Нас было двое. Мы стояли напротив друг друга и следили за каждым движением. Мой противник – сильный, уверенный в себе парень лет тридцати пяти. Автомат, нож на поясе, запасные обоймы. У меня из оружия только старенькая винтовка. Но это не имело никакого значения. Будь даже здесь самое современное оружие, все равно я не смог бы пустить его в ход.
Новая эмозапись с очередного кристалла. Опять мелкая стычка в охваченной гражданской войной стране где-то на севере Африки. Пожилой человек с винтовкой, с сознанием которого я слился, состоял в отряде самообороны одной деревни. Парень напротив – наемник. Солдат удачи, как их в это время называли. Такие вещи я уже знал. За прошедший месяц с начала занятий мне пришлось много чего изучить. Но я ни на шаг не приблизился к цели, ради которой все и затеял. И еще не было ни одного практического занятия. Когда я однажды спросил об этом Стива, тот сначала замялся, но потом ответил:
– А почему ты думаешь, что занятия не идут? Что, по-твоему, ты делал в доме с кристаллами? Тренировка на психологическую устойчивость, умение контролировать себя. И пока ты не научишься этому контролю, дальнейшее обучение теряет смысл. Мы не будем обучать того, кто не может контролировать собственные эмоции. Это опасно прежде всего для самого обучаемого, а также для окружающих.
– Кажется, я понимаю…
– Ну вот, сам видишь. Ты ведь заметил, что после посещения этого дома с тобой беседуют психологи. Они отслеживают твое состояние. Не надрываешься ли ты, не находишься ли на грани срыва. И если заметят, что ты не выдерживаешь, наши тренировки прекратятся.
– А что потом?
– Потом ты либо вернешься к нам после отдыха и дополнительных тренингов, либо прекратишь обучение. Многие прекращали.
– И когда ваши психологи решат, что мне можно приступить к настоящим тренировкам? – Я действительно не понимал, что от меня ожидают.
– Решение за мной, – признал Стив. – Психологи только подтвердят или опровергнут мой вывод. Но еще ни разу не было такого, чтобы мое решение не утвердили. Так вот, ты еще не готов.
– Не понимаю. Я что-то конкретное должен сделать, чтобы доказать свою готовность?
– Не обязательно. Извини, большего я тебе сказать не могу.
Это и так ясно. Зато у меня появился повод призадуматься. С тех пор каждый день я пытался придумать какой-нибудь новый ход. Стив иногда хвалил меня, иногда указывал на ошибки. Один раз даже отругал. Только я вовсе не это хотел услышать. Каждый раз, когда я вопросительно смотрел на Стива при выходе из этого дома, тот только отрицательно качал головой.
– Почему?! – однажды не выдержал я. – Я теперь умею сохранять хладнокровие в любых обстоятельствах. Даже записи из Хиросимы выдержал. – Какой ценой, я уточнять не стал. – Уже даже не знаю, что должно произойти, чтобы нарушить мой самоконтроль. Я помогал обиженным и прогонял тех, кто чинил зло. Кажется, уже все делал, что мог!
– Этого недостаточно, – спокойно отозвался на мою тираду Стив.
И не ответишь ничего на это. Однажды я все-таки вмешался и убил одного негодяя, который начал на глазах матерей расстреливать детей. Убил, когда сумел убедить себя, что эти события нереальны и что передо мной не живой человек, а только запись его эмоций. Собственно, я даже не убивал его, а напрямую подключился к кристаллу и стер образ из памяти. Стив тогда меня особо хвалил, но… но, как и прежде, на главный вопрос последовал отрицательный ответ.
– И сколько это упражнение может длиться? – мрачно поинтересовался я.
– Пока не пройдешь, – обнадеживающе отозвался Стив. – Или пока тебе все это не надоест.
Утешает. Какая польза от контракта, если я все равно ничего не могу сделать, пока не пройду этот дом? Однако спорить в данном вопросе смысла нет – в этом я уже успел убедиться. Стив во многом готов был пойти мне навстречу, но здесь оставался непоколебим. Даже сестра еще не преодолела этот уровень. Хотя обсуждать занятия запрещалось, но все и так было понятно по одному ее виду. Она хмуро кивала мне вечером, когда вместе возвращались с тренировки и сразу отправлялась в пещеру, где формирование разума приближалось к важнейшему моменту. Сам я к кристаллу в эти дни даже близко не подходил, понимая, что сейчас требуется особая осторожность. Так что сразу шел к Ваське и садился за диссертацию. А на следующий день меня снова ждал уже надоевший дом эмокристаллов.
И сегодня я в образе старика-ополченца смотрю на матерого наемника и не знаю, что делать. Прогнать? Уже было. Убить? Тоже проходил. Что? Что требуется от меня? И вообще, какого этот человек приперся сюда? Что ему надо от деревни, где люди с трудом сводят концы с концами? Пограбить? Даже не смешно. Что же ему надо?
Все-таки уроки профессора Танаки крепко запомнились. История не специализированный предмет, и ее мы изучали наравне с другими непрофильными дисциплинами. Одним из любимых вопросов профессора был «почему». На занятия он приходил с ворохом дипломатической переписки того времени, которое мы изучали. Рассказывал о событиях, попутно зачитывая отрывки из диппочты. Потом все материалы выкладывал на стол и спрашивал:
– А теперь объясните, почему приняли то решение, а не иное?
Вся наша группа собиралась вокруг стола, делила документы и начинала читать. Доставались личные вещи людей той эпохи, за которыми специально ездили в города под стазис-полем. Считывалась эмоинформация личности человека. По крупицам восстанавливался его психологический портрет. Поднимались архивные материалы. Потом начинался мозговой штурм. Когда ответ вроде бы находился, мы сообщали его профессору. Если он его удовлетворял – хорошо, нет, изучение материалов продолжалось.
– Профессор, – однажды спросил я. – Почему вы считаете, что можно найти причину любого поступка? Человек ведь не машина. Может, он под влиянием момента действовал?
– Хм. Вопрос хороший. Только вот что я тебе скажу – такой вещи, как «поступок под влиянием момента», не существует. Никто и никогда не совершал поступков, я имею в виду важных, ни разу не задумываясь о них в прошлом. И если человек так поступил, значит, когда-то в прошлом он уже думал об этом. Что же касается влияния момента… это, как правило, означает, что обстоятельства сложились так, что человек выбрал путь, над которым раньше думал в последнюю очередь. А то и вообще считал нереальным. Но вот у кого-то пошли неприятности, его несправедливо обругали. И тогда он может, плюнув на все, сделать что-то, что раньше лишь мелькало где-то на грани сознания. Но обязательно мелькало. Спонтанно не делаются вещи, о которых раньше не задумывались.
– То есть у любого поступка есть причина?
– Да. Причиной может быть неприятность, случившаяся по дороге, подгоревший утренний кофе или, наоборот, что-то радостное. Однако причина обязательно есть. Найдя причину, ты сможешь точно воспроизвести все произошедшее. А дальше сможешь даже предсказывать поступки того или иного человека в будущем, в зависимости от различных ситуаций. Это уже другой уровень.
Как бы парадоксально это ни звучало, но профессор оказался прав. В самом начале было трудно. Чтобы получить наиболее точный ответ, приходилось перелопачивать горы материалов, собирая психопортреты людей по крупицам. Со временем мы научились выделять главное. Время на подготовку результатов сократилось, хотя вопросы с каждым разом становились все сложнее. С политиками разбираться оказалось проще всего. Они эмоциям поддавались мало. Не той закалки эти люди, чтобы идти на поводу у чувств. Хуже стало, когда пришлось восстанавливать причинные связи во времена беспорядков. Слишком много случайных людей оказывалось у власти. Порой казалось, что логику собственных действий они сами не понимали, а попытка восстановить ее спустя четыре с половиной тысячи лет походила на изощренное издевательство. Но справлялись и с этой задачей. Постепенно вырисовывалась точная, логичная и трагичная история того времени. Месяц занятий у профессора дал мне больше, вся учеба в школе.
И сейчас, вспоминая профессора, я пытался понять, почему этот человек пришел сюда? Что ему делать в этой деревне?
А собственно, чего я гадаю? Я ведь смотрю с точки зрения этого старика-ополченца, но кто мне мешает взглянуть на события со стороны наемника? Все мое естество воспротивилось этому. Глядеть на мир глазами убийцы и хищника? Меня чуть не вырвало, едва я представил такое, но азарт уже захватил меня. Я отключился от старика, быстро нашел в кристалле нужный мне эмофон и погрузился в него. Лучше всего, пожалуй, начать с ранних воспоминаний…
Я босоногий мальчишка восьми лет. Грязная улица. Хотя особенно запомнились мне-наемнику почему-то не грязь, а запахи. Непередаваемый аромат помойки, армады мух, кружащихся повсюду. От них нет спасения. Господи, да что же это за место такое? Зачем этого пацана сюда занесло? И тут же пришло понимание. Не занесло. Это дом. Его дом. А вот, собственно и само жилище. Боже, да в такой лачуге я бы даже мусор не стал складывать, а здесь жило семь человек. Семь? Да, кроме этого мальчишки есть еще четверо детей. Двое младше него, еще двое лишь немногим старше. А вот и сам… дом. Это строение я назвал домом только с огромным трудом. У меня даже в голове не укладывалось, как можно жить в такой тесноте, в таких непереносимых условиях. Лично я смог бы здесь жить, только основательно поработав над собственным организмом. Но ведь в это время люди не умели управлять им. Как же тут жили?
Мальчишка юркнул вдоль стены и улегся на циновку.
– Ты где шлялся? – Из одного угла приподнялся мужчина с мутным взглядом. – Сколько принес?
Я почувствовал испуг мальчишки, переходящий в ужас. Весь трясясь, он протянул руку с лежащими на ладонях монетами. Мужчина приподнялся, сгреб деньги. Пересчитал. И, словно молния, меня пронзила вспышка его ярости.
– И это все?!! Это все, что ты заработал?!!! Я корячусь, кормлю вас, а ты!.. – Человек даже задохнулся от ярости. И вдруг ударил мальчика. Ударил наотмашь, совершенно не сдерживая силы. Неизвестно, кто громче закричал: я или мальчишка, которого ударили. Моя щека от удара горела ничуть не меньше, чем если бы ударили напрямую. Никогда и никто в жизни ни разу не ударил меня. Чтобы отец поднял на меня руку? Да такое даже в кошмарном сне мне привидеться не могло. У меня не укладывалось в голове, что кого-то можно бить с такой яростью. И от этого становилось гораздо страшнее. Я мог бы сейчас стереть это воспоминание из кристалла, защититься от ударов, заблокировать боль… я многое мог сделать. Многое, но только дергался от ударов, глотая слезы. Мальчика вышвырнули из дома.
– И не возвращайся, пока не заработаешь!
Страх и безнадежность. Тоска. И никакого просвета в этой жизни. Мне же приходилось гораздо хуже. Пусть этому мальчику всего лет восемь, но он уже привык к такому. Уже знал, что может ждать его дома. Для меня же все случившееся оказалось совершенно неожиданным. Привык? Это слово вызвало еще больший ужас. Как можно привыкнуть к такому? Почему никто не вмешается? Почему?!
А некому, пришел ответ.
Похоже, в результате этой встряски я настолько слился с эмообразом этого ребенка, что почти превратился в него.
Борьба страхов. Страх наказания. Страх перед отцом победил. Страх? Перед отцом? Только на мгновение я представил, как боюсь возвращаться домой, прижимаясь в лесу за деревом. И остаться нельзя, и идти не хочется. Меня затошнило. Как во сне, я двигался по жизни за этим ребенком. За ребенком, который научился владеть ножом раньше, чем читать и писать. Чья жизнь с раннего детства стала борьбой за существование. Чье детство прошло не в играх, а в драках, где доказывалось право на существование, и призом была жизнь. Уже подросший мальчишка дрался с отцом, защищая от побоев мать и младших братьев и сестер. Старший погиб в уличной драке, еще один попал в тюрьму. Старшая сестра умерла от воспаления легких, потому что не хватало денег на лекарства. Тогда этот уже подросший мальчик совершил свое первое убийство, пырнув ножом богато одетого человека. На добытые таким образом деньги он купил лекарства, но уже поздно…
Будучи почти взрослым, избил отца до полусмерти и ушел из дома, примкнув к одной из уличных банд. В жизнь вышел настоящий хищник, не боящийся ни черта, ни дьявола. Стычки с другими бандами, грабежи, убийства… Казалось бы, от этого зрелища меня должно выворачивать всего. Но я видел его жизнь. И все это время задавал себе один вопрос: живи я жизнью этого ребенка, сумел бы стать лучше? Какое же я тогда имею право осуждать его? Имею ли? Этот вопрос оказался настолько мучителен, что все творимые им мерзости как-то не задевали моего сознания, скользя где-то по краю.
Разгром банды и первый арест. Избиение в участке. За моим… врагом… числилось много грехов, однако судили его за то, в чем он был невиновен. А потом началась война, и уже взрослый парень совершает побег, убив охранников. Примыкает к отряду революционеров, быстро понимает, что на идеях деньги делают только вожди. Сбежав из отряда, становится наемником, воюющим за тех, кто больше платит. Такие отряды процветают на войнах. И многие из наемников делали все, чтобы войны не затухали. В некоторых рейдах участвовал и мой противник.
Развлечение. Для таких людей рейды, и правда, развлечение. Что могут противопоставить им ополченцы, не знающие, с какой стороны за оружие браться? Очередной рейд, и мы стоим напротив друг друга. Я снова в образе старика. Передо мной… кто? Я глядел на этого молодого парня. По лицу катились непрошеные слезы. Я не замечал их. Кто он, стоявший напротив меня? Мы могли бы подружиться, если бы встретились раньше. Мы могли бы стать друзьями, сложись все иначе. Но я вырос в другом месте и в другое время. Окажись я в его деревне, возможно, сумел бы вырвать его из той жестокой среды. Научить добру и справедливости. Да не надо было его учить. Он защищал своих братьев, когда на них нападали. Он по-своему, как умел, пытался помочь умирающей сестре. Только не дано нам встретиться. Все сложилось так и не иначе.
– Мой брат, – прошептал я. Да! Мой брат! Мой друг! Мы вместе многое пережили. Ненавидеть его я уже не мог, слишком ярко стояла передо мной его жизнь, которую прожил вместе с ним. Я страдал и ненавидел вместе. Любил и убивал вместе. Почему мы не встретились раньше? Почему? Нет ответа. А теперь мы враги. Я могу прогнать тебя. Могу показать свою силу. Ты уйдешь. Ты хищник и понимаешь, когда надо отступать. Но потом ты вернешься. Не сюда, так в другую деревню. А как вы умеете развлекаться, я уже видел. Прости, что вынужден это сделать, однако я тебя знаю. Тебя уже не изменить. Ты такой, какой есть. Возможно, сложись все по-другому, это ты сейчас стоял бы на моем месте, а я на твоем. И ты принимал бы это решение. Наверное, так было бы проще для нас обоих. Жаль, изменить мы ничего не можем. Не можем…
Парень напротив недоуменно прислушался. Потом начал медленно поднимать автомат. Хотя медленно только для меня – настолько я замедлил воспроизведение записи кристалла.
– Прости! – прошептал я и нанес удар. Один мысленный удар в мозг. Не по записи кристалла, не по эмофону, а в мозг человека. Он умер сразу, не успев ничего понять.
Я осторожно подошел к телу и опустился на колени. Слез я уже не скрывал. Однако плакал я не потому, что впервые в жизни убил человека. Я оплакивал смерть того, кто стал мне другом и братом, не замечая, что пейзаж вокруг исчез, а я сижу на полу в доме эмокристаллов. Передо мной стоял Стив и молчал. Я поднял заплаканное лицо.
– Я, наверное, пойду собираться.
– Почему? – похоже, Стив не удивился.
– Я же провалился. Убил тогда, когда мог этого не делать. А вы говорили, что если есть возможность решить проблему, не делая непоправимого, то именно так ее и стоит решить. Я поддался эмоциям и не сдержал себя.
– Ты сожалеешь?
Я покачал головой:
– Это мой сознательный поступок. И знаете, я уже больше никогда не смогу быть совершенно безучастным ко всему. Если все повторить, я поступлю так же.
Стив задумчиво кивнул:
– Сходи к ручью. Умойся, отдохни немного и отправляйся на занятия. А с завтрашнего дня мы приступаем к боевой подготовке.
Я непонимающе глядел сквозь слезы на Стива. Раздраженно протер глаза.
– Что?
– Ты сдал экзамен по этому предмету.
Я хлопнул глазами.
– Почему?..
Стив медленно шел к выходу, однако у двери остановился и обернулся:
– Почему? Постарайся понять сам.
Я остался сидеть, глядя на закрывшуюся дверь. Кажется, я действительно начал понимать… кажется…
– Тот, кто решает вопрос жизни и смерти других людей, не должен оставаться безучастным, – прошептал я.
Вечером, когда мы с сестрой сидели в мамином саду в беседке, Феола, ранее с тревогой посматривающая на меня, решилась все же спросить:
– Слушай, что с тобой? Ты сегодня словно мешком огретый.
– Ничего. Я завершил занятия в доме с кристаллами.
Феола недоуменно посмотрела на меня.
– По идее, это должно вызывать радость, – несколько неуверенно заметила она. – Мне самой этот дом уже до чертиков надоел. Только вот радости у тебя я не замечаю.
– Скажи… – Я опустил голову. – Скажи, ты смогла бы убить кого-то, кто стал тебе почти что братом? Убить, потому что оставить в живых такого человека нельзя. Слишком много крови на его руках. И слишком много будет ее в будущем.
Феола моргнула.
– Я не совсем понимаю…
– Ты ведь в эмокристаллах пыталась помогать?
– Да, – Феола смущенно хмыкнула. – Я правила эмофон, чтобы все произошло не так, как там.
– Историю не перепишешь, – вздохнул я. – От того, что ты так делала, события того времени не менялись. А я… а я сегодня убил человека, который стал мне другом. Которого было за что уважать.
– Ты хочешь сказать, переписал эмофон?
– Нет. – Я поднялся. – Извини. Если ты пройдешь упражнение до конца, сама все поймешь. Объяснить это невозможно.
Все то время, что я шел к дому, я ощущал на себе настороженный взгляд сестры. Да, теперь я понимал, почему защитники не афишируют свое существование и почему не принимают тех, кто не может сдать экзамен по этому упражнению. И если Феола не пройдет его, то не сможет продолжать занятия. Возможно, это хорошо для нее. Слишком тяжела ноша, и я не хочу взваливать ее на Феолу – слишком люблю сестру, чтобы желать такого. Только если она не пройдет испытание, то не сможет понять меня. А значит, между нами образуется пропасть, заполнить которую будет очень трудно, если вообще возможно. Так хочу ли я, чтобы она прошла это упражнение, или хочу, чтобы она провалилась? Ответа на этот вопрос я не знал и сам.
Этой ночью я так и не смог заснуть, постоянно вспоминая того парня. И всю ночь задавался вопросом: если бы я оказался на его месте, сумел бы стать лучше? Сумел бы перебороть окружение? Он пытался. Мне ли не знать? Я ведь прожил всю его жизнь и лучше кого бы то ни было знал, как сильно он пытался. Увы, обстоятельства оказались сильнее. Смог бы их преодолеть я? Ответа нет. Получается, что все зависит от окружения? Обстоятельств? Но разве не существовало подонков, выросших в благополучной обстановке? Так от чего тогда все зависит? От чего?
Дни шли за днями. Бесконечные тренировки, диссертация, кристалл отнимали все свободное время. Вставать приходилось в пять утра и ложиться в час ночи. Феола занималась почти в таком же режиме. Ей даже приходилось в чем-то сложнее, ибо с кристаллом она сейчас работала постоянно. Сформировавшийся разум требовал неусыпного присмотра. Потом еще возня с опекой, которую оформили на Ваську.
– Скажи, неужели вы куда-то опаздываете? – не выдержал однажды отец. – К чему такая спешка?
Что я мог ответить? Отец понимал мое молчание. Понимал, что я о чем-то не хочу говорить. Понимал и не спрашивал. Знал, что, когда придет время, все расскажу сам. Тем не менее наш с сестрой график сильно ему не нравился.
– Прости, папа, – покаянно склонил я голову. – Но сейчас наша работа оказалась в самой ответственной фазе. Ты же знаешь, что мы воспитываем новый разум.
– Мыслящий кристалл, – вздохнул отец. – Я всегда знал, что ты сотворишь в конце концов нечто необычное. Только взвесил ли ты все последствия? Ты обрекаешь этот разум на одиночество.
– Почему? – вмешалась сестра. – Он не одинок хотя бы потому, что его мышление очень близко к мышлению биокомпов. Появятся и другие кристаллы.
– Зачем? Что в этом кристалле особенного?
– Пап, извини, – я опустил голову. – Я еще не могу ответить.
Отец вздохнул.
– Если вы считаете это все настолько важным, что отдаете работе все силы, то я не могу вам мешать. Буду ждать результатов вашей деятельности. Только вас ведь постоянно друзья спрашивают. А вы то у профессора Танаки, то в своей пещере пропадаете.
– Я же еще и диссертацию пишу…
– Знаю. Василий упорно отказывается говорить даже о ее теме, – усмехнулся папа.
– Еще не время.
– Беги уж.
И я бежал на очередные занятия. Точнее, бежали мы с Феолой, которая тоже благополучно, если можно так сказать, сдала экзамен по упражнению «дом с эмокристаллами». Теперь мы действительно занимались по полной программе. Фехтование, пси-защита и нападение, рукопашный бой, теория полетов, устройство истребителей и их пилотирование, тактика группового боя. С учетом того, что я выбрал не только курс полетов, но и курс десантников, приходилось еще изучать защитные доспехи и действия в них. Пока, правда, вся практика велась на тренажерах. После занятий короткий отдых с восстановлением сил и перемещение к пещере, где Феола немедленно отправлялась к кристаллу.
– Нет, ты посмотри, что они тут устроили?! – послышался возмущенный крик Феолы.
От неожиданности я выронил зародыши кристаллов, которые переносил в специальный ящик-хранилище, и бросился на крик. Феола стояла в дверях главной лаборатории, уперев руки в бока. Я заглянул через ее плечо. Посреди лаборатории парило изображение шахматной доски с фигурами. Партия, судя по всему, заканчивалась полной победой черных. Их ферзь плавно переплыл на новое поле, объявляя шах. На крик Феолы доска никак не прореагировала.
– Вась, – послал я мыслеобраз. – Чем это вы занимаетесь?
– Разве не видишь? Играем в шахматы.
– Ага, Дерри, играем, – послышался второй голосок. Голос еще не сформировался, и потому даже такая короткая фраза оказалась произнесена совершенно разными интонациями, что немного сбивало с толку. Точнее не голос, а мыслеобраз.
– Кстати, тебе не кажется, что нашему малышу пора дать имя? – опять вмешался Васька. – Ему уже три месяца от роду. Почти взрослый.
– Три месяца, – опять повторил голос.
– Имя! – взвилась Феола. – Васька, я тебе сейчас точно кактусы в гнезда для кристаллов насую! Я предупреждала, что пока нельзя напрягать наш новорожденный разум, или нет?
– Мне не трудно, – опять вмешался голос. – Меня это ничуть не напрягает.
– А ты вообще молчи! – отрезала Феола. – И только попытайся мне заблокироваться! Дай я тебя обследую.
Некоторое время Феола молчала. Потом вздохнула:
– Похоже, я действительно слишком осторожничаю.
– Хочу имя, – вмешался голос. – Почему у меня нет имени?
И правда, почему?
– Вообще-то, – почесал я затылок, – я предполагал, что ты сам его выберешь, когда повзрослеешь, как это делают биокомпы.
– Но людям имена дают их родители, – возразил кристалл. – Дайте мне имя.
Васька хихикнул.
– Итак, уважаемые родители, ребенок требует имени.
Эмофон поколебал сдвоенный рык Феолы и мой.
– Васька!!! В утиль пущу!!! – зарычал я.
– Вот так и проявляется неуважение к старшим, – притворно-печально вздохнул Васька.
– Кристя! – выпалил я, прекращая шутливую перебранку.
– Что? – удивленно поинтересовались Васька и Феола одновременно.
– Имя, говорю, Кристя.
– Почему Кристя?
– Ну… сокращенно от кристалла – Кристя.
– Мда-а-а, – Феола уничижительно посмотрела на меня. – Твоей фантазии позавидует любой.
– Придумай лучше, – обиделся я.
– А мне нравится, – вдруг вмешался кристалл, за что получил не менее уничижительный взгляд моей сестры.
– Сразу видно, частица чьей души живет в нем, – ехидно заметила она. – Ладно, фиг с вами, если нравится, пусть будет Кристя.
Как раз в этот момент партия на доске завершилась весьма эффектным матом. Кристя обиделся. Одна из белых фигур приподнялась и попыталась спихнуть с доски фигуры черных, но только проходила сквозь них. Васька сначала спокойно наблюдал за этим безобразием, а потом просто убрал доску.
– Проигрывать надо уметь, – наставительно заметил он. – Раз проиграл, изучай и анализируй свои ошибки. Махать же кулаками после драки контрпродуктивно.
– Эй, – помахала рукой в воздухе Феола. – Вась, ты не забыл, с кем разговариваешь? Полагаешь, Крис уже знает такие слова?
– Контрпродуктивно, – заговорил вдруг Кристя. – Образовано от латинских слов контр и…
– Ладно-ладно, вижу, знаешь, – слегка ошарашенно отозвалась Феола.
– Я читал словари, – важно признался Кристя.
– Он вообще талантливый ребенок, – заметил Васька. – Особенно с таким учителем, как я…
– Заткнись! – хором вскричали мы с Феолой.
– Уж и похвастаться нельзя. Кстати, Дерри, что-то у нас с Крисом связь немного барахлит. Мне это не нравится.
– Да? А чего раньше молчал? – Озадаченный, я подошел к ванне. – Крис, ну-ка, не мешай мне. Дай проверю твою функцию связи.
Закрыв глаза, я стал изучать кристалл, наверное, впервые за эти три месяца. Ого, как он изменился. В нем почти не осталось свободных связей. Все переплетения линий, что не использовались ранее, оказались заняты нервными клетками. В некоторых местах даже слишком заняты. Ну и ну. Похоже, придется мне поработать. Тут я почувствовал чье-то любопытное присутствие. Поняв, что обнаружен, Крис недовольно посопел, но тут же спросил:
– А можно, я посмотрю? Можно?
– Смотри, – буркнул я, поглощенный изучением новых узоров в кристалле. – Только не мешай. А то останешься без связи с внешним миром. Или еще без чего-нибудь.
Крис испуганно замолк и отпрянул, хотя и продолжал наблюдать за моей работой. Я же восстанавливал некоторые нарушенные связи, закладывал новые для будущего роста разума и как заделы для новых возможностей. За работой я совершенно потерял счет времени. Наконец вроде бы все заработало как надо.
– Уф, Крис, ты давай теперь самостоятельно отслеживай все неполадки. Ты же знаешь схему опроса, почему не пользуешься?
– Ну…
– Вот тебе и «ну». Это сейчас можно все исправить, а что будешь делать, когда мы вытащим тебя из ванны? Я же физически не сумею провести полный контроль твоего состояния. Это только ты сможешь сделать. И если где заметишь неправильности, сразу сообщай.
– Будет сделано, папа!
– Оба по шее получите, – вздохнул я.
– А я-то за что?! – изумился Васька, сразу понявший, кто второй в этих «оба».
– А кто еще мог Криса научить такому? – Похоже, мое «Кристя» плавно трансформировалось в «Криса». Впрочем, так оно даже и лучше.
– Он ребенок очень талантливый.
– Вы закончили? – Феола сидела на полу по-турецки и мрачно смотрела на меня. – Я вас тут уже час жду, а вы еще ругаетесь.
– Ой, извини, Феол.
Закончив с делами, мы с ней покинули пещеру. На выходе нас ждал сюрприз в лице Луки и Алькора, дожидающихся у входа. Лука был непривычно серьезен.
– Наконец-то, – буркнул он. Мы с Феолой удивленно посмотрели на парочку. Те неторопливо двинулись к нам. Оба выглядели так, словно ожидался какой-то серьезный и важный разговор.
– Что-нибудь случилось? – озадачился я необычным поведением друзей.
– Случилось? – Лука даже задохнулся от возмущения. – Вы вдвоем почти на три месяца выпали из жизни! Вспомните, когда последний раз вы участвовали в игре? Между прочим, без вас двоих выиграть у команды Алькора у нас нет никаких шансов! А те настаивают на реванше! И что мы должны отвечать? Просим нас простить, наш капитан увлекся своей работой?
– Лука, – попытался вмешаться я. – Я прошу прощения, что вот так вот, но ты понимаешь…
– Понимаю. У тебя какой-то сногсшибательный проект, что ты даже диссертацию по нему пишешь. Все понимаю! Но нельзя же так себя напрягать! Мне ваши родители кое-что рассказали. Короче! Хватит! Я сегодня летал к профессору Танаки…
– К профессору?! – ахнула Феола.
– Ага, – Лука удивленно посмотрел на нее. – Вы же к нему постоянно в гости ходите на какие-то занятия по истории. Разве нет?
– В том числе и по истории, – поспешил вмешаться я. – А зачем летал?
– Я поставил ему ультиматум! – гордо заявил мой приятель. Определенно он не в состоянии оставаться серьезным слишком долго. – Я ему прямо заявил, что или они вас отпускают на неделю в отпуск или на каникулы, не знаю уж чего там у вас, или мы вас просто никуда не пускаем.
– Что?! – ошарашенно вскричала Феола. – На неделю?! В отпуск?!
– Да. Или вы хотите сказать, что забыли о празднике Кольца у эльфов? Или вы хотите его пропустить? Между прочим, эти ушастые вас тоже приглашали. Несколько раз присылали Эльдара, но тот вас так и не застал.
Теперь я смутно вспомнил, что об этом говорила мама. И отец что-то говорил. Но после тренировок и занятий на базе сил уже ни на что не оставалось. Да и диссертация поглощала все оставшееся время. Выходит, Эльдар вернулся из таежных лесов, где гостил у родственников. Похоже, я совершенно выпал из жизни. Может, и правда отдохнуть? Хотя это ведь решает не профессор, а Стив Дональсон…
– Кстати, это вам просил передать какой-то человек, который был вместе с профессором Танаки. Стив Дональсон, кажется.
– Что же ты молчал! – вскричал я, вырывая листок у Луки и поспешно его разворачивая. Феола склонилась у моего плеча.
«А ваши друзья весьма настойчивы, – прочитал я ровные строки записки. – Феола, Альвандер, я полагал, что вы более ответственные люди. Разве можно так перенапрягаться? Особенно в вашем возрасте. Считайте себя в десятидневном отпуске. Полагаю, что отдых пойдет вам обоим на пользу. И я очень прошу, отложите на это время все дела, какими бы важными они вам ни казались. Просто отдохните. Можете считать это моим прямым приказом как вашего командира. Пусть и временного».
Я передал записку Феоле и нахмурился. Поглядел на обоих друзей.
– Ну вы и устроили.
– Мне кажется, – заговорил Алькор, – что Лука по большому счету прав. Вы слишком изнуряете себя. Это не дело. Отдых вам не помешает. Поэтому я его поддерживаю. Гром вас раздери.
– Очень хорошо, – совсем помрачнел я.
– Ты бы лучше не сердился, – спокойно отозвался Алькор. – Присмотритесь к ауре друг друга.
Я покосился на Феолу, та на меня. За последнее время дела настолько завлекли нас, что времени не оставалось ни на что. Аура Феолы приобрела слегка красноватый оттенок – явный признак перенапряжения сил. До критического уровня, конечно, еще далеко, однако повод задуматься есть. То-то Стив вчера как-то странно поглядывал на нас. Похоже, даже если бы не Лука с Алькором, он все равно выпихнул бы нас на отдых. Что ж, раз так, то и огорчаться вроде бы нечему. Да и правы они все – нам действительно стоит отложить дела на время. Я улыбнулся:
Бесплатный фрагмент закончился.