Конечно, очень легко рассуждать на тему сиротства и усыновления, если ты не вникаешь в эту систему, а просто живешь своей благополучной жизнью. Даже если раз в год делаешь спонсорский взнос на благотворительность, поддерживаешь детские дома, отсылая туда книжки, деньги, продукты, игрушки, – но считаешь, что этого достаточно, и не интересуешься подробностями. Ах, какое у нас государство плохое! Смотрите, что делает! Не дает детей усыновлять богатым иностранцам – немцам, американцам, французам. Ну и что, что ребенка заберут во французскую гей-семью, – подумаешь! Ему же там будет лучше, чем в детском доме в каком-нибудь, извините, Мухосранске!
Ну да, в принципе, можно и так рассуждать. Но мне кажется, сейчас таких людей становится все меньше. Это рассуждения на уровне одноклеточных. Примитивизм.
Дефицит правовых знаний всегда существовал, это хлеб адвоката. Есть и прямой умысел в том, что информация, находящаяся в открытом доступе, неполна. Ведь если рассказать все до конца, что же будут делать лоббисты? Грантоедам и лоббистам делать будет нечего.
В истории с иностранным усыновлением я столкнулся с огромным количеством всевозможных грантоедов и лоббистов, которые в какой-то момент стали моими оппонентами. Я-то за это денег не получаю – точнее, я, конечно, получаю зарплату. Но не иностранные гранты. А какой-нибудь грант Совета Европы на эту тему – огромные деньги. Так что парадокс в том, что чем хуже ситуация, чем она тяжелее, чем страшнее она преподносится, тем для некоторых людей лучше – больше шансов выбить для себя иностранные гранты. Это правда.
Тема детского несчастья все последние годы у нас очень сильно нагнеталась. Принято было говорить, что в России два миллиона беспризорных, брошенных детей. До того как начать работать в должности уполномоченного, я сам постоянно это слышал и думал, что все так и есть. Потом стал задумываться: откуда эти данные, каков их источник? А источник – съезд Верховного Совета в 1989 году, где Ролан Быков, возглавлявший тогда Международный фонд развития кино и телевидения для детей и юношества, выступил и сказал: в России два миллиона брошенных детей, вот итог перестройки.
Так и пошло – два миллиона да два миллиона. Цифра впечатляющая, а проверить ее не так-то просто. Действительно, какие шансы у Совета Европы посмотреть, как живут русские дети в детских домах, что там делается? Не очень большие, в общем-то. И было на самом деле плохо. Один мой товарищ в конце 1990-х годов стал вице-губернатором Ульяновской области.
Он рассказывал:
– Слушай, это кошмар. У меня в области порядка семидесяти пяти интернатов и детских домов. Все живут одними сутками. На сутки есть еда – и слава Богу.
Начали просить помощи у людей, моя жена собирала для детдомов какие-то игрушки, одежду – там и правда нищета царила запредельная. Все это действительно было. И действительно в тот момент пришли иностранцы, те же американцы, которые сказали: «Ну что, давайте мы будем забирать». И построили на сиротах и усыновлениях очень мощный бизнес. В этот бизнес были втянуты все – от воспитателей и директоров детских домов до юристов, судей, адвокатов и всяческих посредников. Схема была отработана до мелочей. И все зарабатывали. И всех это устраивало.
Со временем ситуация изменилась, и от спасения эти люди перешли просто к конкретной неприкрытой торговле. Плюс к тому в последнее время начала всплывать очень нехорошая информация – те же педофилы сколько брали детей! Огромное количество таких случаев, особенно в Америке. Мне каждое утро приходят документы из МИДа, из МВД. Вот недавнее письмо из МИДа: педофил осужден на сто тридцать пять лет тюрьмы за сексуальные действия в отношении мальчика из России, усыновленного в 1999 году в Чите. Мужчина дал признательные показания, всплыли еще какие-то эпизоды, американцы выясняют подробности. Сотни таких историй.
Люди неискушенные видят даже не верхнюю часть айсберга, а самую его макушечку, причем ту, которую им показывают намеренно, подсвечивая с нужной стороны: «Смотрите, какая замечательная Таня Кириллова, она же Джессика Лонг! Девочка родилась без ног, ее забрали в Америку и она стала паралимпийской чемпионкой! А что бы ее ждало дома, в Иркутске, где мама даже не захотела ее знать и никогда с ней не встречалась?»
Да. Гениальная история, подписываюсь под каждым словом. Девочке страшно повезло. Она сама большая умница. Но у нас в Сыктывкаре есть Маша Иовлева, точно такая же паралимпийская чемпионка! Маша с рождения живет в детском доме-интернате, она инвалид детства, тоже родилась без ног. И всего добилась, живя в детдоме. Это – русский характер!
И при всем том нам не рассказывают о супругах Шмитц, которые брали детей-инвалидов для того, чтобы издеваться над ними, или о семье Ди Мария, устроившей порнотеатр с участием девочек-инвалидов. В семье Шмитц было одиннадцать усыновленных мальчиков-инвалидов, в семье Ди Мария – двадцать одна девочка-инвалид. То есть мы здесь имеем дело с садистами, которые целенаправленно брали таких детей. И как теперь сопоставить судьбу Тани-Джессики, которой повезло, и судьбы этих тридцати двух детей-инвалидов, которым так страшно, чудовищно не повезло? Которые сейчас лечатся в различных психиатрических клиниках, над которыми издевались, которых живьем закапывали в могилу, прижигали раскаленным железом, топили в бассейне и потом вытаскивали, устраивали порносъемки… И я тут ничего не придумал – об этом говорят сухие американские полицейские документы. Все это дела, которые расследовали американские следователи, – они-то и показали нам материалы. В конце этой книги помещена информация о случаях жестокого обращения с приемными российскими детьми в США, в том числе о тех, которые привели к смерти малышей. Я очень советую не пролистывать эти страницы. Читать то, что там написано, тяжело, но надо. Заставляет задуматься.
Если бы сначала людям рассказали правду, а потом принимали «закон Димы Яковлева», реакция в обществе была бы совершенно другая. Негатива столько, что он с лихвой перевешивает те 5–6 % детей-инвалидов, которых брали американцы. Да-да, я не ошибся – 5–6 %, не больше. При этом 92 % детей были в возрасте от нуля до шести лет – такие малыши всегда самые востребованные. Санкт-Петербург в этом смысле отличился: там был дом ребенка, который 98 % детей отдал в Америку. Спрашивается – как же так? Мы же должны были в первую очередь отдавать детей с болезнями, с диагнозами… Ну а какие проблемы? Рисовали эти диагнозы, и вся недолга. В детдомах все с диагнозами. Вторичное диагностирование через полгода – и всё снимается, все инвалидности, все диагнозы. Для такой практики даже специальное название есть – гипердиагностика.
Об этом можно долго рассказывать. Правды большинство людей не знает.
Действительно, был период, когда иностранное усыновление было хоть как-то оправданно. В 1990-е годы никто не заботился о брошенных детях, никому не было до них никакого дела – ни общественности, ни самим родителям, ни государству, у которого даже денег не было. Но нельзя вечно жить одним днем! И ведь если подумать – за всю нашу полуторатысячелетнюю историю не было такого периода, чтобы мы добровольно отдавали, а тем более продавали своих детей. Детей у нас забирали, угоняли – татаро-монголы, турки, немцы. Брали у них кровь, ставили на них опыты, заставляли работать. Мой отец совсем мальчишкой провел четыре года в «семейном» концлагере под Франкфуртом – фактически в рабстве. Ему было девять лет, когда его угнали, он чудом выжил. Но чтобы мы сами кого-то отдавали? Наоборот – принимали у себя, как бы тяжело сами ни жили. Вспомните испанских детей в 1930-е годы.
В Америке, с которой я неплохо знаком и которую можно уважать за многие достижения, в детских домах находится примерно 100–120 тысяч детей. Об этом в России мало кто знает и практически никто не говорит. Но три года назад я специально потратил время, договорился о встрече в министерстве здравоохранения и социального обеспечения США (дословно их название переводится как «департамент здоровья и благополучия человека»), поехал туда и четыре часа беседовал с замминистра, буквально допрашивал его с пристрастием. Он очень многое мне тогда рассказал.
Количество детских домов там примерно такое же, как у нас. Они очень разные – есть в конкретном комьюнити, есть городские, есть в подчинении штата, есть федеральные. Вопрос: почему же американцы своих детей не забирают из детских домов? А дело в том, что их невозможно усыновить: закон так устроен, что родители не лишаются родительских прав. Они лишаются права опеки над ребенком, но родительские права сохраняются пожизненно. И ребенок имеет право, когда вырастет, узнать, кто его биологические родители. А биологические родители могут прийти к замещающим родителям, так называемым фостерным, и спросить: «А как вы воспитывали моего ребенка? Не причиняли ли вы ему вред?» Да еще и засудить. Прецеденты есть.
Система фостерного устройства в Америке весьма своеобразна. Каждые пятнадцать месяцев ребенка забирают из одной замещающей семьи и передают в другую. На эту тему снято несколько художественных фильмов. Один из сравнительно недавних называется «Как по маслу», главная героиня там – черненькая девочка лет двенадцати, которая любит вырезать скульптуры из сливочного масла и даже участвует в соревнованиях. Начинается фильм с того, что девочка – серьезная такая, с косичками, – сидит на стуле с чемоданчиком и рассказывает свою историю. Как пришла служба опеки, которая забрала ее у пьющей мамы, и передала в семью, потом в другую семью, потом в третью. И вот она сидит со своим чемоданчиком, а вокруг нее меняется обстановка. Вот представьте себе – каждые пятнадцать месяцев новый дом, новые люди, новое окружение. Если, например, ребенок попадает в детский дом в два-три года, к моменту совершеннолетия он может сменить полтора-два десятка фостерных семей.
Конечно, есть и счастливые истории. Когда я жил и учился в Америке, у моего старшего сына в классе из девятнадцати детей было семеро приемных, из них пять русских, все из разных мест. Те ребята, конечно, уже стали стопроцентными американцами и давно забыли русский язык. Благополучная дорогая школа, хорошие родители. Им повезло. Но спустя несколько лет я побывал на ранчо в Монтане, где воспитывалось шестьдесят три ребенка, которых просто сдали туда приемные родители. Они не отказывались от детей – в Америке, если ты отказываешься от усыновленного ребенка, ты должен платить алименты. Если ребенок инвалид – будешь платить пожизненно. Суммы серьезные – например, в Калифорнии алименты составляют половину дохода родителей. Чтобы этого не делать, выгоднее платить деньги таким ранчо. Заправляет ранчо сердобольная тетя, которая всех устраивает, дети живут коммуной, вместе моются, вместе едят, вместе работают, к ним приходит учитель – один на шестьдесят человек от пяти до семнадцати лет, – что-то им там рассказывает. А хозяйка получает за это ежемесячно три тысячи долларов. Раньше родители платили за содержание детей четыре тысячи, но после кризиса она снизила ставку. И большая часть этих детей – наши, русские, которых когда-то увезли американцы.
Есть и другая история. Сейчас в Россию массово поехали дети, которые выросли в Америке. У нас уже полтора десятка таких. Они достигли возраста восемнадцати или двадцати лет, и приемные родители им сказали:
– Мы с тобой тут намучились, вырастили тебя – ну и хватит. Перед тобой все дороги открыты, иди на все четыре стороны.
Так случилось, например, с девочкой Валей, которую забрали из псковского дома ребенка. Девочка выросла в Америке и стала никому не нужна. Приехала в Россию. Ей двадцать лет, а она бомж. У нее есть американские родители, она не сирота. Но ей негде жить. Пока она остановилась у троюродной сестры.
Похожая история произошла с мальчиком Иваном, приехавшим в Петрозаводск. Американский папа выдал ему его российский паспорт и билет в один конец, говорит: «Съезди на родину, сынок». Он съездил, захотел вернуться – а его обратно не пускают. Еще один мальчик, Артём из Чебоксар, вернулся сам. Три года назад он написал мне на сайте и оставил видеообращение. Рассказал, что находится в закрытом социальном приюте, куда его сдали практически сразу после усыновления, и что хочет вернуться в Россию. Два года мы совместно с консульством занимались решением этого вопроса, и наконец Артём смог вернуться в Чувашию. И таких детей достаточно много.
К сожалению, я сейчас все чаще и чаще получаю не особо хорошие вести о наших детях в Америке. И это грустно. Потому что иначе мы могли бы по-другому относиться к усыновлению американскими родителями. У нас же нет подобных претензий, например, к Франции, Германии, Италии. А в США двадцать один ребенок был убит приемными родителями, и это только доказанные, известные нам случаи. Причем американские правозащитники, с которыми мы плотно сотрудничаем, говорят, что таких случаев гораздо больше.
В феврале 2013 года много говорили о деле Максима Кузьмина. Меня тогда критиковали за то, что я якобы нашел его маму, Юлю. Никого я не искал – мама Юля в Псковской области нашлась сама, когда узнала из новостей, что один из двоих ее детей, которых усыновили американцы из Техаса, трагически погиб. Фактически это было убийство. Сами посудите: маленьких детей, двух и трех лет, оставляют на заднем дворе дома одних, без присмотра. Мать потом написала в объяснении шерифу, что у нее был, прошу прощения, приступ диареи, поэтому она бросила двоих детей во дворе и ушла в дом. Но я сам в Америке видел, как службы защиты детей поступают с родителями, оставляющими ребенка одного даже во дворе дома. Ты не имеешь права оставлять ребенка одного, пока ему не исполнилось четырнадцать, а до восьми лет нельзя оставлять даже просто без присмотра, постоянно нужно быть рядом. А тут двух– и трехлетка! По большому счету этих людей должны были лишить права опеки.
Но дело быстро приобрело политический характер, потому что 1 января вступил в действие «закон Димы Яковлева», а в конце месяца погиб Максим Кузьмин. Ребенка очень быстро похоронили в другом штате и не давали эксгумировать тело. У меня есть все документы следствия, в том числе карты патологоанатомического исследования, где на теле ребенка обозначены синяки, шрамы – их более тридцати. У мальчика зафиксирован разрыв селезенки – отчего он произошел?
По показаниям, которые дали родители, мать увидела в окно, что ребенок лежит на земле и не дышит. Она подбежала к нему, чтобы оказать первую помощь. Есть такой медицинский прием, который позволяет запустить дыхание и заставить сердце забиться, – для этого наносится сильный удар кулаком или коленом в живот. Но, простите, речь идет о трехлетнем ребенке!
Вообще надо сказать, что произошедшее вполне укладывается в американскую традицию – в том смысле, что большинство американцев живут по схеме. Вот они знают, что ударом в живот можно запустить сердце или заставить дышать, и они будут так делать – неважно, кто перед ними, взрослый пузатый мужчина или маленький ребенок. Могут и допомогаться до того, что забьют насмерть – неумышленно. Допускаю, что так оно и было.
Еще один штрих в картине случившегося: мать давала Максиму лекарства, которые прописывают взрослым людям от шизофрении. Причем у ребенка не было такого диагноза. Врач, прописавший таблетки, говорил:
– Ну да, я прописал этот препарат, но предупредил, что надо последить за реакцией организма, нельзя злоупотреблять лекарством.
А приемный отец утверждает, что мать пичкала мальчика сильнодействующими препаратами, пока, за три дня до гибели, он не начал терять сознание. Только тогда женщина перестала давать Максиму таблетки. Ребенка рвало несколько дней. А потом он погиб.
Надо отдать должное американским правоохранителям: до определенного момента они раскрывали мне фактически всю информацию – пока дело не перешло на уровень высокой политики между нашими странами и после чего стало понятно, что мы идем на разрыв. Я беседовал с прокурором округа Юрека в Монтане, где находится то самое ранчо, куда ссылали ненужных детей, в том числе русских. Он сел напротив меня и сказал:
– Вы меня только не фотографируйте и на видео не пишите, а на диктофон – пожалуйста.
И три часа рассказывал о том, какая у них коррупция и как они ловят так называемых чайлд-брокеров.
Кто такие чайлд-брокеры? Я сначала не понял. Оказалось, это люди, которые ездят из штата в штат между приемными семьями и договариваются о том, чтобы забрать ненужных, надоевших приемных детей. В основном иностранных. Собирают этих детей за небольшие деньги и направляют на ранчо, в клиники, в колонии, в психиатрические лечебницы, в другие семьи в других штатах, – без всякого суда, без всяких органов опеки и соцзащиты.
– Знаете, сколько я их ловил? – пожаловался прокурор Юреки. – И мы ничего не можем сделать.
– Почему?
– Коррупция.
– Но подождите, вы же прокурор! – удивился я. – И вы мне говорите про коррупцию?
– О, вы ничего не знаете! В этом бизнесе крутятся такие деньги…
Запись его исповеди у нас имеется.
В 2011 году я прочитал очень интересные исследование на эту тему, касавшееся усыновления детей из Китая. В Китае до недавних дней существовала политика «одна семья – один ребенок». И журналисты раскрыли целую цепочку, где цена росла от двадцати долларов, которые получали родители, отказавшиеся от ребенка, до 20 тысяч долларов, которые платила усыновляющая его американская семья. А у нас все еще дороже, потому что, в отличие от китайских, гватемальских или эфиопских детей, наши дети имеют европейскую внешность.
Система начала формироваться примерно в 1988–1989 году. Это чисто постперестроечная история. В тот момент – когда начали массово бросать детей, когда появилось огромное число сирот, когда перестали рожать, когда пустые детские сады передавались домам ребенка, – появились иностранцы. А вместе с ними и ушлые ребята – в 1988 году мы находим их первые следы, – которые стали за небольшие деньги помогать в усыновлении. Тогда не было никакого закона, никаких приказов министерства образования, ничего не было. Можно было просто приехать в страну, выбрать ребенка и забрать себе.
И вот эти ушлые ребята создали фирмочку, которая за полторы тысячи долларов помогала составить документы, пойти в опеку, в суд, в детдом, забрать ребенка и увезти. Со временем эта сумма выросла примерно в сто раз. И я весь этот путь отследил. Мне бы никогда не удалось это сделать, если бы не мои женщины, мои помощницы. Некоторые из них до того, как стать сотрудницами моего аппарата, работали в Генеральной прокуратуре еще во времена СССР. Они-то и рассказали мне, что Генпрокуратура СССР уже тогда пыталась поймать этих людей – понятно ведь, что фактически имела место торговля детьми. Посредники очень хорошо зарабатывали. Американцы напрямую им звонили, писали и приезжали, платя большие деньги. Ситуация независимого усыновления через таких людей – жучков, как мы их называем, – имеющих ходы в детские дома, суды, опеку и т. д., существовала до 2012 года. Половина детей, которых увозили в Америку, шла по пути этого независимого усыновления. Мои помощницы удивлялись: «Павел Алексеевич, вы только сейчас об этом узнали?»
Я уже говорил, что со временем все те люди, которые в 1980-х – 1990-х годах занимались посредническим бизнесом, потихонечку переползли во всякие официальные структуры. Конечно, одно дело самому брать деньги за усыновление детей, подвергая себя постоянному риску, – и совсем другое, когда ты, прекрасно зная всю схему, нанимаешь исполнителей, а сам становишься уже сотрудником контролирующего органа. Приведу простой пример: Дима Яковлев, мальчик, который задохнулся в машине и чьим именем был назван закон, был направлен на усыновление через американское агентство и псковскую опеку из того же самого дома ребенка, что и Максим Кузьмин, который погиб через четыре года после Димы. Причем занималась ими одна и та же сотрудница опеки. Тем самым она привлекла к себе интерес правоохранительных органов, Следственный комитет стал ее проверять и обнаружил, что до того, как устроиться в опеку, женщина работала в американском агентстве по усыновлению. То есть раньше она должна была в опеку ходить кланяться, а теперь сама стала там работать.
Дальше еще интереснее. Выяснилось, что бывшие сотрудники агентств со временем смогли пристроиться в том числе и в соответствующий департамент, который каждый год выдает лицензии иностранным агентствам на усыновление российских детей. А теперь скажите мне, что в этом нет коррупции! Я об этом так спокойно и смело рассказываю, потому что весь этот департамент разогнали и там сейчас работают совершенно другие люди. Прежние все разбежались.
Короче говоря, я увидел, что имею дело с мощной системой, созданной задолго до меня, которая практически неубиваема, которая работает как часы. Да, многим детям везло – они ехали в США и получали лечение. Я целиком и полностью за то, чтобы каждый ребенок нашел свою семью, чтобы каждый, кто нуждается в лечении, это лечение получил. Но я уже говорил и повторю еще раз: по объективным данным, из всех детей, вывезенных в Америку, в лечении нуждались максимум 6 % – дети с ограниченными возможностями, с инвалидностью. Все остальные – абсолютно здоровые малыши преимущественно в возрасте от ноля до шести лет.
Могу сказать по собственному опыту. Когда я вернулся из Америки после полутора лет обучения, у меня там остались друзья, в том числе адвокаты. И эти адвокаты вдруг стали писать: «Павел, у нас есть друзья, которые хотели бы усыновить российского ребенка, но им нужен здоровый малыш в возрасте от трех до шести месяцев». Я лично получил три таких обращения – при том что занимался исключительно адвокатурой и в 2002 году вообще не представлял себе, что такое сиротство в России и как это все устроено. Я им не помогал, да и не мог. Но знаю, что эти люди потом действительно приезжали и забирали детей: шестимесячного, пятимесячного и девятимесячного. Не в курсе, правда, сколько и кому они платили. Но на эту тему много расследований проводили наши журналисты – те из них, кто честен и объективен, рассказали правду.
После принятия «закона Димы Яковлева» американцы нам начали предъявлять претензии. Это произошло во время нашей встречи в Госдепе США в Вашингтоне в июне 2013 года.
– Вы тут напринимали таких античеловечных законов, отменяйте!
Я спрашиваю:
– Почему?
– А потому что у нас американские родители двадцать лет брали русских детей, а сейчас вы запретили. Они имеют право на ребенка!
– Знаете, я искренне признателен тем, кто брал наших детей с чистым сердцем. Но задумайтесь об одной простой вещи. Вот вы, американцы, гордитесь своей страной, гордитесь своей культурой. Вы же не отдаете своих детей никому. Объясните, почему мы должны отдавать?
И знаете, что еще очень настораживает? Странная беспечность новых родителей и странная мягкосердечность суда. Все помнят трагическое происшествие с Димой Яковлевым, ставшее тем поводом, который взорвал общественное мнение: ребенок задыхался в машине полдня. За это время Майлс Харрисон, его приемный отец, сходил пообедал с друзьями, дважды позвонил домой жене, сходил сдал в прачечную белье и только потом вспомнил, что у него в машине остался полуторагодовалый мальчик. То есть даже когда он звонил жене домой, они не говорили про ребенка. И американский прокурор, женщина, плакала, рассказывая нам о том, как погиб Дима Яковлев.
Да, это, можно сказать, трагическая случайность. Но отец несет ответственность. А его оправдали. Как оправдали приемного отца Илюши Каргынцева, Брайана Дикстру. Мальчику был годик с небольшим, когда Брайан его усыновил, он был очень слабенький, не умел ходить. Прожил в новом доме около четырех месяцев, а потом погиб. Первое, что сказал Брайан Дикстра, позвонив в службу 911, было:
– Я ударил своего ребенка, он упал и не дышит.
Медики зафиксировали на теле Илюши множество следов побоев. А Дикстра придумал версию, что мальчик шел по лестнице, поскользнулся и упал. И суд легко поверил.
Кстати, я пытался понять – что же это такое, почему так происходит, что дети гибнут, можно сказать, из-за преступной халатности родителей? Оказывается, в Америке это очень распространенная вещь. Только в 2013 году двадцать шесть детей в возрасте от нуля до двух лет погибли, задохнувшись в автомобилях. Потому что их сажают в кресло, пристегивают и забывают. И среди них есть и родные дети, отнюдь не только приемные. В США с 1998 года погибли, задохнувшись в автомобиле родителей, 637 детей.
Россияне, незнакомые с американской ментальностью, часто не понимают, почему на забытого в машине ребенка не обратили внимание прохожие. Все дело в том, что идущие по улице люди просто не смотрят на чужие машины. Это их не касается, это privacy. Россиянин нет-нет да и взглянет, американец даже головы не повернет. Автомобиль – это личное пространство, нельзя заглядывать в чужую машину. Если вдруг услышат, что ребенок громко кричит, вызовут полицию. Нет – пройдут мимо. Точно так же нельзя заглядывать в окно дома – хотя, если увидят, что сосед на своем участке делает что-то нехорошее, тоже позвонят полицейским.
Весьма специфическая модель поведения, сложно нами воспринимаемая и объяснимая. Как человек, который жил в Америке, я с этим сталкивался лично и мне тоже было непонятно – почему так можно, а вот так нельзя. Это четко отработанная из поколения в поколение схема, которой все следуют. Американцы вообще граждане очень законопослушные и живущие, как я уже сказал, по алгоритму. Как следствие, в обществе прочно закрепляются всевозможные стереотипы; массово перенимаются различные практики, которые даже не всегда полезны; моментально подхватывается практически любая мода.
Эти особенности менталитета сыграли свою роль даже в истории с усыновленными детьми. Вы знаете, например, что треть всех иностранных детей, которые приезжали в Америку за все время, не уживались в приемных семьях? При том что родители платили огромные деньги, при том что они хотели детей – или думали, что хотели, – дети там не уживались. Я изучил гору материалов на эту тему, особенно когда мы заинтересовались ранчо в Монтане. Мы тогда подняли досье детей за восемь лет, с 2004 по 2011 год включительно.
Вот, например, шестилетний ребенок из Воронежа – три месяца прожил в семье, а потом американские родители сдали его на ранчо. В бумагах есть заявление «мамы»: «Мальчик неуправляем. Очевидно, что он страдает синдромом отсутствия привязанности. – Американцы любят ссылаться на два «синдрома», которые они себе придумали: синдром отсутствия привязанности и синдром пьяного зачатия. – Очевидно, что и синдром пьяного зачатия присутствует. Очевидно, что нас обманули при усыновлении, он не такой здоровый психически, и, конечно же, когда мы увидели, что в один прекрасный день он взял на кухне столовый нож, мы решили, что он хочет зарезать всю семью». Это на полном серьезе пишет взрослый человек в здравом уме. «Поэтому мы хотим его отдать на ранчо, чтобы он там пожил, подключить специалистов, психологов, психиатров». Сдали. И малыш несколько лет живет на ранчо.
Осенью 2013 года журналисты агентства «Рейтер» вскрыли историю с интернет-биржей, на которой детей просто выставляли по объявлению, как подержанные машины или ненужных домашних животных. И их забирали другие семьи – без всякой опеки, без суда. Примерно как через чайлд-брокеров, только на бирже родители списывались вообще напрямую. В интервью бывшие приемные родители без зазрения совести комментировали свои действия так:
– Ну это же как старый автомобиль продать. Что поделать, не прижился у нас ребенок, не смогли, не справились. Куда его девать? Пойти в опеку – там вопросами замучают. Мы выставили объявление, нашлись люди из другого штата, они приехали и забрали ребенка.
Куда забрали, зачем забрали, с какими последствиями – какая разница? Никто не спрашивал. Никого это не интересовало.
Точно известно – даже в том журналистском исследовании-расследовании «Рейтер» это было указано, – что несколько детей попали к педофилам, которые таким образом воспользовались ситуацией. В самом деле, какая удача – ненужный ребенок! Сегодня извращенцы в Америке – бич номер один. Это правда. Об этом мне говорили и сотрудники ФБР, с которыми я встречался в США, и сотрудники специализированного Национального центра поиска пропавших и эксплуатируемых детей в Александрии, и прокуроры. В США огромное количество педофилов. Вплоть до начальника управления федеральных маршалов США, который растлевал детей в других штатах, совращал их, потом приезжал и занимался с ними всякими мерзостями. Его арест Центр считает одной из самых больших своих заслуг. Извращенец долго от них бегал, и все-таки они его поймали, потом гордо показывали мне фотографию на стенке, где он снят в наручниках. У них вообще все стены завешаны тысячами фотографий пойманных педофилов. Причем, в отличие от России, среди них есть и женщины. У нас женщин-педофилов, можно сказать, нет, а в США это самостоятельная проблема. Скажем, в уже упоминавшихся семьях Ди Мария и Шмитц жены измывались над детьми наравне с мужьями.
Короче говоря, я начал призывать людей задуматься, к чему мы идем. Ну хорошо, допустим, не приняли бы мы закон о запрете иностранного усыновления. И что нас ждало бы? Как вы думаете, кто первым мне позвонил в апреле 2010 года, когда в Москву прилетел Артем Савельев, «мальчик-чемоданчик», которого приемная американская мамаша посадила в самолет и отправила одного в Россию с запиской, сказав, что он едет на экскурсию? Конечно, те люди, которые и выдавали лицензии этим агентствам по усыновлению.
– Ну что вы раздуваете скандал, Павел Алексеевич! Давайте не поднимать шум. Такое уже было у нас, мы все исправим, все нормально.
Я говорю:
– Как это так? Ребенка вышвырнули, как котенка ненужного! Это уже ЧП!
– Ой, ну что вы, мы найдем ему других, все будет хорошо.
И что они потом творили?! Причем их ни капли не смутило то, что я уже сам начал заниматься делом мальчика. Они выждали момент, когда я уехал в командировку, а руководитель московской опеки ушла в отпуск на две недели, забрали этого несчастного Артемку Савельева из Москвы и отправили в Партизанск, под Владивосток, в тот детский дом, откуда его и усыновили в США в 2009 году. Я по возвращении, как обычно, поинтересовался, где Артем. А мне говорят:
Бесплатный фрагмент закончился.