– Все, сынок? – спросил он.
– Да, – ответил я. – Все хорошо.
– Ты уже там был, репетиция прошла просто отлично. Не испугайся фейверков и слушай меня внимательно в своем ухе. Весь мир смотрит на тебя. И у тебя все получится, верь мне.
Я очень хотел верить его словам. Каждый из пяти концертов будет транслироваться на сайте радиостанции в прямом эфире, а потом выйдет в записи – нарезанный из кусков из разных городов. Хорошо, что об этом нам сказали в самолете Лос-Анджелес – Токио. Если бы мы знали о съемках и прямой трансляции раньше, то с ума бы сошли.
Работники сцены помогли мне забраться в куб и закрепить пояс безопасности. Я ни на ком не мог сосредоточить свой взгляд, меня трясло. Это мое первое выступление в жизни.
Глухой стук – крышка над головой закрылась. Открыть ее можно только снаружи. Слава богу, клаустрофобия – не мое.
– Минута до начала, – услышал я голос Уильяма у себя в ухе, отчетливо, успокаивающе. – Джейсон, ты в порядке?
– Все ок, не переживайте, – бодро ответил я.
А в голове крутилась только одна мысль: как незаметно блевануть? Если бы мы репетировали этот спуск несколько раз, то, может быть, я бы не чувствовал себя так. Но на репетициях я просто выходил, а на генеральной меня спустили один раз, но в зале было светло, и в глаза мне не били софиты. Все не так было. Сейчас я не контролирую ничего – ни момент, когда все начнется, ни момент, когда меня впервые увидят зрители, которых на стадионе было около двухсот тысяч. А тех, кто смотрит прямую трансляцию, – миллионы.
Я услышал раскаты грома, предвещающие начало шоу и громкие возгласы радийщиков, объявляющих мой выход на японском языке. Я разобрал только имя. Ведущие орали не своими голосами, толпа взрывалась криками и аплодисментами. Я почувствовал, что теряю сознание. Под куполом вдруг стало жутко душно, я захотел приоткрыть крышечку… Но руки тряслись, как у алкоголика наутро. Жутко тошнило. Кабина пришла в движение, медленно поехав вниз, я услышал отдаленный сэмпл «Better Then Love». Господи, а как начинается эта песня?!
Мои ноги залило темно-синим светом, который поднимался все выше и выше.
Я услышал голос Уильяма:
– Песня начинается со слов «I wonder this could be love».
Точно.
Я заулыбался – все будет в порядке. Или нет? А дальше что петь? Что петь дальше, боже мой?! Меня охватила паника, я снова попытался приподнять крышку, растопырив ноги. Зрители кричали так громко, что я практически не слышал музыку. И с каждой секундой их крики становились все громче… Господи, да я же оглохну!
Свет скользнул по шее, и тут я понял, что меня уже увидел весь зал.
– Я даже не поняла, что произошло! – заорала Ника.
– Я сам в шоке! – кричал я в ответ.
Это действительно так было. В минуту, когда я осознал, что меня уже видят около двухсот тысяч человек (по утверждению Ники, она насчитала все двести двадцать тысяч), я чуть было не потерял сознание.
На видео было видно, как я медленно начал вращать тазом, прямо в камеру, от чего толпа завизжала еще больше. Музыка набрала обороты, и я приземлился на пол, Паша открыл купол, и я вылез оттуда с первым куплетом песни. Дерзко, ярко и совершенно без страха – вот как я скажу вам. Если не верите, посмотрите видео.
Японцы визжали, и я видел их – они были счастливы и подпевали, как могли. Я подходил к краю сцены в свои тридцать процентов ситуативной активности и махал им всем, посылал воздушные поцелуи и стряхивал на них свой пот. Мне по-прежнему это даже противно смотреть, но на видео видно, что чувства в тот момент были явно другие.
После первой песни я сказал, что жутко боюсь и невероятно волнуюсь, а потом заорал: «К черту страхи, включайте музыку!!!» – и снова понеслось. Впечатление от моего первого в жизни выступления точно такие же, как от секса. Ты все чувствуешь, многое можешь контролировать, но как будто смотришь запись, как будто не ты под софитами, как будто не вокруг тебя горит огонь и взрываются петарды.
Ника утверждала, что она оглохла. Она стояла очень близко: между зрителями и самой сценой, в окружении охраны. Они с Брэдли не сводили глаз с меня, боясь, что я рухну без чувств, но я их впечатлил. Да я сам себя впечатлил, черт возьми. Каждый мой поворот сопровождался ободряющей улыбкой Паши, который, видимо, знал, как я боюсь.
На «Roberto» зал пел даже без моей просьбы. От счастья я расплакался и низко поклонился зрителям. Они орали как оглашенные. А когда вылетели Леди Гаги и мы начали «Poker Face», неистовство просто перешло все границы. Я почти не слышал музыку, но слышал каждое слово Уильяма.
«Дальше от края».
«Подними глаза в камеру 43, левее, левее, стоп! Секунду улыбнись в нее, отлично!»
«Сейчас замри, крупный план».
«Подпрыгни еще раз, не успели снять во весь рост».
«Пошли поцелуй прямо в камеру 19, правее, правее, отлично. Молодец!»
Когда мы ушли со сцены после кавера, японцы не умолкали ни на минуту. За сценой я орал как ненормальный, разделся до трусов и визжал матом! А Габи быстро надевала на меня белый костюм и поправляла лицо. Меня хлопали по спине танцоры, обнимала Ника. Брэдли, кажется, рыдал на плече, а у меня в крови бурлил адреналин.
В конце концов я появился на экранах, и японцы снова завизжали. Начался речитатив, мы заняли свои позиции, и спустя ровно тридцать секунд платформа подо мной пришла в движение, я резко взмыл в воздух и благополучно приземлился на сцену. На экране это выглядело невероятно, а я помню, как испугался, когда не увидел перед собой ничего – меня ослепил свет софитов, от которых я отвык за время переодевания. Но мои закрытые глаза толпа восприняла как знак: все послушно зажмурились…
«Круги» пошли на ура, и мы ровно десять минут танцевали целым стадионом, а когда вышли на финальную черту, я готов был умереть от счастья.
В этот момент, уверен, я жил за троих, и эмоции у меня были – за маму, папу и Лизу…
Завершающую песню я отработал почти на последних силах, и фейерверк с высоко поднятой рукой встречал как на костылях. Я не чувствовал ни ног, ни тела. Все одеревенело. Я понял, что просто упаду, а фейерверк все бил, японцы визжали… И тут Паша, Роберт и Лион подхватили меня и, как именинника подкидывая, понесли за сцену. Я орал в микрофон слова благодарности и прощался, чтобы обязательно вернуться…
Гастроли – это какой-то кошмар. Времени нет совершенно ни на что. Все сжирают дорога и обустройство быта. Теперь мне понятно, что такое «бытовой райдер» и почему стоит так подробно его расписывать.
Если раньше я читал жуткие статьи в Интернете по поводу несусветных замашек артистов, то каждый раз думал, что у звезд с головой не все в порядке. Оказывается, другого выхода просто нет!
Артист полностью зависит от тех людей, которые организовывают концертное выступление. Причем абсолютно во всем: проживание, еда, вода, бытовые условия, передвижение, обустройство концертной площадки. Все это делают промоутеры, пригласившие артиста. Если артист будет заниматься этими вопросами самостоятельно, не получится ничего. Просто не успеют, не смогут и все провалится. Вроде бы все понятно, но к чему золотые унитазы и свежесрезанные розы?.. Пиар? Ведь условия бытовых райдеров облетают новостные ленты в считаные секунды. Может быть, но не все там правда, и дело совсем в другом.
Все, как известно, познается в сравнении. Человеческий фактор есть везде, даже в космосе, где люди вообще не живут. Собственно, это и есть ответ на вопрос: к чему излишества? С одной стороны, это, конечно, имидж. Когда артист в туре (а это минимум полгода), с него никто не снимал голливудского блеска, роскоши и прочих атрибутов шикарной жизни. Все это нужно демонстрировать: артиста встречают у аэропорта (а он вдруг сел в раздолбанную «девятку»), провожают до гостиницы (а он подъехал к пятиэтажке, где ему сняли посуточно хату), фотографируют в окнах ресторана его обед (а он по-быстрому отстоял в очереди в «Макдоналдсе» и умял три гамбургера), поклонники прорываются в гримерку (а там обедают гастарбайтеры, пол устлан газетами), после концерта артист быстренько покидает площадку (без охраны не успевает добежать до такси, и каждый зритель высказывает ему свое мнение по поводу концерта и берет на память кусочек тела). Но на самом деле это не главное.
Главное состоит в том, что лишь шестьдесят процентов от райдера выполняется, остальное «забывается» либо «выполнить невозможно». И, заявив человеческие условия, вы получите «девятку», съемную хату и обед в «Макдоналдсе». Вот и получается, что чем больше заявишь, тем больше шансов получить хотя бы половину из списка. Среди артистов ходят страшные легенды, когда Мадонну на самом пике карьеры поселили вместе с танцорами, и в результате никто не успел ни помыться, ни выспаться. И на концерте все отчаянно зевали, воняли, а сама Мадонна была настолько не в духе, что оторвалась на всех работниках за кулисами и накричала на поклонников, толпившихся у сцены. Или, устраивая тур одной диве по России, в гостиницах не было горячей воды и отопления, в результате все чихали и гундосили, а потом зрители возмущались, что артистка выглядела пропитой.
За время гастролей артист подвергается космическим нагрузкам, здоровье истончается, и он рискует подхватить даже самую элементарную инфекцию, поэтому страховые компании активно включились в процедуру согласования бытовых райдеров, ведь от этого зависит не только здоровье артиста, но и наступление страхового случая. Перед отправкой в тур каждый артист обязательно проходит медицинский осмотр и подвергается всевозможным процедурам, профилактикам и получает кипу предписаний: как и чем питаться, как и сколько отдыхать, и так далее. Все это учитывается в бытовом райдере.
На самом деле артисту в туре нужно очень мало: поесть и поспать. Шикарные свинг-вечеринки и круглосуточные дискотеки – абсолютный миф. Все совсем по-другому. Все не так.
Из Токио в Сидней мы летели десять часов. Всего на дорогу ушло шестнадцать часов, шесть из которых – предполетная подготовка и постполетный перформанс (сборы, выселение из гостиницы, дорога в аэропорт, паспортно-визовый контроль, посадка, высадка, паспортно-визовый контроль, дорога из аэропорта, заселение в гостиницу).
На следующий день после концерта в Токио до двенадцати часов мы спали как убитые. Потом долго приходили в себя, в три часа подъехала машина в аэропорт, и в семь вечера мы вылетели. Прибыли в Сидней мы в шесть утра по времени Австралии и только в половине десятого утра зашли в номер. Душ, еда и несколько часов отдыха перед первым саунд-чеком на «Allphones Arena», стадионе, построенном специально к летним Олимпийским играм 2000 года. Репетиция закончилась только во втором часу ночи, и мы без ног отрубились в номере. На следующий день предстояло привести в порядок костюмы, сделать последние приготовления к шоу и хорошенько отдохнуть. Естественно, никто отдыхом не занимался: выяснилось, что в Австралии танцевальный коллектив под «Poker Face» разучил совершенно не тот танец, который нужно, и танцоры спешно уехали в репетиционный зал готовить ребят к выступлению.
И все это время постоянная суета, нервозность и повышенный тон разговоров. Я смог расслабиться и перевести дух только тогда, когда за пять минут до выхода на сцену оказался в своем куполе. А еще через семь минут началось шоу, и я снова был без сознания на протяжении всего времени. Роберту и Паше удалось натаскать австралийских мальчиков (хотя мы просили девочек!) для вполне вменяемого танца, но Ника сказала, что режиссер света издевался над нами как мог. Я постоянно был в тени, «пушка» не успевала за мной, и экраны трансляции практически всегда были пустыми.
Но зал был в восторге. Такого неистовства, как в Токио, не было, но Брэдли, собравший информацию у коллег, сказал, что подобного больше не будет нигде и никогда. Японцы – самые откровенные и самые ответственные.
Но адреналина в Сиднее мне хватило с лихвой – зрители лезли на сцену, и я богом клянусь, что слышал хруст кости в руке у одного парня, которого охрана стащила со сцены, когда он в полуприсядке был готов прыгнуть на меня, стоящего на коленях прямо перед ним. После концерта нас повезли в гостиницу и сказали, что у нас три с половиной часа на приведение себя в порядок. После нам предстоял долгий перелет.
В аэропорту Сиднея мы оказались в шестом часу утра, а в семь вылетели и прибыли в аэропорт Хитроу в восемь вечера в тот же день, в гостиницу – в одиннадцатом часу. Время перелета – двадцать два часа, девять из которых возвращается временем, так как в Лондоне на девять часов меньше, чем в Сиднее. Сказать, что мы измаялись в самолете, – не сказать ничего. Половину пути я читал тексты и сообщения от Васи, составлял письма и делал пометки об их отправлении по возвращении на землю, а потом мы обсуждали концепцию альбома, смотрели фотографии и наброски дизайна грядущего сингла, сценарии для клипа и другие производственные вещи. Самолет был большим, и летели в нем все артисты, которых радиостанция пригласила выступать на своем юбилее. Все спали, исключая нескольких звезд, которые, как и мы, занимались рабочими вопросами. Курить хотелось нестерпимо и в душ. Никто ни с кем не общался. Даже приветами не обменивались ни в самолете, ни в гостинице, ни на сцене. Зато охотно фотографировались у рекламных стен и обнимались как родные. Это все было странно для меня, необычно и настораживало. Неужели так будет всегда?
Перед тем как отрубиться в гостинице в Лондоне, Ника сказала:
– Я хотела посмотреть Биг-Бен, но черт с ним. Может быть, когда-нибудь…
Наша репетиция начиналась в восемь утра, и к десяти мы были свободны. Мы наспех перекусили под строгим взором Роберта, назначенного мисс Тони главным (чтобы артист ел не больше пяти тысяч килокалорий в день, а танцоры – не больше трех тысяч!), а потом спали до семи вечера. В полвосьмого мы всем составом погрузились в автобус и приехали на площадку – «О2» арена, одна из самых больших в Лондоне. Нике удалось из окошка автобуса все же увидеть Биг-Бен, а также несколько двухэтажных автобусов – визитных карточек Лондона. Больше интересного в окнах не было ничего. Меня опять донимала стресс-диарея, и я мучительно ждал возможности закрыться в кабинке туалета.
Выступление в Лондоне оказалось самым слабым из трех случившихся. Сознание не выключилось, и я несколько раз запнулся в текстах, а под финал Роберт еле поймал меня, буквально в последнюю секунду я чуть не навернулся со сцены, с самой «вершины» сцены-треугольника. Покидали Лондон мы упавшие духом, хотя и Ника, и Брэдли уверенно твердили, что шоу вышло просто превосходным. А Паша честно и откровенно сказал, что бывало лучше и будет в Париже, там публика более приветливая и завалит нас аплодисментами еще до того, как мы успеем выйти на сцену.
В Париж улетели ночью, летели всего час, но в гостинице были только в семь утра. До часу дня отсыпались, пытаясь восстановить не столько силы, сколько моральный дух. Мы тихонько дожидались своей очереди выхода на сцену. Репетиций больше не было. Оставалось всего два концерта. Сегодня в Париже и завтра в России.
В кубе я совсем поник. Почему-то в четвертый раз мне было одиноко, страшно и жалко себя. Я с трудом сдерживал слезы, чувства были самыми скверными, и я совсем раскис, а когда купол пополз вниз, я почувствовал облегчение: наконец-то все закончится.
Стадион «Зенит», один из самых известных во Франции, похожий на гигантский воздушный фонарик из-за тканевой облицовки и эффекта «надутости».
Паша, танцор из нашей группы, был прав.
Не успели зрители меня увидеть, как я почти оглох от дичайшего крика. Уже потом мне сказала Ника, что четверть трафика на фейсбуке – французы, и больше половины подписчиков они же. А радио «Energy» в Париже крутило «Roberto» не меньше двадцати пяти раз в день. В общем, здесь нас ждали, и ох, как хорошо ждали!
После успешного выступления мы отправились в гостиницу, где немного выпили, чтобы расслабиться, и отправились все спать. Завтра в десять утра мы должны были вылететь в Москву.
В гостиницу в Москве мы прибыли в шесть вечера. Но отдохнуть не получилось. Мы спешно собрались и поехали в «Олимпийский».
За два дня до шоу нам сообщили, что в Москве из-за погодных условий концерт перенесли в «Олимпийский». Не знаю почему, но я был этому даже рад.
Россия, Москва
– Осталось последнее выступление, Игорь, поверьте мне, все будет хорошо. Никто не догадался, – пыталась успокоить меня агент Томпкинс. – Нет смысла сейчас все кардинально менять.
– Это невозможно отыграть назад, – ответил Игорь, – вы поймите. Вы, наверное, не услышали меня? Давайте повторю еще раз: Наркобарон знает, что Джейсон МакКуин – это Саша Лавров. Вы так не можете поверить в провал вашего гениального плана, что отказываетесь смотреть в лицо фактам? Тогда примите этот факт так: это мы виноваты в том, что его рассекретили. Мы! Не ваш план рухнул, это мы его порушили. Наша система гнилая, не ваша! Нам нужен план «Б»! Запасной вариант!
Он был готов говорить что угодно, лишь бы Саше Лаврову дали шанс жить. Если ничего не предпринять, его ведь убьют! Да, это на нашей стороне произошла катастрофа. Это у нас была утечка – медсестра Алла Бережная была подкуплена людьми Наркобарона и вынесла личное дело из кабинета психиатра. Они рассчитывали, что там будет информация о новой личности Саши. Но там были всего лишь диски с записями. Музыкальными записями. Это – больше, чем информация о личности. Потому что мелодия, записанная на диск, сейчас играла по всему миру – она стала песней «Roberto».
Бюрократическая машина заработала в полную мощь. Информацию следовало не просто передать, а довести до сведения нужных лиц. А делается это очень непросто – позвонить или написать что-то в отношении лица, помещенного под программу защиты свидетелей, нельзя. Необходимо передать информацию по защищенным каналам связи. На это ушло несколько дней, которые Игорь провел почти в агонии – каждый день он смотрел сводку новостей и читал в Интернете отчеты о выступлениях МакКуина в разных странах на юбилее радиостанции. И каждый раз боялся, что увидит новость о гибели артиста.
Когда ему сообщили, что информация принята и доведена до сведения всех заинтересованных лиц, Игорь сначала было почувствовал облегчение, но потом понял, что этого недостаточно. Он остро чувствовал необходимость спасти этого парня. Ему это было нужно сильнее, чем всем остальным. Ведь у него, у Саши Лаврова, нет никого. Нет ни единого человека на земле, который бы смог заступиться за него. Даже родной отец поставил свое дело и призвание выше жизни сына. И если Игорь не защитит Сашу Лаврова – кто это сделает?
И он, в нарушение процедуры, на свой страх и риск, позвонил агенту Томпкинс, курирующей проект Саши Лаврова. И услышал то, что услышал.
– Клэр, – сказал он твердо, – у вас, как и у нас, должно быть несколько планов. Скажите, у вас есть план «Б», который спасет жизнь Саше Лаврову?
– Послушайте, Игорь, – в ее голосе послышалось раздражение, – это не ваша юрисдикция, не вмешивайтесь. Вы не сторона сделки. Все условия согласованы и все риски были озвучены и приняты.
– Но не им.
– Что?
– Саша Лавров не принимал этих рисков! Он не знает, что готовы пустить его в расход в случае рассекречивания!
– Вы не правы. А даже если бы и были правы, то должны знать, что есть вещи, о которых лучше никому не говорить, – ответила Клэр. – Во многом успех операции зависит от того, насколько хорошо люди держат рот на замке. Очевидно, у вас, в России, люди совсем не умеют держать язык за зубами.
– Очевидно, у вас, в Америке, никто не совершает ошибок и совершенно нет коррупции, – рявкнул Игорь, – и, очевидно, у вас, в Америке, людей не считают за людей и в любой момент могут пустить в расход.
– Игорь, что вы такое говорите? Конечно, у нас есть запасной план. Только сейчас я не вижу оснований включать его. Да, этот план подразумевает спасение Саши Лаврова. Но это крайний вариант, после которого Саше придется исчезнуть уже навсегда. Мы не сможем снова внедрить его… И я уже не говорю о том, что в таком случае Наркобарона мы не возьмем.
– Что значит, не возьмете… Подождите, – сказал он, оглохнув. Натурально – уши просто перестали слышать что-либо, кроме буханья сердца. От удивления Игорь аж рот раскрыл. Ему с трудом удалось вернуть себе дар речи: – Я понял. Я все понял. Это не Наркобарон подкупил медсестру… Это сделали вы.
– Что вы несете, Игорь?
– Славная комбинация, да? Вы подставляете бедную медсестру, заставляете ее думать, что с ней связался Наркобарон. Чем вы угрожали ей? Расправой? Нет, я думаю, вы угрожали ей какими-то грехами, которые нарыли про нее. Угрожали отобрать у нее работу и дали денег, чтобы она вынесла эти чертовы диски. Работа – это все, что есть у бедной женщины. Наверняка после того как все было исполнено, вы сказали ей, что все равно сообщите все в органы и ее начальству – это в вашем стиле. А потом сами передали диски цыганам. Те бы, конечно, не догадались подкупить медсестру в ведомственной клинике, они бы никогда туда даже не сунулись… Ну как же я сразу не понял? А почему вы просто не отправили диск с записью песни МакКуина цыганам? К чему такие сложности: подкупать медсестру, отправлять мелодию, в которой они должны угадать мировой хит? Ну, конечно, это же еще очевиднее – вы любите создавать иллюзии. Любите, чтобы люди думали так, как вы для них спланировали. Вы хотели, чтобы они сами догадались, чтобы сами попались на крючок. Мол, мы даем лекарство, а побочные эффекты не наше дело, да? И Саше Лаврову вы дали такую «пилюлю» – мы спрячем тебя, обеспечим безопасность. Но не сказали, что спрячете его в костюме мишени!
– Игорь, это очень серьезные обвинения. Рекомендую вам выбирать выражения.
– Послушай меня, агент Томпкинс, – заорал Игорь, – это я тебе крайне рекомендую сейчас немедленно связаться со своим штабом, чтобы они забрали Сашу Лаврова и увезли. Ему нельзя выходить на сцену. Его убьют прямо там!
– Это невозможно, – отрезала агент, – шоу скоро начнется. И оно состоится. А после мы обсудим варианты и решим, что будем делать.
– То есть так, да? Этот день – на живца – сегодня? Вы сегодня будете брать подельников Наркобарона? Вы что, всерьез думаете, что Наркобарон сам явится на шоу посмотреть на Сашу Лаврова? Да он не придет! Будут какие-то его торпеды, нанятые для убийства!
– Мы не ловим никого на живца, – ответила агент, – у нас есть оперативная информация, что сегодня в «Олимпийском» действительно будет Наркобарон.
– Придет своими глазами посмотреть на триумф?
– Что-то вроде того.
– Вы сумасшедшие. Вы позволите убить Лаврова прямо на глазах у этой скотины?!
– Игорь, Наркобарона схватят, как только он покажется. Все под контролем.
– Вы просто… Вы… – У него не было слов, чтобы высказать, что он думает о всей этой ситуации.
– Игорь, не вмешивайтесь. Вы не поможете, вы только помешаете. Ваше лицо засвечено, вас все фигуранты знают. Вы спугнете всех!
– Заберите его оттуда. Уведите его.
– Нет, этот вопрос закрыт.
– Тогда его заберу я, – решительно заявил Игорь и бросил трубку.
«Я никогда таким не был, – недоумевал Игорь, – я не люблю людей в принципе, их любить не за что. Вокруг – одно предательство, ложь, преступления. Люди друг друга убивают, грабят, насилуют… Это делают и с родными, с близкими, с друзьями и любовниками, с незнакомыми людьми! Так что же я вдруг так переживаю за этого Сашу Лаврова? И еще Ирина… Мне всегда плевать было на нее и ее проблемы, а я уже третью ночь с ней сплю в одной кровати, глажу по волосам и успокаиваю: ведь ей не к кому прийти со своим горем. Не к тому же парню, которого она привела, просто чтобы вызвать мою ревность. Вот я и скорблю вместе с ней. Сегодня, когда ей стало легче, я ушел, на всякий случай конкретизировав, что мы – расстались. Но остались друзьями. Наверное, я даже смогу дружить с ней. Что со мной происходит? Что?»
Игорь Сергеевич Романов никогда не был силен в самоанализе. Но даже он без труда нашел ответ на свои вопросы. Всему виной Марина. Та женщина, рисковавшая своей жизнью ради бомжа. Человека, который был отторгнут обществом, который в социуме признан абсолютным нулем. Ей было не плевать на него, Марина была готова довериться профессионалам-саперам, и пусть они ошибутся. Даже если цена этой ошибки – ее собственная жизнь. Марина верит в людей, в то, что есть такие же, как и она сама, – самоотверженные, готовые костьми лечь ради исполнения своего долга.
Ее поступок перевернул мир Игоря с ног на голову. Он сам не понял, как она посадила ему в голову простую мысль: на этой планете есть люди, которые верят в свой долг, которые делают свою работу с риском для своей жизни. Есть люди, которые не оставят тебя в беде, будь ты хоть никому не нужным бомжом. Это зерно проросло и сейчас дало плоды. Теперь Игорь знал, что есть люди, которых можно любить, потому что есть за что.
Игорь завел двигатель и поехал в спорткомплекс «Олимпийский», где должен был выступить Джейсон МакКуин. В Москве не было ни единого района (за исключением, наверное, замкадья), где не было бы транспаранта или баннера с лицом МакКуина и сообщения, что сегодня в спорткомплексе «Олимпийский» состоится концерт в честь юбилея радиостанции «Energy», на которой выступит восходящая звезда мировой поп-сцены.
Когда Игорь приехал в «Олимпийский», то практически сразу увидел своих – некоторые ребята из штата ФСС в штатском возле входа. Это был обычный штаб контроля – Игорь показал удостоверение, и его проводили в диспетчерскую, организованную в «Олимпийском».
– Кто главный? – спросил он у ребят возле пульта управления.
– Я, – ответил человек в форме, – подполковник Самойлов Николай Степанович.
– Здравия желаю, – ответил Игорь, – майор Романов Игорь Сергеевич. Я из главного управления, пришел на помощь.
В штабе все было тихо. Работали камеры слежения, диспетчеры контролировали месторасположение всех объектов наружного наблюдения. Под контролем находились концертный зал и все двенадцать тысяч человек; сцена, закулисье и все двести сорок три человека в нем живущие; крыша и все балконы спорткомплекса были оцеплены и взяты под видеонаблюдение.
Шоу уже началось – Игорь видел, как на сцену под бурные овации опускается куб, в котором, очевидно, находился Саша Лавров. Закулисье просматривалось идеально. Вот только… Что это? Игорь наклонился поближе, практически прислонился лицом к экрану. То, что он увидел, означало, что он опоздал. Игорь, опустившись на стул, взялся за сердце. Наверное, впервые в жизни его волновала жизнь совершенно чужого человека.
В диспетчерскую ворвалась агент Томпкинс. Она удивленно посмотрела на Игоря и тут же – в камеры.
– Камеры врут, – сказал Игорь, – этого человека за кулисами не может быть, он на сцене.
Игорь показал пальцем на человека, который, нагнувшись над тазом, содрогался всем телом. Это был Джейсон МакКуин, им показывали запись.
– Перезагрузите камеры! – закричала агент, – срочно всех оперативников за сцену!
Установленные камеры на балконах и крыше – требование федерального законодательства, и никто их, разумеется, не обновлял. Подключили и смотрели так, как будто им можно верить. Оказалось, что нет. На протяжении всего концерта они смотрели запись, сделанную ранее на аналогичных концертах, и не распознали подвоха потому, что отблески света были. Когда к выступлению начал готовиться МакКуин, наверное, пустили реальное видео, записывая его параллельно. А потом включили повтор – никто этого не распознал. Сейчас все камеры показывали только повторы.
Каким образом произошла замена объектов демонстрации, выяснит следствие, но результат один: контроль потерян. И теперь убийца, нанятый Наркобароном, может находиться где угодно.
Времени на проверку всех объектов не было совершенно, а шоу уже началось, и Джейсон МакКуин был на сцене – исполнял свою первую песню.
– Клэр, вы сильно рискуете, – сказал Игорь, – сейчас же отзовите Сашу. Наркобарон, если он в зале, пришел на шоу. МакКуина убьют прямо на сцене, для зрелищности.
– Все под контролем. Уходите отсюда, – велела агент.
– Вы не можете мне приказывать, – рявкнул Игорь.
– Подполковник Самойлов, прикажите майору Романову покинуть территорию.
– Подполковник, – сказал Игорь, обращаясь к Самойлову, – сейчас на сцене убьют человека. Агенту это нужно, чтобы задержать Наркобарона и обвинить его в убийстве американского гражданина. У них есть доказательства, что это сделают люди по приказу Наркобарона, и им этого достаточно, чтобы начать уголовный процесс против него. Только это им и нужно, а дальше они заключат сделку и отпустят преступника, если он сдаст верхушку. Но почему это должно быть ценой жизни Саши Лаврова?!
Подполковник повернулся к агенту Томпкинс и сказал:
– Это правда?
В это время Джейсон ушел за кулисы готовиться к следующему номеру. Перезагруженные камеры отрубались одна за другой, но та камера, что была под сценой, показывала, как переодетый Саша Лавров встал на подмостки, которые должны вытолкнуть его на сцену. Игорь схватил рацию, лежащую на столе.
– Задержать артиста, не дайте ему выйти на сцену.
Камера показала, как оперативники, дежурившие под видом работников сцены, бросили все свои дела и устремились к ступеням.
– Отмена приказа, – сухо скомандовала агент Томпкинс в свою рацию, – действуем по плану номер два.
Она отключила рацию и повернулась к подполковнику:
– У вас есть судебный приказ, вы знаете что делать. Вам отдали приказ содействовать нам, а не мешать. Возьмите майора Романова под стражу.
Игорь увидел, как на сцену вылетел Джейсон МакКуин, зал взвыл.
Игорь выскочил из диспетчерской и побежал в обход. Его попытались задержать оперативники, посланные подполковником Самойловым. Игорь бежал со всех ног – на свет, звук. Он успеет, он должен успеть.
Саша должен жить.