Я стала работать еще больше. Если я писала диктант, то обязательно каллиграфическим почерком, если я готовилась к алгебре, то мой ответ у доски носил маниакальное тяготения к блестящим выступлениям Нобелевских лауреатов. Мне нравилось, когда в начале первого ночи мама отнимала учебники и заставляла лечь спать. В этот была сладость и горечь одновременно. Утром я шла в школу с синяками под глазами, но это не мешало мне чувствовать себя замечательно, ибо я знала, что моя подруга придет в школу с таким же уставшим видом, как и я, и это нисколько не повредит процессу освоения новых знаний. Тогда мне казалось, что потенциалы моего мозга безграничны, и чем больше заниматься я буду, тем больше тайных уголков в своей голове смогу отыскать. О, как же сильно я ошибалась! Есть вещи, которых разум никогда не может простить.
Восьмой класс я окончила с одной «четверкой» по трудам. Неумение шить ночнушки не прошло для меня даром. Все лето мне пришлось ходить следом за пожилой учительницей, чтобы та помогла исправить эту оценку. Я ее повсюду преследовала: в опустевшей школе, на улице и в магазине. Она, не выдержав напора, пошла мне навстречу и сказала, что весь девятый класс я буду посещать ее дополнительные занятия.
Перейдя в девятый, я со страхом ждала двенадцати часов дня вторника и пятницы. Я приходила на занятие, вытаскивала из пакета брюки и блузки, пошитые дома мамой, показывала своей наставнице, та рассматривала вещи и со вздохом говорила:
– Маме – «пять», тебе – «четверка»!
– Ну, как так?! – возмущалась я. – Да поймите вы, наконец, не получится из меня рукодельницы!
Но учительница была непоколебима. Полгода я ходила к ней, и когда мне нечего было достать из своего пакета, я выкладывала на стол конфеты и колбасу. Учительница протестовала и гнала меня из класса. Я настолько ей досаждала своими подарками, что она, наконец, исправила несчастную «четверку» на «пять» и попросила больше на глаза со своими пакетами не показываться. Я с радостью согласилась и с тех пор забыла о шитье на всю свою жизнь, как о самом страшном зле.
Весь девятый класс мы были с Аней очень близки, Даша несколько раз делала попытки заново начать дружбу со мной, но я уже научилась жить без нее, она мне больше не была нужна. После музыкальной школы, Аня забегала ко мне. Я убирала в квартире, ожидая ее. В своем занятии я пыталась подрожать Аниному усердию, с которым она обычно быстро и ловко наводила порядок у себя дома. Иногда, если я вовремя не управлялась, и Аня становилась свидетелем моих трудовых будней, она хваталась за веник или тряпку, чтобы помочь мне. Уговоры посидеть с журналом в руках на нее не действовали. Поэтому я изо всех сил пыталась покончить с домашними делами до ее прихода. Когда Аня поднималась на мой третий этаж, я уже стояла собранная у двери, слушая ее стремительные частые шаги. Мы шли к ней домой. Аня привычно заваривала бергамотовый чай, несла на блюдечке круассаны, которые я запрещала себе есть. «Половиночку», – думала я и отправляла маленький кусочек круассана в рот. «Ну, ладно, еще немножечко!» – и не замечала, как съедала один круассан, за ним второй и третий. Вместе с этими злосчастными круассанами медленно в мой желудок вползало чувство вины. О, как же я его ненавидела! Аня смотрела на меня своими небесными глазами и не понимала, что именно со мной в эту секунду происходит. А я словно погружалась вглубь себя и считала, сколько за день съела продуктов: хлеб с маслом – утром, салат из моркови и кусок черного хлеба – в школьной столовой, белый батон – после школы и теперь круассаны. Углеводы встраивались в меня, я чувствовала это, слышала, как трещит от натяжения моя кожа, она вот-вот лопнет! Какой ужас, что я натворила?! Я без разрешения неслась в комнату Аниных родителей и вставала на весы – 58. Минус три кг за год, это капля в море! Так я навсегда останусь толстой, пусть отличницей, с которой все хотят дружить, но толстой!
Пока Аня нажимала клавиши синтезатора, сочиняя очередную мелодию к моим стихам, я все считала и считала в уме количество еды. Потом я вспоминала, что еще выпила бергамотовый чай с тремя ложками сахара, и волна жара моментально обдавала меня, от чего лицо становилось пурпурным.
В один из дней в школе случился неприятный инцидент, который как рентген обнаружил Анину болезнь и показал личины наших одноклассников. До этого дня я думала, что в том, чтобы хорошо учиться, нет ничего дурного, но после я поняла, что Аня тяжело и заразно больна, и я теперь вместе с нею. Вредная учительница математики, которая была благосклонна лишь к одной из своих учениц – Анне, задала на дом сложную задачу, в надежде отыскать среди нас математических гениев. Она изначально понимала, что в классе таких нет, и выдающимися учеными в области точных наук никто из нас не станет, но все же попытку на изобличение острого ума, способного на сложные вычислительные функции, учительница сделала.
– Эта задача дана вам для проверки знаний! Если не решите – ничего страшного, в школьную программу задача все равно не входит! – сказала она.
Класс облегченно вздохнул, но только не Аня. Ее глаза тревожно блестели, она заерзала на стуле и выровняла осанку.
– А если кто-то решит? – зачем-то спросила худощавая Оксана, которая по математике перебивалась с «двойки» на «тройку».
– Уж сильно я сомневаюсь в этом, особенно, что такое сможете сделать вы, Оксана. Но если все же кто-то и решит, я низко преклонюсь перед этим человеком.
Весь класс хотел увидеть, как Александра Павловна перед кем-то преклонится, когда она даже с директором школы разговаривала так, если бы он был рядовым дворником. Но надежды увидеть это зрелище никто не имел, задача была настолько сложна, что даже попыток к ее решению класс не делал.
Вечером на мой домашний телефон раздался звонок. Восторженная Аня быстро говорила в трубку, глотая слова. Я не сразу поняла, что случилось, и почему рассудительная Аня так беспокоится. Когда она пришла в себя, то, наконец, смогла мне объяснить, что ей удалось решить задачу. Это счастье Аня хотела разделить со мной и настоятельно просила меня взять листок и ручку, чтобы я тоже смогла постичь простоту и великолепие решения сложных вещей. Я вернулась к телефонной трубке с записной книжкой, и Аня пустилась в долгое объяснение правил и путей к поиску ответов. Я ровным счетом ничего не понимала в том, что говорила мне Аня, но старательно выводила цифры, словно это была не математическая задача, а цель всей моей жизни, которую Аня для себя уже постигла и теперь пытается рассказать мне. Когда я вернула трубку на свое место, меня охватил жар, задача была недоступна мне, но ответ к ней я получила. Всю ночь я провела, переписывая задачу на чистовик и заучивая наизусть решение.
На следующий день математика у нас была последним уроком. Аня изводила себя нетерпением, ожидая своего звездного часа. Александра Павловна вошла в класс в привычном своем состоянии, которое называлось «не в духе». Она с презрением окинула нас взглядом и ехидно с кривой улыбкой на лице спросила:
– Ну, думаю, задачу спрашивать у вас не стоит, вы, конечно же, не решили ее?! Приступим к изучению нового материала!
Аня подняла руку.
– Что, Анна, вы хотели? – удивилась учительница.
– Я решила задачу!
– Не может такого быть! – рассердилась учительница. – Вы ошибаетесь, даже я, математик со стажем, провела над ней целую неделю.
– Но я, правда, решила, – робко парировала Аня.
Тогда к доске! – потеряв последнее самообладание, крикнула Александра Павловна.
Аня вышла к доске и начала уверенно решать задачу. Весь класс видел, как учительница занервничала – Аня отнимала ее авторитет. Александра Павловна не могла снести такой наглости и повела себя непристойно. Она одергивала Аню на каждом слове, придиралась к ней и в завершение назвала «грубой выскочкой». Я видела, как острые Анины коленки задрожали, губы стали белыми, а на глазах выступили слезы. Аня не могла позволить себе расплакаться перед классом и не могла стерпеть унижения.
– Кланяйтесь, Александра Павловна! Вы проиграли! – хохотнул со своей последней парты двоечник и задира Максим.
– Чего? Я не слышу! Что ты там сказал? «Двойка» – в четверти, нет, в году! – рассвирепела учительница.
– Да что я сделал? За что? Это же ваши слова!
– Вон из класса! Немедленно, щенок!
Максим покинул помещение. Весь класс сидел затаив дыхание, боясь даже пошевелиться.
– Садитесь, Анна – «три»! Вы слишком много мните о себе. Для начала учитесь уважать старших и не забывайте своего места. Вам еще много нужно учиться, прежде всего – изживать свою избалованность! Садитесь, не ожидала от Вас.
Аня обессилено села за парту, не вымолвив ни слова. Ей нужно было плакать, но она держалась, тем сильнее был пожар в ее груди. После уроков я шла с ней рядом. Она стала похожа на тряпичную куклу. Моя рука лежала на ее худом плече, но Аня не чувствовала меня, она сгорала в своей боли. Я видела, как дрожит ее тело, как искажено лицо. Какой ужас! Она сломалась. Учительница выбила словами из нее жизнь, как из ковра последние соринки. Впервые свита преданных поклонниц не окружала нас. Все смеялись над Аней, и никто не осудил учительницу. Я видела, как девочки побежали на перемене к Александре Павловне и утешали ее. Учительница вытирала платочком слезы и шептала:
– Нет, правда, девочки, вы же сами видели, как она меня довела! Анна была моей лучшей ученицей! Какие вы добрые девочки! Где журнал? Это не в моих правилах, но каждой из вас ставлю по «пятерке».
Вчерашние двоечницы ликовали, одной даже хватило наглости забежать нам с Аней наперед и высказать все, что она копила долгие годы: как все дружили с Аней ради ее авторитета, ума и возможности списывать. Анина корона упала. Больше никто не хотел сопровождать Аню в столовую, библиотеку и спортзал.
Весь следующий день я звонила Ане домой, она не пришла в школу, раньше такого никогда не случалось. Даже больная, с высокой температурой Аня посещала занятия. Я звонила и звонила, но никто не брал трубку. А вечером этого же дня к директору школы явилась разгневанная Анина мама, которая требовала серьезного разбирательства и наказания для математички. Она сказала, что у Ани случился нервный срыв, и дочка пыталась наложить на себя руки. Аню поместили в клинику, и это все вина учительницы. Александру Павловну уволили, и постарались скорее забыть неприятный инцидент, пообещав Анечке золотую медаль.
Пока Аня лежала в больнице, я приходила в школу и ежедневно слышала ликования наших одноклассников, которые с интересом обсуждали Анину беду. Никто ее не пожалел, все говорили лишь одно: «По заслугам! Так ей и надо!» Списывать было не у кого, и лживая свита Аниных рабов перекинулась на меня. Если в школе было столпотворение – значит, я следовала в столовую, туалет или библиотеку. Придя домой, я не могла от них отмыться, они мне были противны. Я понимала, что наступит день, и я буду на Анином месте: брошенная, оплеванная, униженная.
Девятый класс я окончила с отличием, на горизонте замаячила золотая медаль. Аня выписалась из больницы и нашла в себе силы никому не показывать своей слабости. Медленно к ней вернулась свита преданных слуг, жизнь потекла в привычном русле. Как только прозвенел последний звонок на школьной линейке, мы с Аней попрощались, получив свои грамоты за отличные знания. Наш класс расформировывали по профилям. Аня поступала в математический класс, в надежде отшлифовать свои вычислительные навыки и довести их до совершенства. Я – в филологический, полагая, что жизнь можно легко прожить и без интегралов, когда в кармане лежит маленький умный помощник – калькулятор.
На летних каникулах мои знания продолжили оттачиваться с каждым днем, я много читала, старалась узнавать больше. Порой мне казалась, что мозг взрывается и закипает, разрастается до гигантских размеров. И если внутренне я становилась лучше, то снаружи я все равно оставалась обычной упитанной школьницей. С этим мириться было никак нельзя. И начались нескончаемые поиски путей, как взаимосвязать духовное «Я – стремлюсь к идеалу» и физическое «Я – опять хочу есть».
Однажды мне в руки попала замечательная книга, настоящий шедевр, написанная Демисом Руссосом и его близкой подругой Вероник «Проблемы лишнего веса». Она переломила мои привычные представления о еде. Я и по сей день считаю ее настоящим бестселлером, своей настольной книгой. Вечерами я стала изучать принципы раздельного питания, подсчитывать калории и выписывать себе в тетрадь диетические блюда из сельдерея. Я завела пищевой дневник, в котором отмечала все, что съедала за день. Я взвешивалась каждый день натощак у соседской девочки и сверяла свой вес с таблицами в книге Демиса, откуда следовало, что моя фигура остается плотной – рост 164, вес 57.
Я прекрасно понимала, что вес, который незначительно снизился за полтора года – это всего лишь подарок обстоятельств, где вместо жирных котлет были учебники. Это не моя заслуга, а лишь ситуация, заставившая уйти сантиметры с талии и бедер. Поменяйся она – и ненавистные килограммы с такой же легкостью вернутся на свое привычное место. И как ни протестовала мама против начала моих диет, я с ней в корне не соглашалась. Она уверяла, что я сильно изменилась и похудела после смерти деда, но для меня этого было недостаточно. Я хотела кости, а не мышечную массу, я хотела кубики там, где должен быть нежный девичий живот, я хотела весить 52, а не 57. Я хотела, а значит, могла, ибо ничто не смело больше сдерживать меня на пути к совершенству.
И путь этот я начала с уборки своего письменного стола. Я выбрасывала оттуда все ненужное, так же, впоследствии, я стану сбрасывать свой ненавистный вес, не оглядываясь уже назад и не сожалея о потерянных шикарных волосах, мышцах и испаряющемся здоровье. Второе, что сделала я на пути к совершенству, взяла за правило содержать нашу с мамой квартиру в идеальном порядке. Пока она была на работе, я металась как сумасшедшая с тряпкой по всем комнатам, натирала до блеска полы, посуду и сантехнику и впервые в жизни ощутила прелесть стерильности. Потом необходимость этой самой стерильности медленно перебралась на мою одежду, затем на все предметы, которыми я пользовалась, а после и на меня саму. Я купалась в ванной по пять раз в день, не потому, что была грязной, или мне было жарко, таким образом, я старалась стать лучше. Если обычные люди соблюдают свою гигиену два раза в день, то я непременно сделаю это пять раз, вот уж такая специфическая особенность, которая не покидает меня и по сей день.
Все вещи я складывала в определенном порядке, уборку в квартире совершала по заранее спланированному графику, начала проявлять странную любовь к красивым канцтоварам, испытывая слабость перед пухлыми тетрадями лишь с идеально белыми листами, мягкими стерками и тонкими простыми карандашами. Карандаши я всегда выкладывала в строгой последовательности, один за другим, совершая при этом лишь мне известный ритуал. Я еще не знала, что сама себя загоняю в тиски, в которых мне придется жить всегда. Тяготение к совершенству уже больше никогда меня не оставляло. Признаюсь честно, это тяжкий, непосильный труд – ежедневно жить в условиях и требованиях, которые ты сам к себе предъявляешь. С каждым днем их становится все больше, следовательно, работу свою (не важно, какую именно, будь то работа по дому или в офисе) ты должен выполнить лучше, чем вчера. Для окружающих ты становишься настоящей находкой, а сам для себя – медленно умираешь, сгорая, как свеча, от непосильной ноши, которую сам на себя взвалил, и никто тебе в этом не виноват. Лишь ты один тому виной, но без этого уже никак, ибо в этом весь ты. Ты и твой перфекционизм. Так было раньше, так остается и сейчас.
И лишь приведя мир вокруг себя в идеальное состояние, я принялась за свое тело. Впереди было целое лето и новый класс из совершенно незнакомых мне людей. Я должна была подчинить ситуацию себе, чтобы первого сентября придти на занятия королевой.
Анорексия – особый стиль, образ жизни и мышления. Быть анорексиком – это то же самое, что быть спортсменом, писателем или художником. Ты живешь в обществе, и в то же время ты сам по себе, вне его. У тебя свой собственный мир, своя программа на день, свои подсчеты, планы и труды. И ты честно не понимаешь, как можно жить по-другому. Неужели было время, когда ты был привязан к стрелкам часов: 8 – завтрак, 13 – обед, 18 – ужин. Нет, это все не про тебя. Ты не зависишь от еды, она больше не нужна тебе, это полная свобода. Ты ешь лишь иногда, для того, чтобы жить. Все, что ты съедаешь, должно быть полезным, обезжиренным, эстетичным и растительным. Это даст легкость, не перегрузит твой вычищенный до блеска желудок и не родит в голове лишних мыслей о подсчете калорий. Ты духовное существо, сотканное из тончайшей материи, солнечной энергии и света. Ты не будешь никогда есть мясо, оно – убивает. Анорексия сделает тебя сентиментальным – постоянное чувство вины перед съеденным будет гложить тебя. Потом ты начнешь жалеть всех животных, будешь переживать из-за них и часто рыдать ночами, представляя жестокость, исходящую от человека во вселенских масштабах. Ты начнешь бороться за права дельфинов и китов, потому что тебя поистине беспокоит эта проблема. Как раньше ты не задумывался об этом? Постепенно твое трогательное отношение к природе перейдет на насекомых, и ты станешь мучиться дилеммой – кого тебе больше жалко муху или паука. А спустя еще какое-то время, ты будешь слезно просить прощения у салата, который готовишься сорвать, чтобы употребить в пищу. И даже, возможно, ты станешь заниматься самобичеванием, ибо почему твоя жизнь важнее жизни салата? Пройдет еще время, и ты перестанешь вообще испытывать чувство голода. Натощак – это твое естественное состояние. Более того, если ты поешь, то не сможешь даже думать. Это сложно! Все сыты, а ты – натощак. И вот оно! Твое новое кредо! А потом ты начнешь открывать в себе все новые и новые таланты. И будь уверен, ты поймешь, что можно питаться солнцем, не причиняя смерти и боли, не срывая и не беспокоя больше природу. Ты – иное, высшее существо, ты не как все, ты паришь над миром, тебе больше не нужны деньги. Поздравляю – ты освободился!
Какой тяжкий труд совершен на пути познания бытия и самой себя! Как сложно все и запутанно теперь в моем мире, и в тоже время свято, чисто и кристально. Весь этот храм из прозрачной кожи, тонких костей, голубых вен, имя которому – тело. Оно досталось мне слишком дорогой ценой, ценой собственной жизни. Я не могу допустить даже мысли, чтобы опорочить его, осквернить необдуманным помыслом, действием или поступком. Это есть святилище мое!
А ведь все начиналось банально просто – с огурца. Самого обычного соленого огурца, из-за которого моя болезнь, молчавшая с десяти лет, обличила себя и перешла в наступательную атаку. Был самый разгар летних каникул. Я поступила в десятый профильный филологический класс, выдержав тяжелейшие экзамены. Будущая перспектива изучения языков очень радовала меня. Но еще больше я восхищалась нашей новой классной руководительницей, преподавателем со стажем, успевшей написать десяток научных трудов и выпустить собственный сборник поэзии. Мой новый класс был сформирован из десяти учеников нашей школы, которых я знала, и тринадцати ребят из других школ города, пожелавших изучать языки и успешно справившихся с экзаменационными вопросами. Я, рассматривая вывешенные списки на школьном стенде, отметила, что в классе всего лишь семь парней, остальные девчонки, включая Дашину подругу Наташу. Даша поступила в математический класс, следуя по пятам Ани. Как глупая Наташа оказалась в моем углубленном классе – для меня оставалось загадкой. На экзамене ее не было, и сдать его со своими интеллектуальными способностями она никак не могла. Ребята в школьном коридоре говорили о том, что к директору приходил ее отец и очень просил за дочь, будущим которой он был обеспокоен. Умолял дать шанс, чтобы девочка не прозябала в базовом классе среди двоечников.
До начала занятий оставался месяц, который я твердо решила провести с пользой для дела, и полностью изменить себя. Больше мириться со своим телом я не хотела и поставила перед собой цель кардинальными мерами довести его до болезненной худобы. Тогда мне было совершенно безразлично, что здоровье может пошатнуться. Особенно на меня не действовали мамины уговоры о будущих детях, моих тридцати годах, в которых я стану инвалидом. Это казалось смешным, дети мне не были нужны, а между тридцатью годами и старостью стоял знак равенства. Я выбрала день, пожелала себе удачи и приказала не срываться. Я думала даже заклеить себе рот скотчем и отбить руки, если только потянусь к холодильнику за едой.
В этот день я решила голодать, примерно 24 часа. После чего планировала в пищу употреблять лишь йогурты, я предполагала, что таким образом смогу неплохо почистить организм и сбросить несколько килограммов для начала. Мне исполнилось 16, мой вес составлял 57 кг. Утром я проснулась в прекрасном расположении духа. Солнце заливало всю квартиру, пыльный каштан у распахнутого окна дотягивался своими ветками до легких занавесок. День только начинался, а мир по ту сторону моей квартиры уже изнывал от жары. Я потянулась и сделала несколько приседаний. Колени болели. Я осмотрела их на свету – мягкие, с синими венками. Они мне не нравились, как раньше я не замечала, что у меня такие пухлые, похожие на две лепешки, колени? «Ну, ничего! – подумала я. – Месяц истязаний и самодисциплины, и ничего не останется кроме костей!»
Два часа я убирала квартиру, и пока я это делала, все время думала о своей диете. Чем больше я о ней думала, тем больше мне хотелось есть. Мысль о еде с каждым часом становилась все навязчивее, я больше ни о чем не могла думать. Еда. Еда. Еда. Я смотрела на предметы интерьера, но везде видела лишь запрещенные продукты. О, как мне хотелось есть! Чтобы не думать об этом, я включила телевизор, там транслировали показ мод. Я на время отвлеклась, разглядывая истощенных девушек-моделей. Они вызывали во мне восхищение и отвращение одновременно. «Как можно довести себя до такого состояния? – думала я. – Неужели они могут дышать, двигаться, ходить в магазины, когда сквозь глубокие вырезы на одежде видны все органы?!» Одна из девушек, продефилировав, покидала подиум. Она была одета в короткие шорты, и растянутую майку. Я впилась глазами в ее худые ноги-ниточки. Ни грамма жира, кости и сухожилия. Никакого целлюлита. Я подскочила и побежала к большому зеркалу в прихожей, в котором я могла рассмотреть себя во весь рост. «Ой, что это? – сорвалась я на крик, рассматривая свои бедра. – Они же полностью одеты в апельсиновую корку, в мои-то шестнадцать! А что будет со мной, когда стукнет тридцать? Нет уж, лучше быть инвалидом, но худым!»
Занятий с Аней на стадионе было недостаточно. «Значит, я не старалась! Упала, отжалась, глупая корова!» – сказала я себе и принялась выполнять упражнения. Я качала пресс, поднимала поочередно ноги, совершала бег на месте до тех пор, пока у меня не затряслись руки. Волна голода вновь накрыла меня. «Есть, как же хочется есть!» Не помня себя, я проследовала на кухню, открыла холодильник и первое, что попалось мне на глаза – это начатая банка с солеными огурцами. Трясущейся рукой я потянулась к ней, вытащила холодный стеклянный сосуд из холодильника, опустила в него руку и незаметно для себя проглотила огурец. Всего один. Боль моментально обожгла весь желудок. Вкус соли, уксуса, горчицы и чеснока. Какой мерзкий! Я взглянула на часы – без четверти три, вот и все мое чудо-голодание! Сорвалась! Ничтожное существо. Я села на табурет и расплакалась. От слез стало совсем плохо, меня мутило. Позыв на рвоту, сокращение желудка – и зеленая огуречная каша плавает в унитазе. Во рту неприятное ощущение кислоты и соли. Я полоскала рот содой, вытирая опухшие глаза, и в этот час словно что-то хлопнуло внутри меня, так бывает когда лопается воздушный шарик. Я выпрямилась и ощутила чье-то присутствие. Не в квартире – у себя в голове. Это была она! Моя болезнь. Моя анорексия. «Ты больше не сможешь есть! – кричал голос в голове. – Ты потеряна для еды. Видела, как это больно? Хочешь повторить? Слушай меня, ты станешь совершенной. Тебе никто больше не нужен! Пусть весь мир отдыхает. Мы создадим свой, новый, моя милая, послушная девочка, моя будущая медалистка, моя чемпионка, моя отличница!»
Вечером мама вернулась с работы с полными пакетами продуктов. Чем больше я убеждала ее в начале своей диеты, тем сильнее она стремилась накормить меня. Мама выкладывала на стол ванильные булочки, мои любимые круассаны, колбасу и фарш для котлет, а меня охватывало отчаянье и злость – зачем она это делает, словно спорит со мной, словно хочет навредить мне. «Не ешь, – шептал голос в моей голове, – это яд для тебя. Смотри, как твои родные люди хотят твоей гибели! Станешь как жирный кусок сала, тогда они будут счастливы, все этого только от тебя и ждут!» Я отвернулась от стола, мне было жаль себя. Жаль, потому что никто в меня не верил, в силу моего характера. Еще больнее было от того, что у меня нет союзников. Я ушла к себе в комнату, села за письменный стол и открыла книгу Демиса: раздел «Десерты, калорийность». Круассаны – 406 ккал на 100 гр. Это слишком много. Калорийность йогурта – 72 ккал. Йогурты могли решить все мои проблемы. Сделав нехитрые подсчеты в уме, я пришла к выводу, что для того, чтобы быстро похудеть, должна питаться на 300 ккал в день, при этом имея возможность съедать большую баночку молочного продукта. Почему именно 300? Все очень просто! Если взрослая женщина прекрасно худеет на питании в 1200 ккал, то я как истинная чемпионка во всем должна показать лучший результат. И пока эта женщина будет медленно сбрасывать по 200 граммов в день, я легко смогу терять полкило. Я еще полистала любимую книгу и нашла раздел «Худеть быстро или медленно?» Врачи строго предупреждали о вреде и последствиях быстрого похудения. Меня их воззвания не убедили, и я захлопнула книгу: «Да что они во всем этом понимают? Я одна хозяйка своему телу, и кто как не я лучше всех знаю себя?» Много лет я терпела унижения из-за лишних килограммов, которые школьная медсестра, взвешивая нас, назвала «временными». Время шло, а мои «временные» килограммы покидать меня не имели намерения. Посему слушать мнения окружающих людей я больше не собиралась, моя жизнь – мои правила!
Пока я размышляла о планах на будущее, с кухни начал доноситься сладкий запах свиного жареного сала и вареной картошки. Я встала из-за стола и на цыпочках направилась в сторону кухни. Мама выложила на большое блюдо выпечку, засервировала стол для двух персон и, стоя у плиты, лопаткой переворачивала шипящий бекон на чугунной сковороде. От запаха жирной пищи в носу защекотало, и выделилась слюна.
– Садись! – сказала мама, накладывая на огромную тарелку пюре и бекон для меня. – Будем ужинать!
– Я не буду! – запротестовала я, сделав два шага назад.
– А я буду! Сиди голодная!
Я присела на табурет, глотая слюну. Мама ела из моей тарелки. Она не верила, что мне хвати сил сидеть и смотреть на нее. Я внимательно следила за каждым ее жестом, видела, как двигаются руки и челюсти, слышала, как она глотает хлеб. Я ела вместе с ней, носом и глазами. Раньше я даже не догадывалась, что так можно питаться. Через пять минут я почувствовала сытость и позыв на рвоту. Чтобы не испытывать свой желудок я убежала к себе в комнату и легла на кровать. В животе урчало, а во рту вновь появился соленый вкус огурца. Меня сильно тошнило. «Тебе плохо? – спросил внутренний голос. – Терпи! Ты молодец!»
На кухне шумела вода – мама мыла посуду. Мною овладела дрема и я уснула. Проснулась оттого, что мама склонилась надо мной.
– Ты спишь в такое время? – спрашивала возмущенно она.
– Да, а что такое?!
– Иди – поешь!
– Я не буду!
– Ну, что, мне ремень доставать?! – сердилась мама.
– Доставай, мне все равно. Есть – не буду! – тоже сердилась я.
– Пошла бы на улицу, погуляла бы с подругами!
– У меня нет подруг!
– Что ты несешь? Телефон не умолкает, а ты говоришь – нет подруг!
– Я не хочу, мама. Радуйся, что твоя дочка не гуляет с парнями и не приходит домой за полночь. Ты не знаешь своего счастья!
– Знаю, – вздохнула мам и оставила меня в покое.
Я снова уснула. А когда проснулась, было уже одиннадцать вечера. Мама укладывалась спать, а я начинала бодрствовать. Солнце скрылось за верхушками темно-синих сосен на окраине города. Влажная ночь легла на крыши домов, фонари зажги свои маячки, над которыми кружились облачком насекомые. Спать больше не хотелось. Живот сводило от голода. Что мне делать до утра, я не знала. Мысль о еде в холодильнике терзала мое сознание. Я встала и тихо, как вор, пошла на кухню. На столе предательски белело блюдо с круассанами. Я постояла, принюхиваясь. Запахи начали чувствоваться острее, чем прежде. Руки дрожали, и хотелось плакать. Я, злясь на себя, отвернулась от блюда и уверенным шагом направилась к себе в комнату. Снова опустившись на кровать, я прижала к пустому животу плюшевого медвежонка, отчего внутри стало тепло и немного легче. Так с игрушкой у живота, в котором были нестерпимые рези, я пролежала до рассвета, радуясь тому, что летом солнце так рано выползает из-за леса. Занавески на приоткрытом окне раскачивались из стороны в сторону, и я могла наблюдать, как красный шар медленно движется к возвышающимся трубам старого завода. Когда солнце зависло над ними – трубы яростно запыхтели в него серыми клубами дыма.
Еле дождавшись восьми утра, я собралась в магазин. Он недавно открылся, продавцы выкладывали товар на прилавки, сгорбленная старушка натирала грязной тряпкой кафельные полы. В торговом зале было пусто. Я медленно шла среди стеллажей со сладостями, консервами и детским питанием. Вот и нужный мне отдел молочных продуктов. Я крутила в руках баночки с йогуртами: большие и маленькие, сладкие и без добавок, с бананами, клубникой и папайя. На глаза попался йогурт с маракуйя. Я поднесла его к глазам и внимательно изучила состав, а потом калорийность. Всего 49.7 – это меня обрадовало, как в нежирном кефире. Я взяла три баночки и направилась к кассам. Продавщица равнодушно рассчитала меня, я, поблагодарив ее, с йогуртом в руках вышла на улицу. Солнце заливало нашу тихую пустую окраину, веселые воробьи копошились в подстриженных кустах, каркала большая ворона на старой липе, и все вокруг пахло ванильным мороженым. Августовский день медленно оживлял лица редких прохожих. Я шла по растрескавшемуся асфальту, гордая собой, мечтая поскорее добраться домой и поесть. Во рту была неприятная горечь, от которой не могла избавить даже зубная паста.
Бесплатный фрагмент закончился.