В маленьком городе случайных встреч почти не бывает, и не хочешь, да встретишь, а если хочешь – тем более.
К приходу Людмилы Настя решила прогуляться по магазинам, взять что-нибудь к столу, чтобы не чувствовать себя нахлебницей.
Промтоварный магазин ее ничем не порадовал, а в продуктовом был Андрей. Он покупал сигареты. Увидев Настю, он отвернулся, но она сама подошла к нему.
– У воспитанных людей, между прочим, принято здороваться со знакомыми, – сказала вроде бы с некоторой обидой, но тут же примиряюще улыбнулась.
– Здравствуйте, Настя.
Не обращая внимания на сухость голоса и убегающий взгляд, Настя взяла его под руку и повела к выходу.
– А я вот решила посмотреть, не торгуют ли здесь медвежатиной. Раньше, помню, выбрасывали.
– Не знаю, не встречал.
На улице дождик. Настя раскрыла зонт и, чтобы на Андрея не капало, плотнее прижалась к его руке.
– По такой погоде не разгуляешься. Может, сходим в кино?
– С удовольствием бы, но меня ждут.
– Кто, женщина?
– Товарищ по работе.
– Виталик, что ли?
– Нет, Жора, из нашей лаборатории. Взяли на службе канистру спирта, он пошел к своей подруге, а я за куревом. Подлечиться надо.
– А меня пригласить ты стесняешься? Может, меня стыдно людям показать?
Она не выпрашивала комплименты и задавала глупые вопросы с единственной целью – защититься и, может быть, слегка подразнить Андрея, а он вдруг стушевался.
– С чего ты взяла? Просто там не совсем изысканная компания.
– Андрюшенька, милый. – Она чмокнула его в щеку. – Я же выросла на этой окраине, меня здесь ничем не удивишь.
Андрея поджидали в доме Нинки Тумановой. Дружбы с ней Настя не водила, но знала, учились в одной школе только Нинка на три класса впереди, тоже – безотцовщина, но из тихонь, вечно на школьных вечерах в углу скучала. Мать у нее работала проводницей. Когда Настя убегала с Анатолием, боялась, как бы не напороться в поезде на тетю Таню, но обошлось.
Скособоченная, хибарка Тумановых вросла в землю чуть ли не по окна. Именно с такой завалюхой сравнивала Настя свой дом, когда называла его родовым замком.
– Мы на полчасика, – предупредил Андрей.
– Не суетись, все равно не помешаете, – сказал рыжий мужик и, посмотрев на Нинку, засмеялся.
– Болтаешь много, – одернула Нинка.
Она почему-то нервничала. Едва кивнув гостям, сразу же замкнулась. Жорка усаживал их за стол, мыл для них рюмки, а хозяйка сидела, забившись в угол. Настю она не узнала, а когда вспомнила, не проявила ни интереса, ни радости. Раздраженность ее можно было принять и на свой счет, но шипела она только на Жорку. Этот кудрявый бугай успел до их прихода серьезно приложиться к стакану и балагурил, не замолкая. За некоторые шуточки его, действительно, стоило бы одернуть, но очень уж добродушна была его круглая физиономия с белыми бровями, а синие глаза – удивительно невинны. Хотя у его подруги могли быть свои счеты к этому невинному добродушию. Когда хохот Жорки набирал силу, она пихала его в бок острым локтем и показывала пальцем в сторону занавески, отделяющей кухню от комнаты.
– А что я могу поделать, если у меня голос такой?
– Разбудишь, она тебе покажет, что делать.
– Суровая у меня теща. А если ей дать законные права – даже мне представить страшно.
– Оборзела совсем.
– Милая моя Нинулечка, нельзя так о матери.
– Пожил бы ты с ней.
– Теща, как теща. У меня и хуже бывали. Эта хоть выпить со мной не отказывается.
– Потому и не отказывается, что у тебя спирту полно. Попробовал бы ты с пустыми руками сунуться.
– А зачем? Для тещеньки отравы не жалко. Канистра кончится, новую принесу.
– Ей хоть весь завод перетаскай, – не унималась Нинка. – Часа не прошло, как Жорка ей почти полный стакан выпоил. И думаете долго проспит? Как же. Попробуй пройди в комнату – сразу вскочит.
– И что бы не спалось под шум дождичка, – вздохнул Жорка.
– Тебе бы все хиханьки.
Пока они переругивались, Настя подсматривала за Андреем, видела, как он мрачнел, и гадала, что его сильнее угнетает – вчерашний конфуз или вид некрасивой, издерганной Нинки. Она была уверена, что запросись она домой и Андрей с радостью кинулся бы ее провожать. Но оставаться с ним вдвоем ей пока не хотелось, не было вчерашнего куража.
А Жорка тем временем развел новую банку спирта и поставил ее в морозилку.
– Может, уже остудилась? – напомнил Андрей.
– Слишком хорошо думаешь о тещином холодильнике. Это же «Саратов». А в Саратове не до качества. Там сплошные страдания. Парней так много холостых, а я люблю женатого…
– Взял бы и подарил «Бирюсу».
– Подарю, Нинулечка, с первой шабашки подарю.
– А жене что обещал с первой шабашки?
– Жене, моя кошечка, я зарплату отдаю. Сейчас проверю, если напиток не остыл, то обязательно подарю.
Он пошел к холодильнику, и в это время на пороге комнаты появилась мать Нинки. Глаза у нее были открыты, но, словно слепая, она вытягивала руку вперед, чтобы ощупывать дорогу перед собой, а может быть, и для страховки, надеясь, ухватиться за что-нибудь, если непослушные ноги поведут в ненужную сторону. Не обращая внимания на гостей, она прошла к умывальнику, задрала подол халата и присела над помойным ведром, но не устояла и плюхнулась в него. Из переполненного ведра полетели брызги. Упираясь руками в пол, она все-таки сумела приподняться и справить свою нужду. Потом, на ходу вытирая подолом мокрый зад, двинулась к столу, но пошатнулась и, если бы Жорка не успел подхватить ее, врезалась бы головой в печку.
– Спокойненько, Татьяна Ивановна, баиньки надо.
Она вскинула голову, посмотрела на Жорку и, сложив худые пальцы в сухонькую дулю, сунула фигуру ему под нос.
– Хрен тебе, а не моя дочка.
– Мамка, заткнись!
– Не кричи на меня. Тоньку Петракову монтажники в горсаду хором драли, и то замуж вышла, а ты, раскрылетенная, до сих на моей шее сидишь.
– Спокойненько, Татьяна Ивановна, сейчас мы вам лекарства нальем. – Жорка взял ее за плечи и усадил на свое место. – Подлечитесь и баиньки.
– Неразведенного давай.
– Не учите ученого, для любимой тещеньки самого чистого, как моя слеза. – Жорка плеснул прямо из канистры и вложил ей ковшик в руку.
Старуха отхлебнула воды, потом, лихо запрокинув голову, вылила в себя спирт и снова приложилась к ковшу.
– Ну как, полегчало?
– Хрен тебе в нос, а не моя дочка.
– Понял, Татьяна Ивановна, а теперь баиньки. – Жорка хотел ее приподнять, но она шлепнула его по руке и повернулась к Андрею:
– Женись на моей дочке, с этого рыжего алкаша все равно проку нету.
Андрей нагнулся к канистре, налил в свою рюмку, выпил и накинулся на закуску. Но пьяная поняла его уловку.
– Не хочет, тогда пусть выметается.
– Мамка, заткнись!
– И ты выметайся. Кому я говорю… Все катитесь!
– Не слушайте ее.
Но Андрей уже встал. Он словно боялся, что к нему подобреют и раздумают выгонять. Настя на всякий случай пошла за ним. Жорка догнал их в сенях.
– Подождите, ребята, она сейчас угомонится. Еще пятьдесят миллилитров – и захрапит.
– Угробишь старуху.
– Что ты, Настенька, она сама кого угодно угробит. Железная теща.
– Слушай, Жора, бери в одну руку свою канистру, в другую – Нинку, и пойдем к нам.
– А удобно?
– Время еще непозднее. Посидим, песни попоем.
– За песнями – хоть на край света. Сейчас зазнобу переодену – и вперед.
До края света они дошли за пятнадцать минут, могли бы и быстрее, но Нинка в дороге раскапризничалась, надумала убегать, и Жорке пришлось ловить ее и уговаривать.
Дома, усадив гостей, Настя вызвала сестру на улицу.
– Слушай, у них целая канистра спирта. Ты же говорила, что дом собираешься ремонтировать, теперь будет чем рабочих угостить.
– Водки на ремонт не напасешься, это уж точно.
– И я про то. Так что пусть Жорка с подругой здесь ночевать останутся. Койку не продавят.
– Пусть остаются. А канистра-то полная?
– Почти.
– Ну, так отлить надо.
– Успеется, вечер долгий.
Места для ночлега хватило всем, расщедрившаяся Людмила готова была выделить каждому по отдельной комнате, даже Андрею, но он промямлил о каких-то срочных делах в гостинице и ушел еще засветло. Может, подумал, что с него снова потребуют деньги, а денег в конце командировки не бывает; может, спасался от новых розыгрышей Насти – уточнять она не стала, пожалела.
Нинка убежала чуть свет, а Жорке спешить некуда. Он всем доволен, аж морда лоснится от блаженства. По дому ходит, как по собственному – мало того, что никого не стесняется, но и не стесняет никого.
– Первый раз по-людски с Нинкой переспал. Зря смеетесь. Вы представить себе не можете эту шехерезаду: только приляжешь – бабка поднимается и в крик. Приходится вставать и снова к столу. Наливаю ей стопаря, укладываю баиньки, дождусь пока захрапит, и возвращаюсь к Нинке под бочок. Лежим, дышать боимся… и все равно, только дело до горячего доходит, храп прекращается. Голову поднимаешь, а она уже к выключателю ковыляет.
– Совсем совесть потеряла, – возмущается Людмила.
– Я-то ее по-человечески понимаю, а Нинка вот извелась совсем, оттого, наверное, и худая такая.
– И понимать нечего, – наседает Людмила.
– Ну, почему же, каждая мать мечтает выдать дочку замуж. Я бы и сам на Нинке женился, да боюсь, посадят за многоженство. Если б был я турецкий султан – другое дело.
– И султанша бы у нас появилась…
Людмила вроде как ревнует. Для Нинки приличного слова найти не может, а вокруг Жорки словно наседка. И рассольчику ему с утра из погреба, и к холеной своей редисочке в огород вывела. Стоят у грядки, шушукаются, секреты заводят. А когда провожала – аж на дорогу выползла.
– Чего это ты вокруг него вьешься? – спрашивает Настя.
– Да мужик больно хорош. Жалко, что стиральной доске достался.
– Отбить, что ли, надумала?
– Чего болтаешь-то, – пугается Людмила, – с ума сошла? Я ему сдобную кралю устрою, век будет благодарить.
– Других забот у тебя нет.
– А ты думаешь, с плохоньким литром, который после вчерашней гулянки остался, можно избу отремонтировать?
– Вот оно что. А вдруг он крале не понравится? – О том, что в канистре должно было остаться гораздо больше, чем литр, Настя не напоминает – пусть хитрит. – Вдруг ей рыжие не по вкусу?
– Как это – не понравится? Здоровый мужик с дармовой выпивкой.
– Мало ли их с дармовой выпивкой.
– У нас немного, – не без намека отчеканила. – И отдельная комната на ночь – это разве не в счет? Ты пойди поищи для этого дела комнатку.
Крыть нечем. Для игры в подкидного – козыри самые надежные. О существовании других игр Людмила не догадывается, зато здесь считает себя мастерицей.
Краля появляется на следующий вечер. Настя приходит из магазина и застает их с Людмилой за чаем. Сидит кралечка, воркует, а нормальным голосом двух слов связать не может и чуть ли не половину букв с трудом выговаривает. Головка с кулачок, волосики, что цыплячий пух. И только потом, когда она приподнимает с табуретки свое сокровище, Настя угадывает, чем новая краля собирается оттеснить Нинку.
А Жорке что, он не привереда, ему без разницы.
– Неужели ты себе приличную девку найти не можешь? – спрашивает Настя утром, с глазу на глаз – не дай бог, сестра услышит, как хают ее товар.
– А этим куда деваться? Им тоже ласки хочется.
Не понимает ее Жорка. Редкостный мужик. Стоит перед ним Настя, разомлевшая спросонья, а спросонья она еще соблазнительнее, об этом ей многие говорили, стоит перед ним избалованное дитя природы в халате, наброшенном на голое тело, а ему хоть бы что. Морду, конечно, не воротит – балагурит, смеется, но жадности в глазах нет. Языку можно приказать говорить что следует и руки утихомирить можно, а с глазами так просто не управишься, глаза всегда выдают. А этим синим – никаких забот. Непривычно такое Насте и немного обидно, и очень даже любопытно. А любопытной Варваре на базаре… в том-то и дело.
И на Любаху глаз не загорелся. А ей всего двадцать. Не подействовало. Чужого не надо. Удивительный мужик. И какой все-таки рыжий! В жарках, наверное, нашли, а не в капусте.
Любаха вернулась из деревни как раз в тот момент, когда Людмила устраивала на ночлег Жорку с новой кралей. Не помешала, но все-таки лишний свидетель мог бы спугнуть, окажись бабенка поприличнее. А этой девчонка не помеха, она бы и ее Виталия не постеснялась.
Виталий приходит на другой день, но встречают его неласково, на двери пока не указывают и к чаю зовут, и тут же говорят, что гости замучили, отдохнуть в собственном доме нельзя.
– Ты что-то переменилась к нему? – спрашивает Настя.
– Ходит, ходит, а толку, что с козла молока, – ворчит Людмила. – Пудрит девке мозги за здорово живешь, а я ему за это улыбаться должна.
– Он сам хорошо улыбается.
– Что мне его улыбки на зиму солить или в погреб складывать посоветуешь?
В погреб она складывала подарки любимого Жорочки. За кралю он пожаловал трехлитровую банку. Правда, на следующее свидание заявился с бутылкой водки в кармане. Принес только для стола. Может, посчитал, что краля с косой саженью в бедре не стоит второй трехлитровки, может, не подвернулось случая достать спирта. Людмила не допытывается, находит более тонкий подход – обещает новую подружку.
– Такую шалунью приведу, за которую тремя литрами не отделаешься.
– Веди, а за мной не заржавеет.
И приводит. Если сравнивать ее с той, курдючной овцой, новая – писаная красавица. У Жорки никаких претензий. Недовольна сама Людмила, – девчонка, на ее взгляд, плохо себя ведет, слишком похабно: после второй рюмки за пазуху к Жорке лезет, целует на виду у всех.
– Последний стыд потеряла.
– Для того и приглашала, – удивляется Настя.
– Так не при людях же. Под рубаху к нему полезла. Все равно у мужика там ничего нет. Зачем тогда шарить?
– Захотелось, вот и залезла.
– А если захотелось, для этого отдельная комнатка предназначена.
Не понравилась и получила отставку. Излишней прытью напугала. Такая быстро разнюхает, что к чему, и своей доли потребует, а Людмиле компаньонки не нужны. Ей проще новую девицу подыскать. За новую и лишнюю банку потребовать не стыдно.
Жорка против новой не возражает. Дают – бери, бьют – беги. Почему Андрей носа не кажет? – спрашивает у него Настя.
– Командировка кончилась, четыре дня как отчалил. Может, передать что-нибудь надо?
– Передай привет, больше вроде нечего.
– Постой, постой, – настораживается Людмила. – Ты разве тоже намылился?
– Начальство требует.
– И когда вернешься?
– Кто его знает. Когда вызовут.
На Людмилу находит грусть. Некстати это прощание. Система только отладилась, притерлась едва, самое время набирать обороты, и вдруг – вынужденная остановка.
– Как же мы без тебя? Меня девки живьем съедят. Я стольким наобещала, – на ходу сочиняет Людмила.
– Ничего, пусть потомятся. Приеду – спелее будут.
– Когда приедешь-то?
– Может, через месяц, может, в конце года.
– К концу года я тебе новых найду. А ты бы, если такой добрый, взял бы и подыскал себе сменщика.
Людмила прет напролом, считает, что с Жоркой можно по-родственному. Опасаясь, как бы сестра не наговорила лишнего, Настя спрашивает:
– Слушай, Жора, если не секрет, как ты ухитряешься добывать спирт? Насколько я помню, ты не кладовщик, неужели большой начальник?
– Не начальник я, Настенька, я вроде врача-рентгенолога, только для железок, но дело в другом – я слово петушиное знаю.
– Теперь за слово не больно-то расщедрятся.
– Слова, Людмила Батьковна, разные бывают, и не каждый умеет волшебное слово шепнуть. Андрея с Виталиком взять – много разных слов знают, а за спиртом ко мне идут.
– Виталик – размазня.
– Зачем же так, Людмила Батьковна, парень толковый, но для добычи другие способности нужны. А знаете, как местные работяги спирт добывают?
– Знаю наших алкашей. Выудил червонец у бабы и – на добычу.
– Не всегда. Есть и похитрее дельцы. Заливают, к примеру, цистерну. Залили, шланг повесили, цистерна поехала, начальство потопало. И тогда заливщик снимает шланг, опускает в ведро, и в ведре появляется то, что можно перелить в банку.
– А откуда берется?
– Из шланга. Когда вешают, ему дают провиснуть. В прогибе и скапливается.
– И что они с ним делают, со спиртом?
– Ну ты, Людмила Батьковна, как маленькая. Неужели не знаешь, что делают со спиртом?
– Знаю. Насмотрелась на таких за свою жизнь. Ты приведи самостоятельного, вроде тебя.
– Второго такого рыжего во всей Сибири не найдешь.
– Необязательно рыжего, – сердится Людмила. – Мне, что лысый, что кудрявый, лишь бы к спирту поближе. А кралечками я всегда обеспечу, сам убедился – зря трепаться не буду. Девушки у меня все чистенькие, с гарантией: две с хлебозавода, из детского сада одна, потом еще медсестра не против, все через три месяца в больнице проверяются, у каждой справка на руках.
– Убедила, Людмила Батьковна.
– Только смотри, чтобы солидные мужики были. Местных алкашей и в чушкины ясли не пущу.
На прощание Людмила еще раз напоминает требования к будущим клиентам, но к солидности прибавляет еще одно условие – молчаливость.
Жорка уехал, и в доме стало совсем скучно.
После ужина Людмила убирает со стола и достает распухшую колоду линялых карт. Любаха, из уважения к хозяйке, присаживается рядом. Настя отказывается. Играть в карты без мужчин – все равно, что пить в одиночку, неинтересно ей. Из Любахи партнерша тоже неважная. Не тем голова у девки забита. Тоскует о своем Виталике. В письме бы тоску облегчить, да адреса не оставил. Обещал через месяц приехать, так в месяце-то тридцать дней и тридцать ночей – со счета собьешься.
Людмила каждый день ждет гостей, обещанных Жоркой, а гости не идут.
– Натрепался, рыжий.
– Он тебе ничего и не обещал.
– Как не обещал, при тебе же разговор вели.
– Потому и говорю, что при мне. Он пошутил, а ты губы раскатала.
– Ничего себе шуточки. У одинокой бабы дом разваливается, а ему шуточки.
Людмила прибедняется – для ремонта спиртовый запас уже накоплен, если, конечно, не ставить по рюмке за каждый забитый гвоздь. Банки и бутылки со спиртом стоят и в погребе, и в сарае. Но разве нельзя говорить о ремонте, а мечтать о свадьбе доченьки, ее тоже насухо не сыграешь, так почему бы не запастись дармовым зельем, если подворачивается случай.
Побластился и пропал, наобещал и скрылся, поневоле затоскуешь. Хозяйка тоскует по барышу, квартирантка – по любви, а Настя вынуждена каждый вечер смотреть на их озабоченные постные лица, это еще тоскливее.
Когда попадается объявление; что ресторану «Кедр» требуется официантка, Настя не раздумывает, деньги нелишние, не с чулком червонцев приехала, к тому же будет место, где можно отдохнуть от унылых физиономий сестры и Любахи.
Директор ресторана, худенький, ухоженный до чопорности, услышав от Насти о желании поработать, усаживает ее в кресло и начинает варить кофе.
– Всегда мечтал набрать штат из молодых и обаятельных девушек.
Настя вздыхает обреченно, и чуточку неестественно, с усталостью, красивой, пресыщенной вниманием женщины. Вздыхает так, чтобы не отпугнуть, но и не обещать лишнего.
– Нет, нет, вы неверно поняли. Мне шестьдесят три года. Просто я люблю свою работу и хочу, чтобы люди в моем ресторане получали истинное удовольствие. Хочу, чтобы швейцар был двухметрового роста и с окладистой бородищей, чтобы у официанток самым выпуклым местом был, простите, не живот, а бюст.
После таких слов живот втягивается помимо воли, инстинкт. Хотя саму Настю такие требования пугать не должны – с фигурой у нее все в порядке. Ей вообще нечего пугаться, тем более – заранее. Сначала надо устроиться на работу, а там видно будет…
Желания у меня большие, а возможности – увы. Провинция.
– Понимаете, – говорит Настя как можно доверительнее. – У меня некоторая неувязка, с документами. Трудовая книжка лежит на прежней работе, в другом городе. Ехала на неделю, но пришлось задержаться, может быть, до конца года пробуду. Туда я позвонила, договорилась, чтобы место за мной осталось…
– Но паспорт у вас есть?
– Конечно.
– И чудненько. С завтрашнего дня можете приступать.
Ресторан небольшой, в будние дни почти пустует, настоящее веселье только по пятницам и субботам, с таким режимом много не заработаешь, но все лучше, чем дома сидеть. Можно, конечно, и на стройку пойти, штукатуром-маляром, например, почетнее должность, а может, и денежнее – Настя с удовольствием посмеивается над собой. Вспоминается Лариска, высланная в Лесосибирск. Как она там? На какую должность ее определили?
Жорка все-таки не обманул.
Пришли его посланники. Пришли, как по заказу: и солидные, и со спиртом. Небогато, правда, принесли, но после стольких дней уныния, когда уже казалось, что предприятие лопнуло, Людмила и принесенному рада.
Разволновалась, каждый зубчик на вилках полотенцем протерла. Разохалась, что не предупредили заранее, потому как время вечернее, девочки у нее молодые, могут в кино уйти, могут и на танцы усвистать. Обещать она не обещает, сбегать ей нетрудно, накинет плащ и побежит, но никаких гарантий, вот если на завтра – тогда уже без осечки. Распинаясь перед гостями, она делает Насте знаки, чтобы та вышла на улицу.
– Как ты думаешь, Любаха согласится с ними?
Зачем спрашивать такое у Насти? Девка свою голову имеет. Или сестрица надеется, что Настя пойдет уговаривать? Зря время теряет. Чужие грехи на душу брать она не собирается – своих достаточно. А может, надеется, что Настя…
– Мужики видные, не хуже ее Виталика.
– Вряд ли согласится.
– Это почему же? – в голосе и возмущение, и недоумение.
– Ей Виталик нужен.
– Ишь, какая барыня. Вот получит собственную квартиру, тогда пусть водит, кого хочется. Может, все-таки сходишь, поговоришь с ней?
– Бестолку.
– Не хочешь. Тогда пойду сама.
Настя остается на крыльце, вытягивает ладонь вперед и подставляет ее под дождь. Днем было жарко, а вода с неба идет почему-то холодная, и густо сыплет. Вытереть мокрую руку нечем, надо возвращаться в дом, к Любахе заглядывать необязательно пусть сами разбираются, но понимает; что не удержится, встрянет, жалко девку.
Людмила выходит в плаще и в сапогах, злая.
– Я ей устрою порядочную жизнь.
– Говорила тебе: не ходи.
– Теперь пусть попробует привести кого-нибудь. Я ей устрою свиданьице.
– Не трогала бы ты ее.
– Ладно, посмотрим. Надь, не в службу, а в дружбу: посиди с гостями, пока я за девчонками сбегаю, поухаживай за ними.
– Не, боишься, что после меня они на твоих краль смотреть не захотят?
– Это уж твое дело.
Не испугалась, не обиделась, даже голос отмяк.
Настя болтанула для затравки, а она и поверила, рада-радешенька на чужом горбу через болото. Но не рановато ли радоваться? Настя еще свой норов не показала. Она такой концерт может устроить, если захочет. И уж последнее слово всегда за собой оставит. А для начала отвлечет гостей от Любахи.
Да не так просто отвлечь. Иные мужики любопытнее баб.
– Кого это вы во флигеле прячете? – интересуется тот, что постарше, Николаем Николаевичем которого зовут.
– Горе у девчонки, не трогайте ее.
– А Володя у нас для чего? Он ее быстро утешит. Великий умелец, – хвалит другого, но и о себе не забывает. Володе – пугливую девицу из флигеля, а сам спешит приобнять ту, что рядом.
Настя хитрит, плечи у нее доверчивые, скучающие по крепкой мужской руке.
– Смелее, Володя.
– Не спешите, Володя, не в форме она.
– Как понять?
– Вы что, совсем маленькие, или вам по-медицински объяснить?
– Дальше не надо, прошу пардону.
Вот и хорошо. Считайте себя крупными знатоками женских тайн. Тешьтесь, а Настя будет смотреть, как вы радуетесь. Она очень любит наблюдать за самонадеянными мужчинами. И что ей надо, она увидит. Ей это не трудно. Ее ничего не отвлекает. Это у вас, уважаемые кобели, пора волнений. Это вас надежды туманят и ожидания томят.
Хотя и у Насти имеются некоторые волнения – вдруг Людмила прибудет порожняком? Кому тогда рассчитываться за спирт? Может быть, понадеяться на благородство мужчин? Николай Николаевич наверняка на такие подвиги не способен. Он уже все распределил. Себе Настю наметил, а напарнику – кошку в мешке. И тот смирился, даже взглядом коснуться не смеет, словно забыл, что и постатнее будет и помоложе лет на десять. Да, видно, знает свое место. И еще он знает много анекдотов, смешных и вполне приличных. Трещит без умолку. Заливается Настя. Хохочет Николай Николаевич. Смех у него красивый, полный достоинства, смех, к которому невозможно не присоединиться. А вот ручка – того, ручка излишне любопытна.
Людмила приводит курдючную кралю, ничего более приличного не нашла. Возвращается удрученная, но, увидев, что дорогие гости вроде как и не в обиде, смекает, и юлой вокруг Насти. Только обхождение какое-то странное, будто и не сестра она, а подружка или квартирантка. Норовит поближе к Николаю Николаевичу придвинуть – короля от валета отличить великого ума не надо.
Курдючная от Володькиных анекдотов морщится, а стоит Николаю Николаевичу голос подать – все внимание на него. И этой солидные больше нравятся.
А коли нравятся, так почему бы и не уступить.
Чудить – так чудить. Это ничего, что любознательная ручка успела привыкнуть к ее колену. Это даже хорошо, что Николай Николаевич торопится закруглить застолье, а Людмила уже хлопочет в комнатах, ночлег для гостей готовит. Всем все ясно. Даже когда Настя уводит Володьку из-за стола, у них ни беспокойства, ни подозрений – настолько уверены, а как же иначе – оба хозяева жизни: и смешливый Николай Николаевич, и заботливая сестрица.
Какими будут у них физиономии, когда спохватятся? Насте, к сожалению, не подсмотреть, зато с Володей настоящая комедия. Настя заводит его в комнату, дверь на защелку и руки вокруг шеи, а он к двери пятится. Настя его целует, а он губы поджимает. Такого с ней не случалось. Смех. Жаль только смеяться нельзя – доигрывать надо. Молодой, здоровый парень, а боится. Не ее, конечно, шефа своего боится. Но она заставит его осмелеть. Или себя уважать перестанет.
А в комнату уже скребутся. Володя поворачивается к двери. Настя зажимает ему рот, не руками – для этого у нее губы есть, и жаркие губы.
– Надька.
Не по-родственному как-то получается, нельзя же так с младшей сестренкой, нельзя указывать ей, с кем спать.
– Надька!
Она умеет целоваться, губы у нее, наверное, особенные, невыпиваемые, как говорил Анатолий. И в Володе начинает просыпаться мужик. Руки его уже не болтаются вдоль тела, вцепились в неожиданный подарок.
– Надька! – не отстает сестра.
Настя не отзывается. Володька немного осмелел, языком ключицу щекочет.
А за дверью шушуканье. И вдруг голос Николая Николаевича:
– Владимир, я пошел домой.
Так-то еще интереснее. Побрезговал, значит, курдючной. Такой победы Настя не ожидала. Экий верный мужчина. Теперь очередь за Володей. Молчит, красавчик, удрать уже не пытается, но и на ласки сил не достает, все ушло на борьбу с трусостью. Настя его понимает и не беспокоит, дает отдышаться. Пусть помучается, пусть погадает – что слаще.
– Владимир! – еще раз окликает Николай Николаевич, но без прежней требовательности.
Володя склоняется над Настей и жадно целует ее, излишне жадно.
Устоял. Честно заработал. И Настя не поскупится на заслуженную награду, она не из тех, кто нарушает правила игры.
Настя провожает его около шести утра, запирает двери и заходит на кухню попить воды. А на пороге уже поджидает Людмила.
– Вот бы мужик сейчас на тебя посмотрел.
– Какой мужик?
– Твой, который за границей.
Вот оно что: не верила, не верила в существование мужа, а теперь вдруг поверила. Где же ты вчера была, когда под Николая Николаевича подталкивала? Для начальника, значит, одинокая, а для заместителя – верная супружница.
– Из-за границы, сестра, не видно.
– Увидит, если захочет, а не увидит, так поймет.
– Не захочет, не до меня ему. Негритяночки-то пожарче нас.
– Неужели и с негритянками? – пугается Людмила.
– Для того и едут за границу, – дразнит Настя.
– Вот позорник. Так он и заразу может привезти.
– Зараза к заразе не пристанет. Да и врачи там получше наших, – добавляет Настя, чтобы сестра, чего доброго, не погнала ее за справкой к венерологу.
– И ты его подпустишь после черной?
Спрашивает, а сама уверена, что подпустит, никуда не денется. После таких ошеломляющих откровений она перестает злиться на беспутную сестру за вчерашний концерт, она ее почти жалеет, как не пожалеть беднягу, которая не смогла найти путного мужа. Но надо же на ком-то разрядить накопленное за прошлый вечер, и Людмила вспоминает о квартирантке.
– А эта, потаскуха, целку из себя надумала строить. Припомнится ей. Приведет она своего Виталика, я ему укажу, с какой стороны двери закрываются, – повторяет Людмила прежние угрозы. – Он эти двери лбом будет открывать, и она вслед за ним полетит.
– Какая она потаскуха, если верность хранит?
– Знаем мы эту верность. Сейчас пойду разбужу и отправлю новую квартиру искать.
– А она возьмет да и расскажет, что ты ее вчера подставить хотела.
– Это еще доказать надо.
– Он что, спирт вчера забрал?
– Так бы я и отдала. И не такой он мужчина, чтобы забирать.
– Тогда чего разоряться?
– Так ведь уважить хотелось порядочного человека, глядишь, еще раз придет, а этот с пустыми руками постесняется заявиться.
– Тогда жди, а я пошла досыпать.
И заснула, сразу же, едва вытянулась на постели, провалилась в густую черноту, такую глубокую, что едва не опоздала на работу.
Бесплатный фрагмент закончился.