***
До утра Нела просидела, напряженно буравя взглядом стену. Очнулась она от лязга открываемой металлической двери. Нела подняла голову и увидела отца. Он стоял в коридоре, немного поодаль, глядя в сторону. Будто он одновременно испытывал неловкость и за свою дочь, и перед ней.
Почти всю дорогу до дома Корнелий молчал. За окнами стремительно покидающей город машины сжималась темнота этой бесконечно длинной ночи. Вдалеке сияли золотые огни ночного Вашингтона, небо над которым казалось фиолетовым то ли от приближающегося рассвета, то ли от красноватой луны в свете неоновых окон ресторанов, расположенных в пентхаусах высоток.
Нела с трудом отвела взгляд от окна, мысленно желая оказаться где угодно, только не здесь – рядом с отцом, в вакууме гнетущей тишины. Она давно привыкла к молчанию отца, хотя иногда и испытывала искреннее желание подойти к нему и поговорить – как говорят дети со своими родителями, особенно, когда родитель остался только один… Но о чем полагалось говорить в таких случаях? Просто спросить у него, как прошел день? Рассказать о своих делах и планах? Несомненно, разговор тут же коснулся бы его работы, которую Нела ненавидела, и ее поведения, которое уже стояло у Корнелия поперек горла. Так что Нела каждый раз приходила к выводу, что лучше бы им говорить как можно реже.
Она думала, что и в этот раз все ограничится напряженным, звенящим молчанием. Но неожиданно Корнелий заговорил – глухо и как-то тихо, глядя на дорогу перед собой.
– Знаешь, когда-нибудь у тебя тоже будут дети. И тогда ты испытаешь то же, что сейчас испытываю я, глядя на тебя.
Нела посмотрела на него – он всегда был так тверд и уверен в себе, как и полагается главе крупнейшей в стране корпорации. Его лицо всегда было спокойным и немного надменным, и ни одна жилка не выдавала в нем обычного человека со своими слабостями (были ли они, эти слабости? – Нела не была уверена). Но сейчас ей почему-то стало жалко его. Он казался раньше времени постаревшим и каким-то усталым. Унизительное чувство стыда зародилось где-то в глубине сознания, и Нела отчаянно старалась его погасить, сжав руку в кулак и впиваясь ногтями в собственную ладонь.
– У меня такого не будет просто потому, что я – не ты, – сухо сказала она, пытаясь сделать голос увереннее. – Моим детям не будет стыдно.
Эти слова прозвучали слишком резко – она даже не узнала собственный голос. Неле захотелось сжаться в комочек, уменьшиться до размеров горошины. А лучше – манного зернышка. Это была просто жалкая попытка сохранить лицо.
– Пусть так, – пожал плечами Корнелий. – Не важно, какие у тебя убеждения. Но и ты однажды поймешь, каково это – когда твой ребенок идет против тебя. Дети не должны предавать родителей.
Нела отвернулась к окну, чтобы отец не увидел в ее глазах того, чего не должен был увидеть. Ей вдруг стало невыносимо холодно, хотя в машине отопление работало даже слишком хорошо. Наконец она проговорила:
– Я не предавала тебя. Я просто не согласна с тобой, и это мой выбор.
Она тщательно выбирала слова, чтобы отец не заподозрил ее в слабости. Корнелий, кажется, хотел что-то сказать, но только бессильно покачал головой.
– Осторожно! – вскрикнула Нела, когда на дороге мелькнула тень и исчезла под колесами.
Корнелий наконец поднял голову. Нела бросилась к окну и увидела резкий, размазанный по дороге темно-красный след и серые клочки, исчезнувшие под колесами следующей машины.
Корнелий молча смотрел вперед, на дорогу, не мигая. Затем он, не поворачивая головы, задумчиво спросил, словно бы ни к кому не обращаясь:
– Скажи, я действительно заслужил этот позор?
Нела застыла. Потом снова медленно, словно ощущая скрип, повернула голову назад, но в заднем окне, конечно, был только слепящий свет фар едущей следом машины. А вокруг – темнота.
– Пап. Кажется, ты сбил кошку. Или голубя…
Нела вжалась в холодное бежевое сиденье и так же, не мигая, смотрела на отца. Корнелий не отреагировал на ее слова. Несколько секунд звенящая тишина скребла коготками по ушным перепонкам. Фонарей впереди стало меньше. Машина выехала с центральных улиц Сиэтла, начались сонные изнеженные особняки и таун-хаусы Медины, спрятавшиеся в ночном тумане озера Вашингтон между многолетними вечнозелеными деревьями.
– Скоро ты пойдешь в Лабораторию.
Нела вздрогнула от голоса отца.
– Что?
– Ты будешь ассистентом медицинского аналитика, миссис Робертсон. Ты же знаешь ее?
Нела замотала головой:
– Что за хрень?! Это что, такое извращенное наказание? Что мне там делать?
Отец опустил стекло окна и сухо проговорил:
– Воспринимай это как хочешь. Иначе отправишься в закрытую школу в Луизиане. Или в Джорджии. Где все молятся и с утра идут подметать школьный двор. Я предпочту вообще тебя не видеть, чем смотреть на то, что ты творишь.
– Но…
– Ты что-то еще хотела сказать? – перебил ее отец.
Нела с тоской посмотрела в окно. Стыд, как ни странно, исчез без следа, оставив привычное чувство обиды на отца. И несмотря на то, что новость совершенно выбила ее из колеи, Нела немного даже успокоилась: ей действительно не за что стыдиться. Отец сделал все, чтобы она его ненавидела. Облегчение было каким-то неестественным.
– Ты сбил кошку, пап. Только это.
Они приехали домой, Нела молча вышла из машины, захлопнув дверцу, и не оборачиваясь прошла к дому. Двухэтажный классический особняк с видом на озеро утопал в зелени столетних кедров и Орегонских сосен, склонившихся над крышей и мощенной дорожкой, застилая ветвями холодный свет плоских грунтовых фонарей, спрятавшихся в траве газона.
Войдя в свою комнату, Нела остановилась, устало глядя в черноту окна, затем обернулась, чтобы проверить, закрыта ли дверь. Дверь была заперта, и Нела медленно села на кровать. Не включая свет, она набрала номер Кевина. Его мать должна была его забрать еще раньше, так что он уже наверняка был дома. После долгих гудков Нела с сожалением нажала «отбой» и с ненавистью покосилась на дверь, за которой были слышны тяжелые шаги отца.
Наверное, сейчас он готовит себе крепкий кофе с долей коньяка, как делает всегда, когда поступки дочери его не радуют. Проще говоря – часто. Или же пьет чистый крепкий кофе, ведь сегодня наверняка шума будет больше, чем покажут в сми. Кому же выгодно выставлять напоказ собственную несостоятельность… Именно поэтому Корнелий так обеспокоен. Страшно потерять такую должность – с высоты всегда падать больно. Корнелий взволнован, хоть и умеет скрывать это. Нела снова ощутила жжение в груди – предательское чувство вины. Она не хотела причинить вред отцу, никогда не хотела, как бы сильна не была ее ненависть к Корпорации. Ей вдруг стало страшно, что же будет, если ее отец лишится своей должности. Он не переживет этого…
Нела помнила, как много сил ее отец отдавал развитию Компании еще до того, как его возвели в ранг генерального директора. Он практически не ночевал дома, он жил на кофеине и не знал, когда день рождения у его дочери. Но Нелу это не обижало, как ни странно, она прекрасно понимала его упорство и уважала честолюбие. Она по-детски наивно гордилась отцом и его успехами, пока не произошло страшное… После того дня Нела лишилась иллюзий насчет достижений отца. Неоновый мир, наполненный яркими картинками и фантастическими благами цивилизации, съежился бумажной оберткой. В в тот день она лишилась матери.
В окнах брезжило утро, несвоевременное и сонно-бесцеремонное. Нела задернула шторы, моргнула и снова прислушалась к шагам за дверью. Шаги стихли, но Нела слышала, как отец на кухне с кем-то тихо говорит по телефону. Она поспешно отошла от двери, не желая слышать разговор. Скоро начнется то, ради чего все затевалось. А пока можно попытаться хоть на миг забыть о том, какими последствиями это может обернуться – и думать о том, что это может принести.
Джастин Саммерс сидел перед открытой дверцей закопченной печи и рассеянно бросал в огонь древесную кору, когда в дверь сильно постучали. Он нехотя отвел взгляд от танцующих языков пламени и бессильно посмотрел на дверь. Собственно, ему было все равно, кто стучит. Джастин знал, что в любом случае этот человек – не друг. Потому что у него не было друзей.
Когда офицеры вошли в комнату, он не удивился. Это считалось слухами – то, что они приходят за такими, как он. Но в глубине души Джастин знал, что так проще – считать слухом то, во что не хочешь верить.
– Джастин Саммерс? Ты идешь с нами. Возьми с собой документы.
Что ж, пусть будет так. Если это его последние минуты в родном доме, то он проведет их, стараясь запомнить все, что было здесь красивого и родного. И когда его вели в наручниках к стерильно-белому автомобилю, он вдыхал запах черемухи и ежевики, осенней сырости, и еще свежий колючий бриз приближающихся заморозков. Сегодня к чистому воздуху окраины Анакостии примешался отвратительный химический запах бензина. Офицер толкнул Джастина к дверце автомобиля, когда напарник ему прикрикнул:
– Давай порезче, у нас еще двое на очереди до обеда.
Джастин почти безразлично отметил про себя, что к нему лично даже не обращаются, он для них не более чем… материал. И все же Джастин как ни старался, не мог отключиться от происходящего, хоть ему в последнее время и казалось, что он уже готов ко всему.
В груди защемило от недавних воспоминаний о смерти матери. В свои семнадцать лет Джастин внезапно ощутил себя настолько беспомощным и одиноким, что на несколько недель попросту выпал из жизни. Он слабо помнил, что делал все это время. Кажется, смотрел в потолок, лежа на полу, и иногда подходил к окну, бессмысленно глядя куда-то. Соседка, миссис Палмер, заходила к нему время от времени, но Джастин был настолько подавлен, что не мог даже выказать минимального гостеприимства. Он словно застыл, отгородился ото всех. Не выходил из дома по нескольку дней, с трудом мог вспомнить, когда в последний раз ел. Апатия душила его, словно тяжелая подушка, придавленная к лицу. Хотя, в этом районе остаться лишний раз дома было только во благо.
Анакостия – "неправильная" сторона одноименной реки, которую сточные канализационные воды превратили в настоящее болото – как ее называют, "река, о которой забыли". Район, где половина домов заброшены, а вторая половина имеет решетки на окнах и по несколько самодельных сигнализаций, пересобранных из устаревших датчиков движения от осветительных систем и из старых мобильников, эти сигнализации предостерегающе мигают по ночам с каждой стороны дома, в отсутствие фонарей их зловещее сверкание напоминает какой-то апокалиптический рейв, на который некому заглянуть. Район, в который даже полиция избегает соваться. С тех пор, как пошли слухи о "людях в форме с логотипом лисы", которые могут забрать любого, кого никто не будет искать, уровень преступности здесь на время даже снизился, что было весьма удивительно для этого места. Но вскоре все вернулось на круги своя, ведь никакой страх не может быть сильнее голода. С некоторых пор в пустынных днем и опасных ночью трущобах даже собачий корм нельзя пронести из магазина без опасения быть ограбленным, и ведь отбирают его вовсе не для собак. На центральной улице Гуд Хоуп-Роуд – улице Доброй надежды, где ранее благотворительные организации регулярно раздавали еду и одежду, сейчас тихо и почти пусто. Разве что Церковь Божьих Агнцев изредка приезжает сюда с благотворительной миссией, но многие жители почему-то избегали пользоваться их помощью. Даже мать Джастина до последнего гордо качала головой: "Нам ничего не нужно, человек сам может справиться со всем, что ему уготовано судьбой".
Мать Джастина работала на хлопчатобумажной фабрике, пока ее не сократили в связи с "оптимизаций производства" около года назад. С тех пор настали тяжелые времена – пособие по безработице было крошечным, и то, мать до последнего не хотела вставать на учет по безработице. Сначала Джастин не понимал, почему. А когда мать ему рассказала, ей терять уже было нечего. "Не бойся за меня, – слегка печально улыбаясь, говорила она, – Теперь я им точно не пригожусь".
Джастин не помнил отца, мать почти ничего не рассказывала про него, и он каким-то особым чутьем понимал, что не имеет морального права заставлять ее говорить об этом. Джастин не знал, как именно погиб его отец. Иногда он пытался представить, каким отец мог быть, и был ли сам Джастин в чем-то на него похож. Мать только слабо улыбалась, когда в детстве он спрашивал об этом, и Джастин замолкал.
Оканчивая школу, он собирался уехать в город и поступить в колледж. У него не было планов насчет конкретного учебного заведения или специальности, как и практически у всех его одноклассников. Но Джастину только хотелось верить, что есть для него другая жизнь – чуть более сытая, и не так важно, на кого ему нужно будет выучиться для этого – взяли бы хоть куда-то. Строить более точные планы было страшно, а подспудное чувство безнадежности этой затеи заглушало все мысли, оставляя только одну – "там посмотрим". Конечно, для этого сначала ему пришлось бы найти работу, ведь зарплаты матери еле хватало на жизнь. Это само по себе было непростой задачей, ведь за каких-то пять лет доля неквалифицированного труда снизилась в три раза – это упрощало жизнь предпринимателям и до предела усложняло ее людям, не имеющим образования. Но Джастин старался не думать о трудностях – лучше справляться с ними по мере их поступления, а там, может быть, жизнь сама подбросит ему какой-нибудь шанс. Он не раз слышал от матери, что такой подход слишком наивен. «Жизнь не такая, какой ты ее представляешь, – говорила Элен, – Честно сказать, я не хочу, чтобы ты уезжал. Большой город не для тебя». Джастин не понимал этой фразы, а на его вопросы мать отвечала редко. "А разве осталось сейчас что-то кроме больших городов?" – спрашивал Джастин.
Когда Джастин узнал о болезни матери, он даже не успел испугаться – мать до последнего говорила, что это обычная простуда, которая скоро пройдет. И когда Джастин стал подозревать, что симптомы не совсем похожи на простуду, было уже слишком поздно.
Дни поплыли как в тумане. Его словно парализовало осознание того, что он остался совершенно один. А потом… пришли ОНИ.
Джастин знал, точнее, слышал (а кто не слышал?), что иногда к таким, как он – сиротам и беспризорникам – приходят ОНИ – служители Корпорации ЛИСА. Это было даже не слухом, а скорее призраком, живущим где-то глубоко в сознании всех, кто его окружал, хоть об этом и предпочитали не говорить.
Лаборатория Интегрированных Систем Автоматизации (ЛИСА) с самого начала почти не скрывала, что источник колоссального прорыва не совсем гуманен. Но если без жертв ничего не достичь, то главное, чтобы достигнутые цели стоили этих жертв – таков был посыл ЛИСА. И цели действительно стоили того – в этом мог убедиться любой житель государства. Точнее, центральных городов. Развитие экономики достигло небывалых высот, автоматизация труда, а следом, и многих других процессов, дала мощнейший толчок для всех видов бизнеса. Но развитие экономики было лишь частью того процесса, который начался с приходом к власти Корпорации. Прошло всего несколько лет, и человечество получило ответ на многие вопросы, над которыми ученые бились десятилетиями. Головокружением это назвать было нельзя – это позиционировалось как разумная закономерность, ожидаемая и абсолютно логичная. Ведь где есть головокружение, там есть и сомнение, хотя бы капля.
Индивидуализм, пришедший на смену коллективизму, разобщил людей, но одновременно дал и небывалую свободу. Ты можешь добиться небывалых высот, все зависит только от тебя. Если хватит сил и ума – молодец, победителей не судят. А если не смог – значит, ума и сил не хватило. Естественный отбор. Все зависит только от тебя.
Офицер сел рядом с Джастином и захлопнул дверцу машины. Джастин вздрогнул от этого звука, обернувшись, и поймал на себе взгляд офицера. Тот с любопытством, с каким-то выжиданием продолжал смотреть на него еще несколько секунд. Его светлые глаза, внимательные и прищуренные, словно спрашивали его о чем-то. Он смотрел как на подопытное животное – опыт еще не начался, но любопытство уже пробудилось. Второй офицер завел машину, и Джастин как в замедленной съемке наблюдал, как его дом исчезает из виду за мутным стеклом окна. Они даже не закрыли дверь в дом… Хотя, кому теперь есть до этого дело? Джастин сюда уже не вернется. А больше и некому.
Странная апатия сменилась горечью – тихой, едва зарождающейся. После пережитых волнений у него не осталось сил на полноценные эмоции, только их тени. Понимание того, что все эти слухи – правда, должны были напугать его. Заставить паниковать. Но Джастин не знал, каково это. Он не умел паниковать. И сейчас тот офицер, сидящий рядом с ним, внимательно посматривал на него, явно ожидая какой-то выходки. Джастин наблюдал за этим краем глаза, потом посмотрел ему в глаза. Равнодушно, насколько это возможно. Его горечь нельзя было увидеть, но равнодушие он умел демонстрировать блестяще. Офицер отвел взгляд, а потом, кажется, слегка усмехнулся. Джастин вновь отвернулся к окну. Родной пригород остался позади, потянулись однообразные здания складов и какие-то производственные строения, серые и высокие.
За окном начал моросить дождик, серо-сиреневое небо было давяще мягким. Такая погода лучше всего подходит для равнодушия. Подходящий день для такого события. Джастин даже чуть усмехнулся в ответ, но вместо усмешки вышла лишь кривая и дрожащая полуулыбка. Офицер повернулся к нему. Джастин подумал, что это подходящий момент для того, чтобы задать какой-то вопрос, если бы он у него был. Но он лишь равнодушно уставился в серую спинку сиденья сидящего впереди водителя. Главное сейчас – не думать. Ни о чем. Равнодушие… сохранить его хотя бы искусственно до тех пор, пока действительно не станет все равно.
***
Нела проснулась поздно, ближе к вечеру. Ночью, после возвращения домой, она долго не могла заснуть. Прокручивая в голове слова отца, Нела отчаянно надеялась, что он не сдержит обещание. Отправить ее в лабораторию помощником кого-то из сотрудников – значит дискредитировать все ее убеждения. Кто поверит ее словам, разоблачающим Корпорацию, когда выяснится, что она сама работает в Лаборатории? Несомненно, это тут же станет известно всем. Дочка Корнелия идет по стопам отца. Ну конечно, как же иначе – Нела уже видела перед глазами снисходительную улыбку Корнелия, когда ему кто-то задаст вопрос, чем же занимается его непутевая дочурка. Разумеется, готовится продолжить его дело – так он скажет. Ведь Корнелий больше всего на свете хочет, чтобы так оно и было, и все еще надеется на это. Недаром назвал ее в честь себя. Какое самолюбование… А пока хватит и того, чтобы в это поверили окружающие.
Нела уже знала, что от занятий в школе ее на сегодня освободили – отец коротко сообщил ей это еще ночью перед тем, как уйти. Она из любопытства проверила дверь – конечно, отец запер ее. И так достаточно шумихи устроила… Нелу охватило радостное волнение. Раз отец был так встревожен, значит, они все сделали правильно, и пора проверить. Сколько бы власти ни пытались контролировать интернет, он все равно оставался пространством свободы, хотя эта свобода и становилась все более относительной. Порой страшно было думать, что однажды и здесь не будет места для свободного выражения мнений. Относительно свободного, разумеется.
«Молодежь пропагандирует отказ от новых технологий», «Дети владельцев Корпорации бунтуют против родителей», «Золотая молодежь подняла бунт».
«Дочь Генерального директора Корпорации хочет отстранения отца».
Прочитав последний заголовок, Нела замерла. Что ж, следовало ожидать подобного. Пресса готова перевернуть все с ног на голову ради яркого названия статьи. Тем не менее, Нела не хотела даже думать, какими последствиями это может обернуться для отца… Она медленно отвернулась от экрана и, не глядя, захлопнула крышку ноутбука. Что ж, нужно было подготовиться к этому. Конечно, сейчас никому не объяснить, что она хотела вовсе не отставки отца, а прекращения деятельности самой Корпорации… Но сейчас нельзя об этом думать. На кону стоит гораздо большее, чем чья-то карьера. И все же радость от того, что их заметили, как-то сразу померкла.
«Ты не волнуйся, моя дорогая. Папа сделает все, чтобы твоя жизнь сложилась хорошо, ты не представляешь, как он любит тебя». У Нелы непроизвольно сжались кулаки от злости на отца, когда она вспомнила слова матери. Она сказала это незадолго до смерти. Буквально за неделю до того, как ее тело оказалось на асфальте перед небоскребом. Нела вспомнила, как на похоронах стояла перед закрытым гробом – то, что осталось от тела, летевшего с двадцать четвертого этажа, можно было хоронить только в закрытом гробу. «Несчастный случай». Пресса и не могла написать другого, потому что правду никто не мог и представить. Что ж, этого воспоминания было достаточно, чтобы сомнения ушли. Нела вздохнула с долей облегчения, так как чувство вины ушло. Корпорация уже отняла у нее семью. Теперь ей не за что себя винить.
***
Джастин не мог сказать, сколько времени они ехали. Машина остановилась, и офицер коротким жестом приказал Джастину выйти. Он равнодушно вышел вслед за офицером. Перед ним возвышалось здание Лаборатории – чисто-белая громада, на пятьдесят этажей уходящая в небо, с одинаковыми продолговатыми окнами и едва заметными огоньками мощнейшей охранной системы, мигавшими по всему периметру. Здание окружала широкая аллея белоснежного тротуара, аккуратно подстриженные кусты обрамляли ее безупречным прямоугольником. Разумеется, чтобы поддерживать такую строгую геометрию, из которой не выбивается ни один листик, каждое утро сюда выпускают специального робота. Робот справится быстрее и выполнит работу качественнее, чем живой садовник, да и затраты на энергию куда ниже, чем на оплату труда живого человека. И никакой живой охранник не заменит совершенную пропускную систему, способную за долю секунды идентифицировать пришедшего по всем параметрам. Высокая ограда из светлого металла, окружавшая территорию – скорее дань традиции, чем реальная необходимость. Электрический барьер, располагавшийся сразу за оградой, куда надежнее, но все же управление Корпорации не спешило отказываться от традиционного ограждения.
Джастин ожидал, что на него наденут наручники, но офицер просто махнул ему рукой и пошел вперед, словно доверяя, что он никуда не сбежит. Джастин ради любопытства оглянулся – что ж, как он и ожидал – за ним следовал второй офицер, не сводя глаз с Джастина. Бежать было действительно некуда. Стояла тишина – редкое явление для города. Это не центр, но такая тишина все равно была необычна для мегаполиса. Даже зная, зачем его сюда привезли, Джастин невольно залюбовался этим местом. Оно совсем не казалось опасным, даже не верилось, что здесь могут твориться какие-то страшные вещи. И в какой-то момент у Джастина мелькнула робкая мысль, что, быть может, это всего лишь слухи – то, что говорят о Лаборатории? Ведь не может быть, чтобы в таком красивом, спокойном и ухоженном месте творились такие мерзости… Может быть, и правда, они используют только мертвые мозговые клетки для своих систем? Это же такая нелепость – взять и просто привезти человека для того, чтобы вытащить его мозг… Это невозможно, в наш век, когда все информационные системы работают на благо человека – как можно приносить самого человека в жертву этим системам? Эта мысль так внезапно озарила Джастина, что он невольно остановился, взглянув новыми глазами на все происходящее. Его привезли сюда по какой-то другой причине!
Из размышлений Джастина вывел голос офицера:
– Мистер Саммерс, идите вперед.
Голос звучал спокойно, он даже не был строгим. И Джастину отчаянно хотелось верить, что он прав в своих догадках. Он послушно пошел вперед. Перед входом первый офицер остановился у стойки сканирования, затем набрал код и коротко что-то сказал в передатчик. Светящаяся стойка погасла и двери открылись, офицер прошел внутрь. Джастин следовал за ним, теперь ему не терпелось задать главный вопрос. Но что-то внутри останавливало его, робкая надежда смешивалась со страхом услышать не тот ответ, на который он надеялся…
***
Здание Лаборатории было построено с размахом – широкие коридоры и высокие потолки, стерильно-белые стены и большие окна. Даже снаружи они не казались такими большими. В коридорах было светло, даже слишком. Лампы под потолком словно были созданы для того, чтобы ни одна мелочь не ускользнула от глаз ученых, работавших здесь. Под этими лампами Джастин ощущал себя будто под микроскопом. Офицер провел Джастина по длинному коридору с одинаковыми дверями, на которых были непонятные обозначения – «Секция 1.08», «Секция С11». Люди, работающие здесь, не обращали на него особого внимания. На них даже не было медицинской формы, как представлял себе Джастин. Одетые в обычные костюмы, они не были похожи на врачей или ученых. Джастин снова ощутил легкое облегчение. Все эти слухи о медицинских экспериментах никак не связывались у него в голове с этими людьми, которые несли какие-то документы, говорили по телефону, шутили и обсуждали расчетные листы за прошлый месяц.
Наконец охранник остановился перед прозрачным лифтом, возле которого уже ждала женщина лет тридцати пяти, с короткими каштановыми волосами.
– Добрый день, миссис Робертсон.
– Добрый день, – она тепло улыбнулась и посмотрела на экран своего планшета, судя по всему, сверяя данные. – Это Уиксон?
– Нет, это Саммерс. За Уиксоном отправимся после обеда.
Подняв брови, женщина сделала у себя пометку и кивнула офицеру уже без улыбки.
– Хорошо. Только в следующий раз попрошу не отклоняться от списка.
Она вошла в лифт и велела Джастину следовать за ней. Первый офицер удалился, второй же вошел в лифт вслед за ними, и Джастин задался вопросом, уместно ли будет сейчас обратиться к женщине. Но после своего озарения ждать он уже не мог и все же спросил:
– Простите, можно узнать?
Женщина не сразу повернулась к нему, что-то отмечая у себя в планшете. Затем неохотно оторвалась и посмотрела на него, словно просканировав с ног до головы.
– Я хотел узнать… Для чего меня сюда привезли, – выдавил он.
Женщина на пару секунд задержала на нем взгляд, затем снова посмотрела на свой планшет. Наконец лифт остановился, и Джастин увидел на лице женщины облегчение. Она вышла и быстро направилась вперед. Офицер слегка подтолкнул Джастина:
– Иди вперед.
– А вы можете мне сказать, – повернулся к нему Джастин, – Зачем я здесь?
Офицер нахмурился:
– Ты не понял?
Джастин замер. К чему относились эти слова? Но он пошел вперед, вслед за женщиной. Возле одной из дверей она остановилась и сказала офицеру, что он может идти. Джастин заметил, что она так ни разу и не посмотрела ему в глаза с тех пор, как он задал вопрос. Он только сейчас вдруг понял, что на этом этаже ходят люди в белых халатах.
– Проходи.
В кабинете было так же светло, как и в коридорах. Седой врач поднялся из-за стола и внимательно, оценивающе посмотрел на Джастина. Затем кивнул и сел обратно.
– Документы.
Джастин в растерянности протянул документы. Повисла мучительная тишина, пока врач вносил данные, тыкая стилусом в монитор, зависший над столом. На халате у него был бейдж с именем: «Доктор Д. Эрих». Казалось, он забыл, что Джастин все еще здесь. Женщина, приведшая его сюда, молча стояла у двери. Джастин заставил себя повернуть голову и посмотреть на нее. Ему казалось, что как только он посмотрит ей в лицо, то сразу узнает ответ на свой вопрос. Но ее глаза ничего не выражали. Она смотрела в окно, словно застыла. И видя ее неестественное спокойствие, ему вдруг стало очень страшно. Он по-прежнему не знал ответа на свой вопрос, но сейчас ему стало страшно даже не из-за этого.
– Подойди сюда, – поманил его врач, встав из-за стола и пройдя в смежное помещение.
Судя по всему, здесь проходило что-то вроде осмотра. Кабинет был достаточно большим, и большую его часть занимало оборудование неизвестного Джастину назначения. В этой комнате без окон холодный свет ламп казался каким-то стерильно-колючим. Джастин напрягся и твердо посмотрел в глаза женщине:
– Простите, но… вы не ответили. Зачем я здесь?
Женщина, не говоря ни слова, повернулась и вышла за дверь, все так же избегая встречаться с ним взглядом. Врач сделал шаг навстречу Джастину, но тот попятился, пристально глядя ему в лицо. Врач поднял брови, остановился и кивнул:
– Хорошо. Мисс Томас, подойдите сюда.
Из дальней двери вышла девушка лет двадцати пяти и, не глядя на Джастина, подошла к доктору. Тот кивнул ей на Джастина:
– Только что прибыл. Помогите ему… освоиться.
Джастин напрягся и замер. Все внутри кричало о том, что перед ним опасность. И все же в глубине души он отчаянно не хотел в это верить. Но даже если так, то куда бежать? Даже эта дверь перед ним защищена кодом, который он не знает, не говоря уже о тех дверях, для которых нужен специальный пропуск, отпечаток пальца и еще Бог знает что… Девушка кивнула врачу и повернулась к Джастину. Ее теплая улыбка и солнечные блики в голубых глазах как-то заставили его растеряться. Она была очень симпатичной. "Клэр Томас. Процедурная медицинская сестра" – прочитал Джастин на ее бейджике. Девушка подошла к нему, и с улыбкой погладила его по голове:
– Не бойся. Как тебя зовут?
Ее голос был нежным и ласковым, так что Джастин даже в какой-то миг вспомнил о матери – у нее был похожий голос. Она точно не могла причинить кому-то вред.
– Джастин, – спокойно и все еще немного растерянно ответил он.
– Хорошо, Джастин. Подойди сюда, пожалуйста.
Девушка повернулась к нему спиной и что-то достала из шкафчика, Джастин смотрел на ее светлые рыжеватые волосы – они лежали волнами на плечах, заколотые медными невидимками. Он подумал о весеннем солнце, о золотых полях далеко за окраиной города. А ее голубые глаза с оттенком сиреневого были похожи на цветы Аконита, которые росли у матери Джастина в саду. Мать запрещала Джастину подходить к ним, но не хотела убирать их участка. Изящные фиолетовые чашечки цветов радовали глаз вплоть до серьезных холодов, оставаясь в предзимье последним украшением сада.
Наверняка эта девушка, как любой житель мегаполиса, ни разу не видела их вживую.
Девушка повернулась и снова улыбнулась ему.
– Сядь вот сюда, хорошо?
Джастин сел на табурет и ощутил легкий травянистый запах ее парфюма – кажется, бергамот, ромашка… и, возможно, жасмин. Джастин хорошо помнил запах жасмина – эти цветы росли прямо у него под окном. Раньше мать сама ухаживала за ними, но, когда она стала сутками пропадать на работе, Джастин взял на себя заботу о ее саде и цветах, считая это лучшим, что он мог для нее сделать.