Аня встала и начала ходить по мастерской.
– Я вижу здесь два пути. Можно заказать моллированное стекло, гнутое в смысле, это было бы оптимально, но для этого нужно сделать идеально точный шаблон. И стоить это будет дорого. И слишком высоки риски. Вы… Ты куришь?
Они оделись и вышли на улицу покурить.
– Второй вариант. – Аня прикурила, втянула и выпустила дым. – Взять акриловое стекло. Это проще и меньше рисков. Но… Как его гнуть?
– Строительным феном. Есть сигаретка?
– Да, держи… А ты сможешь?
– Я вообще все могу. – Петр улыбнулся и выпустил дым через нос. – Посмотреть надо.
Аня кивнула.
– Разумеется. Я еду туда завтра. В десять.
– Хорошо, я свободен.
– Только не опаздывай, пожалуйста. И возьми сразу все, что нужно для замеров.
– Ага.
Петр щелчком сбил тлеющий кончик сигареты и забросил окурок в кусты.
Аня помнит, как впервые почувствовала себя старой.
Ей было восемнадцать, совсем недавно родилась Лиля. Аня стояла над раковиной и мыла посуду. Все было в порядке, просто она стояла над раковиной, мыла посуду и чувствовала себя старой.
В тридцать она чувствует себя моложе. Но тогда она застыла с желтой чашкой, чуть потрескавшейся изнутри, чувствуя себя не просто старой женщиной, нет, – она чувствовала себя каким-то старым предметом, вроде этой чашки, только желтее и старее, с такими же черными трещинками под кожей. Из нее, словно из этой чашки, бесконечно что-то пили – чай, кофе, воду, вино, водку, спирт, суп, кровь, сок – и никогда не отмывали после использования до конца.
Ей хотелось взять эту чашку и долго стучать об кафель над раковиной, пока трещинки не обратятся в стеклянную крошку, а руки – в мясо.
Аня взяла губку и с усилием провела по желтой чашке. Потом по красной. Потом по зеленой. Потом взяла тарелку.
Аня вспомнила, как в детстве мама сделала ей замечание, что она плохо моет вилки. Говорит – у сестры поучись. Тогда Аня подошла к Светке, думая, что там какой-то секрет. Но секрета не было: Светка просто очень тщательно мыла между зубчиками.
Нет никакого секрета, Аня.
Ты просто должна стараться.
Может быть, эта трещина содержалась в стекле изначально? Может, она была заложена в нем еще до выплавки, на этапе проектирования, на черно-белом макете, отданном в производство, – в виде случайно вкравшейся ошибки? Или – не сама трещина, но какая-то заведомая слабость, которая неизбежно проявилась в тот момент, когда Аня увидела стекло прислоненным к стене и включила музыку, напомнившую про Яна.
Аня не могла этого знать. Она знала одно: трещина начала расти, когда они с Яном стали переписываться. Потому что именно переписка положила начало дальнейшим событиям. Но – могла ли она удержаться от ответа?..
– На одной руке – серебряное кольцо, на другой – серебряный браслет. «Как же сделать, чтоб всем было хорошо…»23
Аня сидит и смотрит в одну точку. Потом переводит взгляд обратно на монитор и начинает писать.
– Опять не могу спать. Это и правда уже на износ… Выпила полкружки валерьянки и все равно не сплю… Наверное, ты принимаешь решение.
На улице начался сильный дождь. Аня встала у окна, глядя, как по лужам прыгают пузырчатые капли, и слушая, как шумно гремит водосток вдоль ее дома.
Ян дергает ее за рукав, а она стоит, не в силах сдвинуться с места, не в силах смотреть и слышать. Ее руки приросли к лицу, как стеклянная крышка, и сквозь нее доносятся его слова:
– Ты разрушаешь муй щвят24. Создашь ли ты новый? И что будет с осколками?
Слова стучат по глазам молотком, пробивая стеклянную крышку ладоней, и крышка взрывается. Губы саднит, во рту привкус металла. Аня сглатывает розовую слюну и говорит:
– Однажды мне приснился сон. Еще в детстве. Как будто напротив дома, в котором я жила, был еще один дом. Он стоял близко, почти окна в окна, и я иногда останавливалась и смотрела, как напротив течет жизнь.
Дождь на улице перешел в ливень. Вода стояла твердой стеной. Где-то за ней сверкнула молния. Аня помолчала, вспоминая, и продолжила:
– Там были люди. Очень много людей. В каждом окне я видела силуэты – живые, яркие. Были окошки кухонь, где женщины накрывали на стол, а потом вся семья ужинала вместе, и было видно, как им хорошо. Были окошки спален, где пары занимались любовью. Были детские, где папы читали книжку, держа малышей на руках… Были комнаты, где лежали одинокие старики или сидели над тетрадями молодые люди. Везде была жизнь. В каждом окне. Даже в тех, где старики умирали… Как бы тебе объяснить? Их умирание было наполнено жизнью…
Под окнами пробежал человек, держа над головой какую-то коробку. Добежав до угла, он поскользнулся и упал в лужу, вскинул руки, уронил коробку. Встал, повертел ее, бросил на мокрую землю – и пошел уже медленно, больше не боясь промокнуть.
– Так вот… Как-то раз во сне я, как обычно, стояла и смотрела в эти окна. И вдруг явственно увидела, что у подножия дома сдвинулся в сторону фундамент.
Аня замолчала снова, чужие буквы застревали внутри мелкими осколками и не то что царапали – они вживались в слизистую рта, как паразиты вживаются в ткани брюшной полости.
– Все происходило покадрово, как в замедленной съемке. Сначала сдвинулся фундамент, будто шагнув в сторону. А потом… Потом дом начал медленно разрушаться. От стен начали отваливаться целые куски – обломки кирпичей, пласты штукатурки, напополам переломился водосточный желоб и упал. На самом деле все происходило очень быстро… И, что самое страшное, – очень тихо. Помню, как я замерла, не веря своим глазам, с ужасом осознавая, что там же люди, люди, понимаешь? – живые люди! Те самые люди, которых я видела каждый день. Те самые, которые пили чай, целовались, ссорились, читали, жили, умирали… Умирали теперь все. В эту самую секунду. И они даже не кричали. И дом не кричал – просто сложился, как карточный домик, пополам, а потом рассыпался в смесь кирпича, стекла и бетона, похоронив под собой всех разом. А я стояла и смотрела. Стояла и смотрела…
Зеленый кружочек вокруг фото погас. Аня закрыла глаза.
– Потом у сна было продолжение. Как будто прошло несколько месяцев, и я прохожу мимо этого – бывшего – дома по улице и наблюдаю новое строительство. Там куча рабочих в касках, и экскаватор грузит шлакоблоки, а я смотрю и отчего-то знаю, что всех этих людей не достали тогда изнутри. Не попытались спасти. Про них просто забыли, и они остались лежать там, под новым слоем бетона, похороненные заживо. А новый дом строится на их костях.
Ян вернулся в сеть и написал:
– Аня, будет много горя.
Дождь заканчивался. Аня сжала кулаки, вжимая ногти в кожу.
– Я не могу докричаться до всех этих людей. Там стекла. Они меня не видят и не слышат…
Аня вернулась за стол и быстро написала:
– Я вижу, что происходит страшная драма, но другая драма, скажи мне, – не страшнее?.. Ты ее хоть любишь?
– Она проснулась и стала похожа на себя прежнюю.
– Ну, возможно, мне была отведена очень простая роль – пробудить твою спящую царевну.
– Простая?.. Духи охотнее всего идут на запах крови, это знает любой шаман.
– Наташ, ты с нами поедешь?
Аня собрала образцы пленок и ленты и распечатала договор в двух экземплярах. Петр опаздывал, и она заметно нервничала.
– Не, дорогая, я лучше еще потренируюсь.
– Хорошо. Тренируйся. В любом деле…
– Помню-помню. Тридцать лет. Можно, я сегодня ограничусь пятью часами?
Аня улыбнулась.
– Конечно.
Позвонил Петр.
– Привет. Поехали.
Ехать нужно было далеко и долго. До нового коттеджного поселка, который назывался «Черничные поля».
В большом претенциозном коттедже шел ремонт. Аню и Петра провели в светлую залу, где мраморные колонны и камин еще накрывал полиэтилен, потому что кругом сверлили, красили и клеили.
– А там у вас зимний сад?
– Да, будет. Его можно потом тоже витражом оформить.
– С фацетами будет великолепно.
– Да, а еще в одном из туалетов мы хотим стеклянный пол.
– Витражный?
– Ну да.
Аня приподняла брови и сказала:
– Что ж, давайте для начала попробуем сделать ваши колонны.
– Давайте.
Аня разложила образцы, а Петр залез на леса, оглядывая конструкцию.
– Вот эти цвета хорошо будут.
– И эту ленту советую.
– Да, давайте. Сможем быстро сделать? У нас, как обычно, сроки вчера.
– Постараемся.
Хозяева вышли.
– Ну, что ты скажешь?
Петр спустился с лесов.
– В принципе, можно спокойно сделать жесткий шаблон и по нему моллированное стекло заказать.
– Думаешь, получится?
– Думаю, да.
– Сколько за работу возьмешь?
Петр постоял, прикидывая, и озвучил цену.
«Так мало? – удивилась Аня. – Почему?»
– Хорошо.
Вернулись хозяева. Аня назвала общую стоимость, заполнила договор.
Клиенты подписывали, вводили паспортные данные, Аню же не отпускало странное беспокойство. Все было в порядке, она понимала работу и возможность исполнения, и все же что-то было не так.
– Вот здесь еще подпишите.
Да, Петр, конечно, был не слишком пунктуален, и взгляд у него был неприятным, но он был профессионалом, и… И кроме него, никого не было, а где и как искать – Аня не знала.
– И здесь, пожалуйста.
Аня убрала часть денег в кошелек, часть отдала Петру. Заказ был хорошим. Сумма приличная. После ее получения, да еще с учетом работы в цеху, да с помощью Маши – Аня сможет наконец открыть новую мастерскую, попросторнее.
Она была в этом уверена.
Ане восемнадцать, она стоит над раковиной и моет посуду. Совсем недавно родилась Лиля, не прошло еще месяца. К ее уху наклоняется Влад и ловит губами мочку.
– Влад, ну пожалуйста… – Аня досадливо отворачивается.
– Ну а когда уже, когда?
– Подожди еще немного. У меня пока все болит.
Влад роет носом ее шею, одновременно задирая юбку.
– Влад, не надо…
Руки у Ани в пене от средства для мытья посуды, она не удерживает тарелку, и тарелка со стуком падает в раковину. Аня поднимает ее.
– Фух, не разбилась… Влад!
Одной рукой он тянет вниз ее трусы, а другой расстегивает ремень на брюках.
– Быстрее, пока она спит…
– Но я не хочу! – Аня пытается вернуть трусы на место, но Влад уже расправился с ремнем и не позволяет ей сделать этого.
– А я хочу. Что тебе стоит? Полежишь немного, отдохнешь…
– Нельзя еще. Врачи сказали…
– Да кому ты веришь! Давай же…
– Влад…
Он тянет ее за руку в сторону дивана. Аня какое-то время устало борется, потом ей становится все равно, и она идет. Ложится. Влад быстро целует ее в губы, при этом снимая штаны и отпинывая их с кровати. Она больше не сопротивляется, но войти в нее он не может. Коротко матерится, встает, выходит и возвращается с маленьким красным тюбиком. Выдавливает из тюбика на ладонь и одним движением, словно намазывая масло на хлеб ножом, проводит ей между ног, немедленно проникая внутрь. Пыхтит над ней сверху, но недолго, встает, бросает ей на живот кухонное полотенце. Аня лежит какое-то время молча, глядя в потолок. Все происходит тут же, на кухне, и Аня скоро встает, одевается и начинает домывать посуду, потом просыпается Лиля, Аня хочет вытереть мокрые руки, но полотенца нет. Она сначала мечется в поисках полотенца, потом вспоминает, морщится, вытирает руки об сарафан и идет к ребенку.
Влад сидит за компьютером и что-то смотрит. Ей все равно что.
Ночью он снова пристает к ней, и она идет на диван. Уже даже не целуя, он деловито смазывает ее изнутри и начинает, а потом кончает, а потом наступает новый день, и все повторяется, и снова, и скоро ей уже не больно. Она ничего больше не чувствует и смотрит в стену или в потолок, в зависимости от того, сверху она, или снизу, или лежит на боку. Часто Влад разворачивает ее тело как-то неестественно, и Аня недоумевает. «Всегда должно быть немного неудобно, – громким шепотом говорит он ей в ухо, – или немного больно, иначе нам надоест. Любовь боится скуки».
Аня верит, потому что ничего не чувствует. Она лежит, все так же глядя в потолок, и спокойно думает, что приготовить завтра на обед. Она ничего не чувствует еще год. Потом это как-то сглаживается, забывается, в ней снова медленно нарастает нежность, и она уже начинает тянуться к нему сама. И однажды говорит Владу:
– Поцелуй меня в живот.
Он прекращает возиться с ее лифчиком и недоуменно смотрит на нее.
– А зачем?..
И она начинает смеяться.
Она смеется, запрокинув голову, смеется так громко, что просыпается Лиля. Влад начинает обиженно одеваться. Аня тоже одевается, все так же смеясь, встает и идет, продолжая громко смеяться.
– А кто это у нас тут проснулся? Веселая девочка проснулась! Ну иди к маме на ручки, иди, мой золотой!
– А что такое «каганат Тишина»?
Аня привстает на локте и смотрит на Яна, затаив дыхание.
Он тоже смотрит на нее. В глазах удивление и испуг.
– Откуда ты знаешь?..
– Ты как-то упоминал… Но подробностей не рассказывал. И я все думала, что это… Пыталась даже гуглить…
Ян улыбнулся.
– Но ничего не нашла и оставила эту идею. А сейчас вдруг вспомнила.
Они лежат на диване в съемной квартире. Диван вообще огромный, если его разложить, но они не стали тратить на это время, поэтому места маловато, но им все равно. Они лежат в обнимку, тесно прижавшись друг к другу.
– Я нигде не нашла упоминания об этом месте. Где оно?
– Он не истнее25.
Глаза Ани выражают недоумение. Ян улыбается и отводит прядь от ее лица.
– Я его выдумал. Чтобы иногда уходить туда. Когда мне плохо.
– А… какое оно?
– Ну… Так как это каганат, то, конечно, там в основном степи. Но при этом много холмов, лесов и скалистых гор. Что-то среднее между Монголией и Уралом.
– Красиво, наверное…
– Бардзо26. Очень красиво.
– Хотя я не была ни там, ни там.
Ян садится на постели, сажает Аню к себе на колени и рассказывает:
– Представь себе степь с высокой-высокой травой. Местами сочно-зеленой, местами – с золотым отливом. Повсюду и часто растут сильные, красивые цветы.
– А какие?
Аня сидит у него на коленях, как маленькая девочка, слушающая сказку.
– Ружнэ27. Тюльпаны, астры, пионы, ландыши…
– А огоньки есть?
– И огоньки есть. Ружнэ28. И по этой степи свободно гуляют лошади и олени. Солнце там никогда не жарит слишком сильно, поэтому они гуляют целыми днями, иногда только спускаясь к водопою.
– К реке?
– К реке. Река там широкая и совершенно прозрачная, сквозь которую просвечивает дно, усыпанное камнями, среди которых минералы и самоцветы, кораллы и жемчужные раковины. И воды ее полны жизни: туда-сюда снуют рыбы и разные подводные твари, которые обычно обитают не только в реках. Там вообще водоемов полно. Холодные ручьи в горах, водопады и озера. Все они очень чистые и холодные. И все каких-то необыкновенных цветов, каждый водоем – своего, потому что в каждом собственная жизнь…
Ян замолкает на какое-то время, глядя куда-то вверх, а потом говорит:
– Там так красиво, что я хожу и плачу. От красоты.
– Есть от чего…
– А еще там скалы. Когда я зол, я цепляюсь за уступы и лезу вверх, иногда несколько дней подряд… Пока злость не уйдет.
– И злость уходит?
– Завшэ29. Там особого рода воздух. Такой, что, когда появляется человек, несущий в себе злобу и гордыню, сам собой образуется воздушный поток, мощный ветер, вырывающий из рук человека зло и скидывающий это зло вниз, со скал. Поэтому внизу, у их подножия, растут колючие кустарники и ядовитые растения, и спускаться туда небезопасно. Это вообще возможно только в одном случае – если ты хочешь спасти чью-то жизнь.
Ян целует Аню в макушку, потом захватывает ее волосы в горсть и медленно рассыпает.
– А если появляется человек, не желающий расставаться со своей злобой и гордыней, тогда ветры не могут вырвать их из рук. Человек так крепко держится за привычные чувства, что предпочитает упасть самому, но не отдать то, к чему так привык.
– И разбивается?..
– Овшэм30. И питает собой ядовитые растения.
– Жестоко…
– Там много своих жестоких законов. И людей, в общем-то, довольно много. Каждый занят своим делом, каждый точно знает, чем он должен заниматься именно сейчас. Всегда знает. Люди почти не пересекаются, только ради конкретного дела. И все дела там вершатся в абсолютной тишине.
Ян помолчал. Аня укрыла ему плечи одеялом и стала водить руками по его груди.
– Ты хочешь запомнить меня на ощупь? – спросил он с улыбкой.
– Нет. Просто любуюсь.
Ян поднял Анино лицо за подбородок, делая его на одном уровне со своим, внимательно посмотрел на нее, а потом лег, привлекая к себе.
– Моя главная беда – в том, что я вру. В каганате Тишина я честен и прям, як стшала31. Чистый и моцны32. Там все всегда молчат, потому и соврать невозможно. А кто скажет слово – умрет страшной смертью.
В квартире было очень тихо, только где-то на кухне тикали часы.
– А еще там нет женщин. Поэтому всегда все просто и понятно.
Аня слегка приподнялась и сказала, глядя Яну в глаза:
– Прости. Но теперь есть.
– Мамочки, какой у вас красивый кот!
Маша протянула руки к Пуху, но он немедленно спрыгнул с кухонного диванчика и убежал.
Аня с Владом не так давно переехали в новую квартиру, двухкомнатную, и надеялись в скором времени сделать ремонт. У девочек теперь была отдельная комната, а у них – спальня. Кухня наконец-то стала просто кухней, и диван, который стоял в ней, был именно кухонным. Маленький, обтянутый зеленым дерматином, он вмещал только двоих. Причем взрослым было на нем довольно тесно, только дети могли разместиться свободно – если там не было Пуха, который любил это место и разваливался на все сиденье.
Пух был огромным и очень пушистым. Всего за пару лет он вырос из крошечного голубоватого котенка, подобранного на улице, в кипучую серую массу весом в восемь килограммов. В каждом госте он вызывал подобострастное восхищение, и каждого предупреждали:
– Это Пух, и лучше его не трогать, он не ручной.
А гости такие:
– Ах, Пух!
Поэтому Аня иногда в шутку звала его Ахпухом, порой спонтанно сокращая до Апуха.
– Он совсем не ручной, – развела руками Аня.
– Ха, это его не портит, – констатировала Маша.
– Кися!
– Ида, не трогай кисю. Картошку будешь?
Аня раскладывала еду по тарелкам.
– Снял твой Петр шаблон?
– Да, а теперь предлагает отметить. Вот и познакомитесь.
– Ну, отмечать я никогда не против, ты же знаешь, – улыбнулась Маша.
– Тогда приходи в мастерскую завтра вечером. Влад, сможешь завтра с Идой посидеть?
Влад приподнял одно ухо наушников.
– Чего?..
– У нас завтра корпоратив. Посидишь с Идой вечером пару часов?
– Ага.
– Пасиб! – И Аня послала мужу воздушный поцелуй.
Когда Аня была беременна Идой, перед родами никак не удавалось заснуть. Живот был таким огромным, что никак не получалось устроиться поудобнее, несмотря на кучу подушек вокруг.
Влад ложился очень поздно, а потом долго спал, иногда до трех часов дня. Аня старалась не обращать на это внимания, ей просто хотелось тепла и покоя. Решение не делать аборт было идентично решению остаться с мужем – хотя они еще и не были расписаны. И раз уж она решила все ему простить, то и пожениться по-настоящему тоже было нужно. Да и Влад убедил ее, что любит, что все наладится и надо попробовать еще раз, сначала. Правда, пока ничего не менялось, и по вечерам Аня бродила мимо Влада ноющей тенью.
– Посиди со мной… Посиди со мной…
Он вставал из-за компьютера и садился рядом на кровать, чтобы совершить ритуал: погладить Аню по животу, приложить ухо, поцеловать ее в лоб, сказать: «Ну, все?» – и вернуться за компьютер.
Когда Влад наконец ложился лицом к стене, Аня обнимала его со спины, насколько позволял живот. Ей приходилось почти согнуться пополам, чтобы уткнуться носом в его макушку. Он спал, и она не хотела его будить: спящий Влад казался мужественным, красивым и любящим, поэтому Аня старалась дышать как можно медленнее и тише. Из-за этого дыхание сбивалось и становилось прерывистым, получалось только громче, и Аня тяжело, неуклюже переворачивалась, досадуя на себя. И тогда просто прижималась к нему поясницей, и спине становилось тепло, хорошо, хорошо становилось и Ане, и она наконец засыпала.
По ее животу змеились синеватые растяжки, страшно зудя. По центру уродливым наростом громоздился купол коричневого от пигментации пупка. Хорошо, что свадьба будет только после родов, ведь Аня хотела быть красивой невестой.
– Маш, да чего ты так нервничаешь? Он вообще всегда опаздывает.
Аня расставляла на стеклянном столе закуски. Маша красила губы.
– Так нормально?
– Еще бы не нормально, ты же час их красила! О, вот он звонит.
Маша была отчего-то непривычно розовой.
– Блин, да гормоны у тебя, что ли, взыграли? Или ты выпила уже?
– Чуть-чуть.
Дверь открылась, на пороге возник Петр. Он был в белой рубашке и узких джинсах, и Аня сразу увидела, как Маша окончательно уплывает и машет на прощание ручкой.
– Я вина принес.
– Это ты молодец, – похвалила его Аня и, спохватившись, сказала:
– Это Маша, моя боевая подруга. Маша, это Петр.
– Очень приятно, – улыбнулась Маша.
– Очень взаимно, – поцеловал ей руку Петр.
– Кхм, – сказала Аня. – Предлагаю выпить за успех нашего предприятия!
Они соединили бокалы и выпили.
– Кстати, – разливая по второй, спросила Аня, – там шаблоны не готовы еще? Ты говорил, что быстро сделаешь.
– Да у меня сейчас на основной работе завал небольшой. Как только разгребу, сразу сделаю. Там делов-то на пару часов.
– Так может, просто взять и сделать?
– Да не кипишуй ты, все успеем. У нас целый месяц.
– У нас месяц на все про все. А нужно еще стекло заказывать, это долго, потом витражи мне делать, потом…
– Ладно-ладно, – перебил ее Петр. – Завтра же сделаю. Третий тост – за любовь!
Аня включила музыку. Они выпили еще, а потом Маша с Петром стали танцевать. Аня сидела, подливая себе вино, и подпевала Элвису Пресли.
– Лав ми тендер.
Петр наклонил Машу, она изящно выгнулась назад, при этом у нее задралась кофточка.
– Лав ми свит.
Петр поцеловал Машу в живот, и она расхохоталась.
– Невер лет ми гоу, – речитативом произнесла Аня и молча вышла из мастерской.
Открыв дверь своим ключом, Аня сразу поняла, что дома тоже весело. Из кухни доносились голоса.
– Ой, привет…
– Привет, Анька!
Дима встал и с жаром обнял ее.
– Ты когда приехал?
Дима был старым другом семьи. Он жил в Перми, и когда-то они с Владом ездили к нему на свадьбу и тоже выступали – как через год будут выступать на свадьбе Таи.
– Да пару часов назад. Ну, как у тебя дела?
– Хорошо все, – улыбнулась Аня. – А у тебя?
– Отлично! Завтра концерт у меня тут. Можно твою гитару взять?
Дима периодически просил у Ани инструмент, когда возникали сложности с авиакомпаниями. Все равно ни Аня, ни Влад давно не играли. Совсем.
– Конечно, бери. Сейчас поиграешь? – Но тут же сообразила, оглядев стол: – Ой, тебя Влад не накормил, что ли? Сейчас, подожди.
Она открыла холодильник.
– Правда, тут толком ничего нет… Суп будешь? Гречка еще есть…
– Буду! – Дима широко улыбнулся. – Все буду! Влад, ты чего, налей давай Анютке.
– Только немного. Мне завтра вставать рано, – сказала Аня.
– Конечно, немного, ты чего!
Аня налила суп. Ставя его обратно в холодильник, она заметила стоящую на дверце большую бутылку водки. На столе стояла такая же, опустошенная на треть.
– А чего ты не предупредил?
– Я Владу писал. Он тебе не говорил, что ли?
– Нет.
Аня налила себе сок и выразительно посмотрела на Влада. Он развел руками и сказал:
– Забыл.
– Я же просила тебя…
Влад пожал плечами. Аня вздохнула и протянула руку, соединяя свою стопку с другими.
Ида сидела тут же за маленьким столиком и рисовала красками. Лиля в комнате делала уроки. Аня смотрела, как красная линия в Идином рисунке соединяется с голубой и перерастает в фиолетовую.
– Какая ты молодец. Рисуй, детка, рисуй.
Завтра она должна будет встать в семь и отвести Лилю в школу, а Иду в сад. Хотя ей еще не было трех лет, но в сад она уже год как ходила – пока в частный.
– За Пермь! Сто лет там не был! Как она, родная? – Влад с жаром разливал водку по стопкам.
– Да че ей сделается? Стоит, мерзнет.
Они соединили стопки.
Фиолетовая линия начала выпускать из себя розовые ростки, окруженные синими точками.
– Давай воду поменяю.
У Ани уже шумело в голове. Много пить она не будет, иначе завтра не сможет встать, а завтра работать в цеху. Аня поставила пластмассовый стаканчик для воды на стол.
– Дорисовывай – и пойдем спать. Времени много.
– Не хочу…
– Надо. Ты кушала?
– Нет.
– Суп будешь?
– Нет.
– Гречку?
– Нет.
Аня вздохнула и крикнула:
– Лиля, ты ужинала?
– Нет! – донеслось из комнаты.
– Суп будешь?
– Нет!
– Гречку?
– Нет!
– Анька, ты чего, давай стопку уже.
Всем корпусом рухнув на стол, Аня закрыла лицо руками.
Кое-как накормив детей и уложив их по кроватям, она умылась и тоже легла. Отчаянно хотелось спать, но на кухне не прекращался праздник жизни, и заснуть она не могла. Промучившись с полчаса, она встала.
– Ребят, может, спать уже?..
– Ну ты чего, мы же только начали! Давай лучше с нами посиди.
– Влад. Ты же знаешь. – Она перевела глаза на Диму. – Я прошу вас.
Дима отличался способностью молниеносно пьянеть. Вот и сейчас он сидел, подперев щеку рукой, почти засыпая. Но спать при этом отнюдь не планировал.
– Влад, он же сейчас упадет.
– Кто, Димка-то? Да он еще нас с тобой перестоит!
– Не сомневаюсь, – сказала Аня и потеребила Диму за воротник. – Дим, пойдем спать.
Дима промычал что-то нечленораздельное, потом посмотрел на нее мутными глазами, пьяно огляделся, снова посмотрел на Аню, морщась и изо всех сил пытаясь сфокусировать взгляд, а потом кивнул и попытался встать. Уронив табуретку и смахнув стопку рукавом, он смог подняться, потом неуверенно сделал несколько шагов, ударился о косяк, ввалился в комнату и рухнул на кровать.
– Не-е-ет… – простонала Аня. Это была их с Владом кровать. А Диме она уже постелила на полу.
Она вернулась в кухню.
– Влад, помоги Димку перетащить.
– Ща. – Влад уже сидел в наушниках, что-то смотрел и, видимо, вообще не слышал, что она говорит.
Аня рассердилась и вышла, вернулась в комнату и стала стаскивать Диму с кровати за ноги. Но он был слишком тяжелым. Она плюнула и снова попросила:
– Влад!
Он снял наушники.
– А?..
– Помоги мне!
Они вдвоем перенесли Диму на плед, уложенный на полу.
– Давай спать.
– Я еще не допил.
– Тебе обязательно допивать все?
– Конечно!
Аня выключила свет в спальне и легла, стараясь не слышать ни громкого храпа Димы, ни пьяного смеха Влада. Иногда ей удавалось – и она засыпала, но потом просыпалась снова.
В очередной раз проснувшись, она посмотрела на часы. Четыре тридцать. За окном светало. В коридоре горел свет. Аня встала и прошла на кухню.
Влад сидел у стола в наушниках, пританцовывая одной головой. Глаза у него были мутными и не выражающими ни одной эмоции.
– Пойдем, – тихо сказала она, снимая с него наушники.
– О, Анька! Давай выпьем.
– Куда тебе уже пить, пойдем спать!
Разозлившись окончательно, Аня взяла недопитую бутылку и хотела было вылить остатки в раковину, но Влад успел перехватить ее руку. Она удивилась такой прыти, не соответствующей его состоянию, а он прижал к себе бутылку и приник к ней головой, поглаживая горлышко и счастливо улыбаясь.
Аня попятилась.
Она идет по высокой траве в направлении Изумрудного озера – очень медленно, никуда не торопясь. Над ней висит огромное теплое солнце, и все бутоны в степи, раскрывшиеся или нет, повернули головки вверх, насколько это возможно. Аня тоже развернула лицо к небу. Она смотрит прямо на солнце, как будто ему в глаза, и ее глазам не больно, не страшно, не горячо. Зажмурившись от удовольствия, она садится тут же на землю и сплетает неожиданно длинные, доходящие до бедра волосы в слабую косу, закрепив концы травинкой. При этом она смотрит вдаль и видит, как недалеко пасется стадо лошадей разных мастей и несколько жеребят. Она машет рукой и оглушительно свистит, и одна из лошадей поворачивает голову и стрижет ушами. Потом срывается с места и несется к ней, подминая копытами цветы.
Эта лошадь какой-то необычной серебристой масти. Буквально – словно в сказке, ее тело отливает белым металлом. Впрочем, Аня знает, что это конь, а не лошадь. А вот копыта у него обыкновенные, какие и должны быть у коня. Он преклоняет перед ней одно колено, и она взбирается на его спину – легко, без какой-либо помощи, только цепляясь пальцами за гриву. А потом летит вперед, в сторону все тех же гор, только теперь очень, очень быстро, хотя по-прежнему совсем никуда не торопится. В глазах у Ани бездумная радость и совершенно детский восторг, в ушах свистит ветер, а руки обнимают теплую серебряную шею.
А горы впереди – синие-синие и настолько высокие, что верхушки подернуты облаками.
– Ида, снимай юбку и сандалии, вот комбинезон.
Аня складывает вещи на низенькую садовскую лавочку, на которой ковыряются с колготками и штанами еще несколько пятилеток.
– Мам, смотри, что я сегодня нарисовала!
Аня берет стопку рисунков, смотрит.
– Ух ты. Это Эльза?
– Да, только она сейчас горячая.
Аня разглядывает раскраску, на которой узнаваемый силуэт покрыт какими-то необыкновенными цветами и фантастическими узорами, напоминающими мексиканский орнамент.
Рядом стоит знакомая мамаша, зажав одной рукой сумочку и носки.
– Юра, почему все одеваются, а ты суешь в рот штаны?
Все дети смеются и повторяют на разные лады:
– Юра сует в рот штаны! Юра сует в рот штаны!
Мамаша пунцовеет, выхватывает штаны из рук Юры и сама начинает его одевать.
По дороге домой Ида сообщает доверительным тоном:
– А ты знаешь, что я влюбилась в Юру?
– Нет. А он в тебя тоже?
– Не знаю.
– Ну что ж.
– Но он все равно хороший, только дурак иногда.
Аня улыбается и поворачивает ключ в замке.
– Лиля, ты дома?
– Мама, ты знаешь, что сделала эта русичка?
Лиля с порога огорошивает подростковой яростью.
– Что?
– Она поставила мне двойку за дэ-зэ! А я его сдавала!
– Так, может, ты написала его на двойку?
– Нет!
– Хорошо, выясни завтра, в чем дело, я, если что, разберусь. Сольфеджио учишь?
– Учу, блин!
Лиля громко хлопает дверью в туалет. Щеколда не работает, поэтому Ида может спокойно туда вбежать. Из кухни Аня слышит звуки локальных военных действий. Она открывает ноутбук. Ида поужинала в саду, двенадцатилетняя Лиля поела сама, значит, можно пока поработать. Нужно срочно отрисовать эскиз для нового заказа.
– Мам, пришей мне пуговицу на юбку, у нас завтра концерт.
– Хорошо.
– Мам, наточи мне карандаши.
– Лиля, наточи Иде карандаши.
– Я учу сольфеджио.
Аня вздыхает и закрывает ноутбук. Берет у Иды карандашницу и точилку, начинает точить. Из пластиковой зеленой головы торчит обрубок карандаша и медленно тянется длинная красная стружка.
Она стояла в тесном помещении без окон, задумчиво перебирая куски пленок.
«Так, надо докупить бежевый… И зеленого много понадобится… Завтра поеду за материалами».
Аня нервничала – до срока сдачи заказа оставалась неделя, а Петр как сквозь землю провалился.
Бесплатный фрагмент закончился.