Смотря на его опущенные плечи, прислушиваясь к рыданиям Дарьи Баум и тихому бормотанию ее мужа-иностранца, я почувствовал себя подлецом. После стольких лет молчания, зачем я взялся за расследования этого дела? Кому от правды стало лучше?
С трудом сглотнув вновь образовавшийся в горле комок, я подошел к Генриху и Дарье. Протянул бумаги, которые могли пригодиться мне для написания статьи. Никакую статью, разумеется, я писать уже не собирался.
– Простите, – прошептал я.
Дарья посмотрела на меня: красное лицо, опухшие от слез глаза, дрожащие губы. Трясущейся рукой взяла документы.
– Прощайте, – прошептал я.
Уже спустившись с моста, я обернулся, надеясь увидеть, что Генрих уводит супругу прочь. Однако они никуда не шли. Дарья и Генрих стояли возле перил. Обнявшись.
А над покрытой рябью водой реки танцевали свой последний танец белые бумажные птицы.
Звонок будильника, остывший кофе, переполненный автобус, кипа документов на рабочем столе, просьба потрудиться допоздна на благо родной конторы…
День выдался на редкость скучным и нервным. Именно таким, какие бывают в конце календарного года, когда срочно нужны отчеты, сведенные дебеты с кредитами, утвержденные планы на год предстоящий. В такие дни мои коллеги не вылезают из-за своих столов, не отрывают взглядов от мониторов, не ходят на обед, в лучшем случае ограничиваясь каким-нибудь бургером из забегаловки на первом этаже. И кажется, никто даже не подозревает, что вот-вот наступит самая волшебная ночь в году!
А ведь город уже подготовился к празднику. Уже мерцают тысячи огней на улицах, уже стоят на площадях нарядные зеленые красавицы. В витринах магазинов уже появились заветные обещания самых низких цен и самых больших скидок. Везде шарики, мишура. И даже пустынные парки выглядят как-то особенно в свете вечерних фонарей, укутанные мягким и легким снежным покрывалом.
Я люблю бродить по дорожкам зимних парков. Особенно, когда идет снег. Только не мокрый и не мелкий. Люблю смотреть, как плавно опускаются на землю крупные пушистые хлопья. Такие, как сейчас.
Вот только времени дойти до парка сегодня у меня нет. Не найдется и в ближайшие пару дней, оставшихся до Нового года. Поэтому все, что мне остается – это наслаждаться короткой прогулкой по шумной улице под снегопадом до метро.
Звонок мобильного телефона оторвал меня от мысленного составления очередного отчета где-то на полпути. Выудив телефон из кармана, я с удивлением обнаружила, что пообщаться со мной хочет вовсе не шеф.
– Деда, привет! – радостно ответила я, хотя в глубине души уже зародилось предчувствие чего-то нехорошего. Дед мой, Валерий Матвеевич, отчего-то всегда страшно боялся помешать мне и никогда не звонил первым без особой надобности.
– Катенька, здравствуй, – раздался в трубке мягкий с едва уловимой хрипотцой голос. – Как поживаешь?
– С работы возвращаюсь.
– Так ведь уже десятый час, – забеспокоился Валерий Матвеевич.
– Пришлось задержаться.
– Вот ведь руководители пошли. В наше время такого не допускали! Всю работу в срок сдавали…
– Дедушка, ты что хотел? – прервала я до последней буквы знакомый монолог. – Мне сейчас не очень удобно говорить. Может, я тебе из дома перезвоню? Через полчаса?
– Понимаешь ли, Катюш… – интонации Валерия Матвеевича вдруг резко изменились. Я совершенно точно уловила беспокойство и огорчение, отчего мои собственные дурные предчувствия стали сильнее.
– Ты заболел? – поспешила спросить я.
– Нет, нет. Сердце покалывает чуток, но дело не в этом. Обокрали меня… – голос дрогнул. – Феньку украли.
Я замерла на месте. Вот как наступила в лужу на посыпанном реагентами тротуаре, так и осталась стоять в ней, пытаясь подобрать слова утешения. Трехлетний кобель породы вельш-корги пемброк – такой забавный коротконогий родственник овчарки, игривый и ласковый – Фенька был главной любовью жизни дедушки. Сразу после моей бабушки и совсем немного перед коллекционированием елочных игрушек.
Щенка подарил деду его давний друг. «Породистый английский сувенир, с хорошей родословной» – представил тогда неуклюжее создание дядя Витя. Валерий Матвеевич, конечно, брать собаку в дом не хотел, говорил, что хлопот с ней будет много. Но потом согласился: ведь точно такие же коротконогие собачонки живут у самой английской королевы!
Первое время действительно было тяжело. Дедушка мой никогда животных в доме не держал. А потом они с Фенькой притерлись друг к другу, прижились. С удовольствием стали вместе гулять. Валерий Матвеевич обучил собаку командам не без моей помощи и содействия интернета и с гордостью стал демонстрировать собачникам во дворе, как Фенька слушается его.
Пару раз Феньку не без успеха водили на выставки. Но это дело дед быстро забросил. Сам он мало что понимал в ценности своего питомца. Он для души и компании его держал. Поэтому Валерию Матвеевичу совсем не понравился интерес заводчиков к Феньке. В тонкостях правил вязки и параметрах стандарта породы он не разбирался и разбираться не собирался.
– Так, может, он просто убежал? Потерялся? Заигрался с какой-нибудь собакой и… – предположила я.
– Да, в том-то и дело, что Феньку из дома выкрали! Прямо из квартиры! Представляешь, я из магазина возвращаюсь, а дверь открыта. И Феньки нет…
– А больше ничего не украли? – забеспокоилась я. Мне было сложно представить, чтобы квартиру вскрыли только из-за собаки. А вот забрать Феньку как ненужного свидетеля вполне могли. И тогда за здоровье и жизнь собачонки стоило всерьез волноваться.
– Нет. Ничего. Я полиции так и сказал: все из-за собаки. Он ведь у меня породистый.
– Так ты вызвал полицию?
– Да. С час тут ковырялись, отпечатки какие-то сняли, сфотографировали все. Только не будут они Феньку искать, – едва сдерживая слезы, добавил дед. – Не той стоимости это имущество, чтобы на розыски его силы тратить. Катя, ты представляешь!? – грусть в голосе сменилась возмущением. – Оказывается, мой Фенечка – это всего лишь имущество!
– Ты не расстраивайся. Я сейчас приеду.
– Не надо. С утра уж…
– Мне все равно куда ехать. По времени ведь одинаково.
На том и договорились. И я, наконец, заметила, что стою в луже.
– Вот черт!
Я спешно отпрыгнула в сторону, затопала ногами, но уже без толку: ботинки мои промокли насквозь.
Через полчаса, как и обещала, я стояла перед дверью в дедушкину квартиру. К моему удивлению, дверь и замки в ней выглядели целыми и невредимыми. Я полезла было в сумку за ключами, но передумала. Скорее всего, дедушка вызвал ремонтника из ЖЭКа и в дверь уже вставили новый замок. Нажала кнопку звонка.
Валерий Матвеевич открыл почти сразу. И вот это обстоятельство ни капельки не удивило. Привычку высматривать меня, идущую через двор, дед перенял от бабушки еще много лет назад.
– Катюша! Проходи, проходи.
Мой визит обрадовал старика, и улыбка его была совершенно искренней. Но скрыть всю боль и отчаяние за этой улыбкой было невозможно, как дед ни старался. В уголках глаз еще виднелись слезинки, морщинистое лицо имело неприятный сероватый оттенок. Дед заметно горбился, будто постигшая беда сломала его.
– Ой, сколько на тебе снега! Что же ты не скинула внизу?
Дед взял мой пуховик и с силой встряхнул. На пол полетели многочисленные капли. Пока я вынимала ноги из лужи, образовавшейся в моих ботинках, и спешно стягивала прилипшие к холодным ногам носки, он достал плечики и повесил куртку сушиться. Улучив момент, я затолкала мокрые носки в ботинки и спешно сунула ноги в приготовленные тапочки. Не хотелось расстраивать деда своим безответственным отношением к собственному здоровью.
– Проходи на кухню. Я макароны с тушенкой пожарил.
Я охотно приступила к выполнению его указания. Прошаркала по длинному коридору мимо гостиной и спальни деда в сторону кухни, завернула в ванную помыть руки.
Ужин ждал меня на плите. Доставать тарелку было лень. Выудив из ящика вилку, уселась за стол прямо с чугунной сковородой. Кроме горячего мне досталась половинка огурца и кусок черного хлеба. С жадностью набросилась на еду: кроме кофе с утра я успела выпить за день лишь пару чашек чая с пряниками.
– Менять тебе работу надо, – проворчал Валерий Матвеевич, наблюдая за мной.
– Не надо. Это только под конец года так. Зато платят нормально, – жуя, отозвалась я.
Будь на месте деда бабушка, она бы непременно добавила, что я только о карьере думаю, а надо еще и о личной жизни. Дедушка же только вздохнул. Уселся напротив меня вполоборота к столу, облокотился и принялся рассказывать:
– В магазин я собрался. И ведь не надо ничего было. Хлеба только свежего. Мог бы и с Фенькой прогуляться. Но почему-то решил, что лучше ему дома посидеть. Мы же с утра уже гуляли. Вот и пошел один. Прихожу обратно, к двери подхожу, ключ вставляю, а он не поворачивается. Ручку дергаю – открыто.
– Так, может, ты сам забыл закрыть, а Фенька просто из квартиры выбежал?
– Не мог я забыть! – обиженно произнес дед. – Я всегда проверяю, уходя: сперва ключ поверну, потом ручку дерну.
– Может, отвлек кто?
– Не было никого. Только у подъезда Светлана из тридцатой квартиры сидела.
– С шестого этажа? – уточнила я.
– Она самая… В общем, вошел я в квартиру. Феньки нет. Больше ничего не тронуто: все вещи на своих местах.
– А что полицейские сказали?
Дед покосился на входную дверь едва различимую в противоположном конце темного коридора.
– Кто бы ни похитил Феньку, дверь он открыл родным ключом. И с собакой прежде общался, потому что Фенькиного лая никто не слышал.
– Они и соседей опросили?
– А как же? И со Светланой поговорили. Только она ничего подозрительного не видела. Говорит, что после того, как со мной поздоровалась, сразу пошла домой.
Закончив уминать макароны с огурцом, я быстро сунула в рот остатки хлеба и встала налить себе чаю.
– Возьми чего-нибудь сладенького, – предложил дедушка, кивнув на ящик, в котором обычно хранил печенье.
– Не хочу. Не лезет больше в меня еда, – призналась я.
Залпом осушив чашку еле теплого чая, я быстро помыла за собой посуду и предложила деду пройти в комнату. Время было уже позднее, день выдался тяжелый. И хотя мой старик делал вид, что еще полон сил, я видела, что он медленно, но верно засыпает.
Войдя в спальню, дедушка первым делом взглянул на лежанку Феньки. Конечно, он понимал, что собаки не увидит, но привычка взяла верх. Я и сама невольно взглянула на стеганую подстилку, заботливо уложенную в низкую плетеную корзину.
– Найдется наш Фенька, – прошептала я, поглаживая деда по плечу. – Ты спать ложись. Утро вечера мудренее. Может, не украли его? Может, он просто на лестницу выбежал? К утру проголодается и вернется.
– А если не вернется?
Я помогла деду разобрать кровать, недолго посидела с ним, слушая упреки в адрес моей работы и благодарность за то, что смогла найти силы и приехать.
– Ой, Катюш! – вдруг спохватился дедушка. – Совсем забыл сказать: там, в гостиной елка на полу. Видно Фенька от бандитов убегал и завалил ее. Игрушки разбились, осколков много. Я убрать не успел.
Забывчивость деда не удивила меня. После известия о пропаже Феньки я тоже мало о чем другом могла думать.
– Я приберу…
– Нет, нет! Я сам. Там же коллекция! Их выкидывать нельзя. Я все склею потом.
– Ладно. Я аккуратно обойду.
Пожелав деду спокойной ночи, я тихо вышла из спальни и вновь направилась на кухню. После слишком сытного ужина захотелось выпить еще немного чая.
Воду для напитка на этот раз я погрела достаточно, чтобы можно было удобно расположиться возле окна и несколько минут понаблюдать за происходящим на улице. С чашкой и уверенностью, что в темном коридоре я не обо что не споткнусь, я прошла в гостиную. Включила свет, чтобы оценить масштаб трагедии, постигшей елку.
Выглядело все не так уж и страшно. Да, елка – дед уважал только натуральные деревья – лежала на боку по диагонали от угла возле окна до дивана у противоположной стены. Да, под колючими ветками были заметны осколки. Но поскольку упало дерево на ковер, разбитые игрушки можно было пересчитать по пальцам одной руки.
Пройдя к окну и поставив чашку на подоконник, я присела на корточки. Осторожно, чтобы не порезаться, подняла один из осколков. Это была голова принца Лимона из набора игрушек-прищепок «Чиполлино». Дед всегда украшал елку только игрушками из своей коллекции. Современные игрушки он не признавал, утверждая, что у конвейерных стекляшек нет души.
Раньше я не понимала его. Не понимала, почему старые выцветшие елочные украшения он предпочитает новым, ярким и красивым. Но сейчас, сидя на полу возле этой елки и держа в руках фрагмент одной из тех «игрушек с душой», я почувствовала, как внутри все сжимается. И дело было даже не в том, что игрушка стоила денег или нарушалась целостность коллекции.
Благодаря деду я немного разбиралась в елочных украшениях. Потеря принца Лимона не была критичной. Ей легко можно было приобрести замену. Цена вопроса – пара тысяч рублей. Вот только этого принца Лимона, встретившего вместе с нами не один десяток праздников, несмотря на все заверения деда, уже невозможно было вернуть. Словно он не разбился, а был убит.
Я осторожно положила осколок в то место, откуда подняла его. Выключила свет, присела на край подоконника, взяла кружку с чаем и принялась разглядывать белый пейзаж за окном. Хотелось плакать.
На следующее утро я, конечно же, проспала. Вскочила с дивана, быстро натянула джинсы, кофту, собрала жидкие волосы в куцый хвост и выскочила босиком в коридор. Спешно умылась, помчалась одеваться дальше. Времени на завтрак уже не было, но, к счастью, организм и не требовал пищи после вчерашнего плотного ужина.
А вот носки с ботинками мне требовались. Пусть даже не сухие (сунуть их на батарею я, конечно же, вчера забыла). Однако моей дорогой «лужи» возле входной двери не стояло.
– Это еще как понимать? – прошипела я, заглядывая в обувницу, где так же не обнаружилось моих ботинок.
– На батарее в моей спальне посмотри, – вдруг раздался у меня за спиной ласковый голос.
– Деда! Ты…
– Ночью заметил. Ох, Катерина! Совсем ты о себе не думаешь. Я – не бабушка, конечно, но за мокрую обувь…
Я согласно закивала. Чмокнула деда, пробегая мимо.
– Завтрак я тебе в сумку положил. Сама понимаешь, не каша. Но бутербродов с колбасой сделал…
Чмокнула деда второй раз. Натянула обувь, схватила сумку и скрылась за дверью.
– Я вечером зайду! Будем Феньку искать! – прокричала я, уже стоя одной ногой в лифте.
Лифт пришел так быстро, да и я спешила зайти в него так сильно, что не сразу поняла, кто будет моим попутчиком.
– Вниз? – бросила я, одновременно нажимая кнопку первого этажа. Собственно, при движении вверх лифт на промежуточных этажах не останавливался. Так что мой вопрос не имел смысла.
– Доброе утро, Катерина, – вместо ответа услышала я знакомый женский голос.
Подняв голову, обнаружила, что на меня смотрят две пары внимательных глаз. Одна пара принадлежала Светлане с шестого этажа, вторая – Крохе – шелковистому терьеру, которого эта Светлана (ну, почему я никак не могу вспомнить ее отчество!) держала подмышкой.
– Здрасьте!
Я застегнула куртку, поправила шапку, надела перчатки.
– Опаздываешь?
– Не. От деда бегу. Он меня завтраком грозился накормить, – отшутилась я.
Светлана была высокой и худой женщиной средних лет, предпочитала вещи классического стиля, каштановые волосы всегда собирала в тугой пучок. В общем, не знай я, что работала она на местном почтамте, можно было смело записывать ее в ряды «школьных училок». Тем более что она никогда не упускала возможности чему-нибудь научить своего собеседника. И шуток она не любила. Впрочем, может, у меня просто не было чувства юмора?
Бесплатный фрагмент закончился.