– Поехали. – И как-то обмякла вся на сиденье. Только что сидела, гордо подняв голову, а тут сползла куда-то вглубь, стала совсем маленькой.
Вот так, оказывается, все просто. Никаких ужимок, томных взглядов, флирта хотя бы… Или возмущения от хамства, пощечины, наконец.
Несколько месяцев подбирал ключи, отмычки, взломать пытался этот недостижимый клад, а всего-то и нужно было – просто подойти и взять. Стало как-то кисло и горько. И уже не интересно. Загадка -то была совсем простой, а он, дурак, сам себе что-то напридумывал. Сочинил образ необычный… И расхотелось уже, в общем-то. Прошло очарование. Но совсем надо быть дураком, чтобы не получить то, чего хотелось так долго.
Молча тронулся с места, в таком же молчании доехали до его дома. Каждый вышел из машины самостоятельно. Помощь не предлагалась, но и не ждали ее особенно.
В дверь подъезда, все-таки, пропустил первой. Хотя очень хотелось еще и так оскорбить: мол, иди следом, смотри, кто здесь главный. За что хотел наказать? Наверное, за свою собственную наивность…
Она, не глядя на Дмитрия, прошла в подъезд, так же , смотря в сторону, вошла с ним в лифт, забилась в самый дальний угол. А Дмитрий продолжал себя накручивать: надо же, теперь изображаем оскорбленную невинность! Извини, больше не прокатит. Теперь с тобой все ясно. Сейчас сделаем все, что так хотелось когда-то, и отправим восвояси. И пройдет наваждение, уже прошло, в принципе.
Зашли в квартиру, показал ей шкаф и подставку для обуви. Понаблюдал, как спокойно расстегивает пуговицы, стягивает сапоги… Уже намеренно прицеливаясь, чтобы ужалить посильнее, сообщил:
– Спальня там. Проходи сразу. Чего тянуть, правда же?
Она, так же молча, бросила сумочку на пол и пошла в указанном направлении. Зашла, встала в центре, лицом к нему, и просто молча смотрела.
В этот момент прошел запал. Навалилось непонимание: и что дальше? Ну вот, она здесь, стоит в моей спальне, не убегает никуда. Что дальше-то делать? И от нелепости, неправильности происходящего не нашел ничего умнее, чем ляпнуть:
– Ну, чего ждем? Раздевайся. – И с неожиданной болью, с замиранием сердца увидел, как задрожали ресницы, как на них начали собираться мелкие блестящие капельки, как появилась морщинка на лбу, как сильно, до крови, закушены губы… Он еще никогда не видел, чтобы женщина так плакала: она держалась изо всех сил, чтобы ничем не выдать свою слабость, пыталась сморгнуть, чтобы согнать непрошеные слезы, и судорожно, через раз дышала, только ноздри раздувались. Ощущение вины накрыло разом, как будто свет погас. Ушли все другие мысли, кроме одной: что ж я, идиот , творю?
А она снова зыркнула исподлобья, развернулась и отошла к окну, и только видно было, как совершенно детским жестом вытирает глаза, как вздыхает тяжко и зябко прячет сжатые кулачки в рукава кофты.
– Аня, Анюта, Анечка, ну прости меня, идиота, ну, пожалуйста. – Рванул к ней, обхватил за плечи, уткнулся подбородком в ее пушистый затылок, сжал, чтобы сдержать дрожь, от которой уже трясло все ее тело. И принялся шептать что-то утешающее, и умоляющее, и всякую невозможную ерунду, чтобы успокоить, отвлечь, отвести от той боли и обиды, которую сам же и причинил. И начал-то давно, и продолжал методично, старательно. За что? За то, что, как капризный пацан, решил сломать желанную игрушку, потому что не его?
Не выдержал ощущения этой скованной, напряженной спины, развернул к себе, начал гладить, массировать затылок, плечи, шею – пытался хоть как-то успокоить, расслабить. Попробовал заглянуть в лицо, но не поймал – увидел лишь мокрые скулы, не удержался – принялся целовать, собирая соленую влагу. Все так же шепотом моля о прощении, добрался до влажных, закрытых ресниц, уже не совсем понимая, что делает.
– Девочка моя хорошая, прости меня, прости, мне самому было очень больно, и обидно, и тянуло к тебе, как бабочку на огонь. А ты светишь всем, хорошая такая, а меня не греешь. И я злился на тебя. Прости. Не плачь, хорошая, я не стою того. И тебя не стою, и слушать меня не надо. Слышишь, Ань? Не молчи, ну скажи мне хоть что-нибудь, накричи на меня… Ну, пожалуйста?
И услышал горькое:
– За что? Почему ты так со мной? – и уже не тихие слезы, а горькое, захлебывающееся рыдание.
– Ни за что малыш. За то, что я сволочь жадная, а ты красивая, и хорошая, и сладкая такая… на тебя только слепой не пялится. А мне жалко, что не я один это вижу, и злюсь от того, что нельзя тебя забрать и спрятать, и от того, что ты не видишь этого…
Подхватил, уселся в кресло, усадил на колени – она вся почти утонула в руках, и начал укачивать, как ребенка, продолжая нести несусветные глупости… разжимая ледяные ладошки, пряча их на груди, согревая… сколько так времени прошло – не понимал и не чувствовал. Понял только, что затихла, только вздохи тяжелые слышались.
Приподнял ей подбородок, заглянул в лицо и обмер: глаза, по-детски распахнутые, омытые слезами, смотрели с таким укором, что пальцы снова потянулись, лаская, заглаживая свою вину, и забирая боль, и даря нежность, которой не знал за собой раньше. Прошлись по бровям, разглаживая хмурую морщинку, по скулам, коснулись краешка губ – опухших и искусанных, и снова захотелось загладить, зацеловать, занежить, вымолить у них прощения. Осторожно, словно спрашивая, прикоснулся своими, потерся ласково, страшась, что оттолкнет… не оттолкнула. Без всякой задней мысли принялся выцеловывать уголки, контур, края, сходя с ума от страха, что снова сейчас обидит этой невинной лаской.
Совсем другие вещи творились когда-то в его фантазиях, очень бурных, активных и смелых. Никогда бы и представить не мог, что будет терять столько времени на подростковые ласки и трепетные поцелуи. А сейчас забыл обо всем и медленно упивался хотя бы тем, что не прогоняла
Когда раздался глубокий вздох, и ее руки вдруг потянулись к шее, несмело и неуверенно? Когда невинная ласка вдруг встретила ответ и превратилась во что-то большее? Кто первый потянулся к застежкам, пуговицам, ремням и завязкам? Как ни пытался, этого Дима восстановить не смог. Помнил лишь то, как вдруг задохнулся, как кровь понеслась по венам, выстукивая пульсом какой-то безумный мотив. Как вдруг оказалось – что вот она, наконец-то, рядом, вся твоя, и все оказалось так правильно, и как надо, и совсем не так, как мечтал, да и кому они нужны сейчас были, эти мечты?
Кому они нужны, эти мечты? Кто их выдумал? Кто дал способность человеку – придумать себе какую-то далекую цель и гнаться за ней, не разбирая дороги? Наверное, боги когда-то решили так наказать все человечество, или просто унять энергию, которой всегда было слишком много. Чтобы люди не тратили ее хаотически, норовя разнести весь мир в молодеческой удали, или чтоб не могли объединиться, и свергнуть богов с пьедестала… А так – у каждого свой бог, свои небеса, своя бездна, к которой он идет, почти не сворачивая, и тратит всю жизнь на погоню.
Что хуже – истратить всю жизнь, но так и не достичь того, о чем мечталось, или поймать, наконец, эту радугу за хвост, а потом, испугавшись, не знать, что с ней делать? Наверное, все-таки, лучше выбрать первый вариант – ведь всегда есть тот свет, что греет и ведет, и дает надежду, и дарит оправдание: я стремился, но так и не смог.
А вот когда ты ее получил, когда взял в свои руки – что делать дальше? Ведь вот же она, в твоих ладонях, и сейчас должно навалиться счастье и смыть тебя голубым потоком, несущим к нирване. А оно не наваливается. А ты сидишь, испуганный, держишь в руках, и дальше не знаешь, что делать: слишком хрупкая она, слишком трепетная, чтобы просто так хватать грубыми лапами. И не знаешь еще – обожжет тебя от прикосновения, или обдаст лютой стужей, или растает, как снежинка, от легкого дыхания?
Что делать с тобой, Анюта, мечта моя, сбывшаяся ли? Как сделать тебя счастливой, как не сломать, привязывая к себе, как не сжечь, пытаясь согреть, дать свободу, не отпуская?
Сидишь, такая тихая, у меня на коленях, снова о чем-то думаешь… о чем? Пустишь ли меня когда-нибудь, в этот свой мир, такой странный и такой загадочный? Ведь полностью он никогда тебя не отпустит – тебе там хорошо одной, как никогда не было здесь, со мной. Или было с кем-то еще, о ком я не знаю? Если так, то и знать не хочу – умру, наверное, от зависти.
Вот так, не заметно для себя, заговорил возвышенным языком. А ведь раньше вообще не уважал людей, которые мыслят высокими категориями. Не понимал философию в универе, сдавал кое-как, на трояк, а литературу в школе всей душой ненавидел. Не понимал: зачем тратить время на болтовню о всяческой хитромудрости, когда нужно идти и делать? А сейчас вдруг накрыло. Или повзрослел с опозданием? Или это все ты, Анька, и твое тлетворное влияние?
Я ведь и к музыке раньше по-другому относился: веселенький фон, не более. Слушал, конечно, рок, потому что реальные парни только его и слушают: всякая другая мура просто не принималась. Повзрослел – положил болт на правила и просто фоном втыкал радио, что там несли – не обращал внимания. И поражался людям, которые на полном серьезе обсуждали чей-то новый альбом, и достоин ли очередной кривляка какой-то там награды. О чем они все? Бред бездельников.
И был уверен, что тебя этот шум вообще раздражает, потому что, садясь в машину, ты морщилась и вечно просила выключить. Я и не сопротивлялся. Кто ж знал, что все, чем я забиваю уши – это дешевое дерьмо, которое портит карму? Твои слова. Я такими раньше тоже никогда не бросался.
И понял, что ничего не знаю о жизни, однажды вернувшись домой на пару часов раньше. Безумно был рад, что ты в этот день не сбежала, а милостиво осталась у меня, пообещав дождаться. Хотя, зачем себя обманывать? Просто выспаться хотела. А я свернул все дела, какие только мог, и на всех парах летел к тебе, такой одинокой (ну, так мне казалось).
Грохот басов был слышен на первом этаже. Еще поморщился от мысли, что тебя это, наверное, уже достало за день. И сбежать не можешь, потому что ключи не оставил. Конечно, конечно – забыл. Совсем не потому, что боялся тебя не застать у себя дома.
Но приближаясь к своей квартире, понял, что басы гремят у меня. Соседи, наверное, решили, что парень совсем кукушку потерял, но мне уже было параллельно. Зашел, прикрыл дверь – никто не выскочил мне навстречу (а я-то уже напридумывал, нарисовал картинку), прошел в комнату и застыл:
Не помню уже, что ты там слушала, но даже сейчас представляю выражение лица: чистый экстаз. Под что-то кричащее и оглушительное, ты тихо подпевала. При этом жило все твое тело: пальчики словно наигрывали на клавишах, ноги отбивали ритм, спина изгибалась, как в танце.
Я впервые увидел, каким спокойным и умиротворенным бывает твое лицо, и какой радостью может светиться, даже с закрытыми глазами. Позже я понял, что слушать ты любишь именно так. И все, что приносит тебе кайф, предпочитаешь делать с сомкнутыми ресницами. Почему? На этот вопрос ты всегда пожимала плечами и говорила, что это объяснить невозможно. Нужно просто ощущать. Ну да, тебя послушать – так все в этой жизни просто.
Мелодия закончилась, началась другая. Прослушав несколько нот, ты нахмурилась, протянула руку к ноутбуку и остановила, все еще не замечая меня. Включила следующую, так же вдумчиво оценила, приподняв бровь, что-то там подкрутила, настраивая звук, и довольно откинулась головой на диван. Ну да, ничего удивительного: где ж еще сидеть, как не на полу? Ты же не любишь кожаную мебель. Именно из-за тебя этот шикарный диван уехал к отцу на дачу, вызвав всеобщее удивление: красавцу не было и года. А его место занял другой, раньше и не посмотрел бы на него, но что-то дернуло, мысль, что этот должен тебе понравиться. Ждал восторгов, услышал лишь емкое "круто, этот намного удобнее". Все в твоем вечном, сдержанном стиле.
Куда девалась тогда твоя сдержанность, куда улетела задумчивость, которая вечной печатью лежала на лице? Заставляла пытать мою душу вопросом: что навеет на этот раз? Какой заворот мозгов мне грозит?
Ты кайфовала в полном одиночестве. В тот момент я поверил словам, что скучно тебе бывает в толпе, одной – никогда. Даже во время секса мне редко удавалось поймать тебя на чем-то подобном. А видит Бог, я старался. Начал ощущать себя неполноценным, от того, что одной тебе лучше, чем со мной. И старался хоть одним глазком заглянуть туда, в этот мир, где тебе совсем не одиноко.
Позже понял, что так бывает не только от музыки: начал ловить моменты, когда ты замирала от восторга, и кричала "Дима, как круто, смотри!". А я вглядывался и не понимал: что может быть такого интересного в тысячах тонн воды? Особенно, если ты не умеешь плавать? Но тебе снова было пофиг, я видел, как впитываешь эти ощущения, как забираешь их, втягиваешь в себя. Зачем? Наверное, чтобы потом радовать себя воспоминаниями. Ребенок? Иногда становилась похожа. Или так близка была к детям, живущим по правилам, еще не испорченным взрослыми?
Скорее, инопланетянка. Странная женщина из другого созведия. Попала сюда случайно, да так и не нашла обратной дороги. Или осталась из любопытства. Из научного интереса. Все время казалось, что ты не просто смотришь на мир, а наблюдаешь. И меня изучала, смотрела всегда чуть прищуренно. Рассказы про близорукость – прикрытие. Но старалась при этом остаться в стороне, с извечным вопросом "да что вам надо от меня, люди? Оставьте меня в покое, ведь я вас не трогаю".
Все эти мысли пришли потом, когда настало долгое безвременье – без тебя. Много чего обдумал и вспомнил, изводясь тоской, неприкаянный. И убеждал себя, что такие, как ты, пришибленные – только к беде. Не много таких, но даже из любопытства подходить близко не стоит: перемкнут мозжечок, поменяют тебе что-то в рецепторах, и вот – возьмите, еще один больной. Неизлечимый. Еще одно бюджетное место в клинике для тихих психов.
А тогда решил для себя, что весь изойдусь, все силы потрачу, но заставлю тебя улыбаться вот так же и мне, а не только лишь своим мыслям; как всегда, жадный, хотел, чтобы только мне и ради меня ты вот так радовалась. Наивный. Ломился захватчиком туда, где вообще появляться не стоило. Всего-то и нужно было: убедить, что снаружи не страшно, и можно выйти ко мне, и я не разрушу, не разгромлю то, что так бережно ты там выстраивала.
Во всяком случае, мне так казалось…
Оказалось, что просто касаться губами, нежно трогать скулы, лоб, подбородок – вот предел человеческих мечтаний. Во всяком случае, мозг советовал остановиться, опасаясь короткого замыкания. Мозгу, конечно, виднее, но кто бы его послушал, зная, что вот оно все перед тобой: это хрупкое, нежное, сладкое… Руки не знали, за что ухватиться, чтобы сдержать себя от падения, и потому просто сжимали, ласкали, сминая, снимая одежду. Наверное, стоило бы помедленнее: затаясь, разглядывая, впитывая, запоминая. Но память уже была перегружена: на сотню лет хватило бы воспоминаний, как нежно, но слишком уверенно, чтобы остановиться, он захватывал женщину, не желавшую сдаваться. Где-то в районе позвоночника сквозила уверенность, что просто застал врасплох, выбил из колеи, потому и сдалась так легко, без боя. Или сама захватила? Кто б его знал тогда, да и незачем было. Хотелось лишь знать, какова на вкус ее кожа, и собрать все мурашки, что вдруг пробегали по ее спине, и перебрать позвонки, такие трогательные, как у ребенка. Он забыл вообще, что нужно делать, и о том, что такое техника. Десятилетия опыта оказались ненужными. Осталось лишь жадное любопытство: познать, наконец, какая она? Что еще таится в этом маленьком теле, какой нераскрытый секрет, что тянет к себе магнитом?
И руки бродили, замирая вдруг там, где раньше так часто застревал его взгляд: на запястьях, на шее, на тонких щиколотках. Если бы кто-то раньше сказал, что он будет вести себя как мальчишка, который толком не знает, что делать – расхохотался бы в лицо. А сейчас оказалось не до смеха. Страшно было хоть что-нибудь пропустить, не рассмотреть, не прочувствовать. Не успеть поцеловать эту ямочку, что спряталась под лопаткой, и не ощутить, как эта спинка целиком умещается в руки: вся, от затылка до ягодиц. И понять, как удобно укачивать ее всю на руках, совершенно не чувствуя тяжести. Накрыло каким-то неведомым чувством, будто все это – в первый раз. И, возможно, в последний. И нужно забрать от него все, что можно, чтобы оставить хоть что-то на память. Потому он как будто и не спешил, и тут же несся на всех парах, то затихая, то снова слетая с рельсов.
И замер вдруг, поняв, что совсем затихла. Испугался, что опять задавил, пережал с напором. Представил, как выглядит со стороны – жадный маньяк, еще чуть-чуть, и начнет заглатывать по кусочкам. Зажмурился, мысленно чертыхнувшись, и осторожно заглянул в лицо. Вроде бы, расстроенным не казалось. Аккуратно поправил волосы, не удержался – погладил брови, веки.
– Аня…
Открыла глаза, нет, не несчастные, удивленные. Снова не понял ничего, и оттого, как обычно, сморозил глупость:
– Если ты не хочешь, я остановлюсь. Ты только скажи.
Губы дрогнули и ухмыльнулись. Вот как можно сейчас ухмыляться?
– Дурак ты, Дим. Не останавливайся.
Твою же мать! Ну что за невыносимая женщина? Он до дрожи боялся ее испугать, а она ждала продолжения. Ведь можно и до инфаркта довести, с такими перепадами настроения! И она, будто разгадав, что с ним творилось, вдруг потянулась сама навстречу, наверное, чтобы вновь не перепутал, не сделал что-то неправильное.
И отключила последние крохи рассудка. Забрала ум и волю. Было бы что-то ценное еще за душой – отдал бы в тот момент без раздумий. Но отдавать было нечего. Осталось только брать, грести охапками то, что так неожиданно перепало.
Пропала бережная нежность, время понеслось, догоняя и не в силах догнать, а потом застыло и замерло, перестало существовать. Осталось безумие. Оказалось, что вся ее сдержанная холодность – полная ерунда, и молчать она совсем не умеет. И маленькие коготки талантливо рисуют на коже. Да так, что она сгорает и плавится. Пытается прирасти к ее пальцам. Захотела бы снять и унести с собой – отдал бы с радостью, забирай, на здоровье. Только чуть позже, когда уже не останется сил, чтоб дышать. Все то, что только угадывалось, что старательно пряталось раньше – лишь легкий намек, отблеск ее настоящей чувственности. И стало вдруг непонятно, кто берет – а кто отдает. Она так же жадно вбирала, как и дарила ласку, иногда удивляя натиском. Он шалел и сдавался, радуясь от того, что все, что сейчас происходит – взаимно. В ушах звенело от пустоты, что царила в черепной коробке. О чем можно думать, когда такое творится? Или творит эта милая девочка?
Милая девочка выматывала так, что сил не осталось уже на дыхание. Сердце вот-вот должно было остановиться, устав колотиться, как ненормальное. Глаза ослепли от нежданного великолепия: ее лицо, именно такое, как сейчас, впечаталось в память, и больше видеть ничего не хотелось. Сорванное дыхание и горло, пережатое сдавленными стонами. Были моменты, когда понимал: все, вот сейчас уже можно умирать. Но она не давала, невинным вопросом: "и все?", но с таким искренним недоумением, что отдавать концы просто не было права.
Сколько раз так умирал, думая, что больше не воскреснет – потерял счет, и не пытался считать, не до того было. Нужно было успеть выдать все, о чем просила – пока не передумала. Даже сейчас эта мысль продолжала жить на задворках сознания: что все сейчас закончится, так же внезапно, как началось. И от того острее и трепетнее, больнее и слаще воспринимался банальный акт, что давно уже стал обычной частью жизни взрослого мужчины. Сейчас каждый вздох становился открытием, которое нельзя упустить – вдруг больше не вернется? Как вспышка сверхновой – чуть отвернись, и будешь всю жизнь кусать локти. Вспыхивая и угасая, она вынимала из него всю душу, но взамен отдавала что-то еще более ценное. Что? Не взялся бы сказать. Просто так чувствовал.
Так же, как вдруг почувствовал – все, стоп игра. Она отключилась. Вот только что нежно шептала какие-то глупости, улыбалась, перебирая пальчиками. А вот уже спит. Умоталась, наверное.
Дима же долго не мог заснуть. Просто смотрел широко открытыми глазами в пустой потолок, устав рассматривать ее спящее лицо – такое умиротворенное, что больно становилось от сознания: наяву она никогда такой не бывает. Смотрел и пытался понять – что это было? Как понять произошедшее? Мысли, правда, постоянно прерывались жаркими воспоминаниями, от которых хотелось ее разбудить и доказать себе, что все ему не приснилось. Но понимал, что это будет окончательное свинство. И так, бедной, сегодня по полной досталось.
Когда мысли и мечты превратились в обрывки сна – не заметил. И впервые в жизни проспал до полудня, очнулся от солнечного света, бьющего в глаза, и от незнакомого треньканья будильника. Не сразу пришел в себя, долго встряхивал головой и жмурил глаза. А противный звук никак не хотел умолкнуть. Пришлось вставать, натягивать штаны и отправляться на поиски источника. Организм ощущал себя как в тяжелом похмелье: голова мутная, руки-ноги ватные. Хотя не помнил, чтобы много пил. Источник неприятного звука нашелся в кармане пиджака. Опять же, непонятно, почему тот был брошен в прихожей – неаккуратностью никогда не страдал. Достал из кармана маленький телефон – тот уже надрывался на полную мощность, нашел кнопку сброса – действительно, будильник играл. И вспомнил, что вчера так и не отдал его Анне. И тут возник вопрос: а где она сама? Память вернулась, подсовывая самые интересные моменты, которые тут же захотелось повторить. Отправился на поиски – может быть, в ванной закрылась? Но ванная оказалась пустой, так же как кухня, спальня и другие две комнаты. Не понимая, выглянул даже на балкон – хотя, что там можно делать на морозе? Но от этой дамочки можно ожидать чего угодно… В общем, обыск квартиры ничего не дал. В ней остался один хозяин. От ночной гостьи не осталось никаких следов, кроме телефона – и тот, похоже, просто забыла.
Как на это реагировать? Дима решил, что не нужно никак. В конце концов, проснулась, удивилась, растерялась. Сбежала домой, чтобы осознать и подумать. С кем не бывает. С ним, конечно, еще ни разу такого не было: он всегда либо сам провожал девушек, либо уходил от них, но всегда оба были в сознании и, как минимум, прощались. Ну, зная что девушка с вывертом, ей можно было простить невежливость, а с учетом того, как сумбурно прошел вчерашний вечер – стоило даже понять. Подумал, что до вечера нужно дать ей время, а потом позвонить. Сама-то точно не объявится – это уже проходили.
Так легко принятое решение с каждым часом становилось все тяжелее, и хотелось сократить время, отданное ей на раздумья. В конце концов, не маленькая же, чтобы после шикарной ночи сидеть и убиваться от горя. А если убивается (кто знает, что придет в эту странную голову?), тем более, нужно срочно утешать. Несколько раз набирал номер, но в последний момент останавливался – всего-то пару часов подождал. Нужно еще парочку. На третий час не выдержал, плюнул на все предыдущие решения и позвонил. Тут же затренькал оставленный хозяйкой телефон. Чертыхнулся, понял, что откровенно тормозит. Растерялся, не зная, как еще можно связаться. Знал бы номер квартиры – ломанулся бы к ней домой. Но она в гости никогда не приглашала, и дальше подъезда провожать не просила. Можно бы, конечно, узнать у Сереги, но впутывать сейчас друга совершенно не хотелось. Слишком многое пришлось бы объяснять. Вспомнил, что у нее всегда работало два мобильных – деловая же колбаса, одного недостаточно.
Обрадовался этой мысли, как ребенок. Порылся в памяти своего телефона – не нашел второй номер. Долго не решался, но все-таки набрался наглости и залез в записную книжку Аниной трубки. Сказать, что это было мучение – значит, ничего не сказать. Мало того, что в списке контактов оказалась какая-то чертова прорва номеров, так еще там была масса мужских имен! Всевозможные Паши, Сережи, Леши, Андреи и так далее, и тому подобное. Где-то – полные ФИО, где-то просто имя. Нет, конечно же, Дима не ревновал, но сам факт, что она звонит или отвечает массе людей мужского пола, раздражал до чертиков. Конечно же, это не было ревностью. Он был уверен, что данное чувство ему неведомо и генетикой не заложено.
Ее второй телефон так и назывался "мой Мегафон". Просто и лаконично. Наверняка, во втором был так же забит "мой МТС". Молодец какая. Нашел. Собрался с духом и позвонил. Конечно, со своего, хотя чуть сдуру не ткнул на ее кнопки. Услышал гудки, долго ждал – не ответила. Решил, что , наверное, спит. Ну, или занята и не слышит. Или второй телефон тоже где-то посеяла. Не хотелось даже думать, что подобным же образом. Не верилось в это, и все. Сколько раз набирал в этот день – не запомнил. Перестал считать на десятой попытке. Ближе к вечеру опомнился и понял, что творит: никогда еще Дмитрий Серебряков не звонил столько раз ни одной женщине. Ну, только маме и сестре, когда волновался за них.
Разозлился на себя и на весь мир, на Анну – особенно. Велика честь, столько названивать. Не хочет слышать – сама дура. А если ей ночью что-то не понравилось – капризная дура. Так думать оказалось легче, и напряжение немного отпустило. Вот только аппетит пропал и интерес ушел ко всему в жизни. Какие-то планы строил на эти выходные, куда-то собирался выезжать – и вдруг забыл, куда, с кем и зачем. Потом вспомнил, что именно с ней и друзьями и планировал поехать кататься на лыжах. Вспомнил и снова разозлился. Позвонил всем по очереди парням, но все оказались подозрительно заняты. Похоже, не простили вчерашней выходки в кафе. Но спросить, чем закончился их разговор, удалось ли помириться – никто не рискнул. А удалось ли? Ведь слов прощения он так и не услышал. Хотя, положа руку на сердце, не сильно-то о них вспоминал, особенно в последние часы их общения. Слишком важно было все другое. Или прощения он и добивался, вымаливал – не словами, так делом? Не говоря, а даря наслаждение? Потому и было с ней так, все совсем по-другому, что кроме обычной животной страсти, что-то еще и на душе плескалось? Гоняя по кругу все эти мрачные и непривычные мысли, Дима зарекся вообще вспоминать об Анне. Решил, что от нее одна головная боль и мучения. Обрадовался своей сообразительности и тому, как быстро он все расставил по местам. Все, нет больше места никаким Аннам. Забыли. И счастливый, завалился спать. И почувствовал запах ее духов на подушке. И подумал, что глупо забывать и отказываться от того, что принесло такое наслаждение. И сон как рукой сняло. Так промаялся, травя душу воспоминаниями, почти до утра. Голова разболелась, глаза жгло от недосыпа, а уснуть так и не удавалось. Убедил себя: все от того, что проснулся слишком поздно – сбился режим. К пяти утра не выдержал, налил себе стакан вискаря, выпил одним махом, закусил бутербродом, включил самый скучный канал ни о чем и незаметно вырубился. Чтобы снова увидеть ее. Тогда – то и началась эта пытка снами. Слишком сладкими, чтобы от них отказаться, и слишком горькими при пробуждении.
Следующее утро было еще мучительней: проснулся, пытаясь найти ее рядом. Не нашел и разочарованно застонал. Снова потянулся к телефону, не глядя, набрал уже наизусть знакомые цифры. Сбросила. Значит жива. Почему сбросила? Потому что семь утра воскресенья, и разбудить ее может только пожарная сирена. Или звонок с работы – это у нее святое. Ответственная. Об этом были все предупреждены: не хотите ссориться – по утрам не беспокойте. Иначе несдобровать. Снесет голову. И все, почему-то, поверили, и эксперименты ставить не рискнули. Тогда почему она проснулась и ушла вчера так рано? Что ей так не понравилось? На этой мысли Дмитрий понял, что медленно сходит с ума. И нужно делать что-то, чтобы все мысли вылетели из головы. Поехал в спортзал, совмещенный с бассейном, и гонял себя до потери пульса. До тех пор, пока усталость не заставила свалиться. Это на время помогло, но лишь до момента возвращения домой. Там уже все, казалось, пропиталось ее запахом. Когда успела? Всего-то несколько часов пробыла. Тем более, никогда не замечал, чтобы она усердствовала с духами. Так, что-то еле слышное. Скорее, намек, а не аромат, такой слабый, что невозможно угадать – какой именно. А может быть, это были не духи, а запах ее тела…
Чувствовать этот запах было невыносимо. Слишком многое оживало в памяти. И он ближе к ночи принялся за уборку: перестирал все белье, проветрил все комнаты, пока не замерз, замотался, но понял, что не заснет. Снова вспомнил о вискаре. Мысль о том, что от женщин все беды, уже не казалась банальностью.
Как прожил оставшуюся до Нового Года неделю – плохо понимал и помнил, глушил тоску работой, походами по бабам, по – другому никак не назвать, потому что не помнил ни лиц, ни имен, просто пытался забыться, выпивать зарекся – так недолго и тихим алкоголиком стать. Сам Новый Год тоже проскочил мимо. Встретил дома у сестры, чинно и семейно , и все было хорошо, пока не вспомнил – а с кем, интересно, она встречает? Отправил СМС с поздравлением. Получил "спасибо, и тебя с праздником". И все. Ни одного лишнего слова, а ведь так ждал. И сорвало крышу окончательно. Зачем-то понесло по клубам и кабакам, проснулся в незнакомой квартире, обрадовался почему-то, что одетый – как был в костюме, так и спал. И понял, что больше не тянет ни на кого, кроме одной, пропавшей без вести. Он -то надеялся, что легкая болезнь, что началась так давно, пройдет, когда получит желаемое. А оказалось, что вирус – сильнее, и накрыл его полностью, заразил и тело, и душу. С тоской дожидался окончания длинных праздников, надеясь, что хоть работа поможет отвлечься, а пока снова проводил время с друзьями. Те, очевидно, с Анной продолжали общаться: постоянно пытались рассказать очередную хохму, которую она отмочила. И замолкали на полуслове, вспоминая, что Дмитрий рядом. Его вообще, в последнее время, перестали замечать: он сидел молча, хмуро наблюдая, редко вставляя пару фраз. И не уходил, потому что не хотел оставаться дома один. Жадно прислушивался к обрывкам рассказов, пытаясь узнать хоть что-то о ней, но спрашивать не хотел – боялся выдать себя с головой.
Ломало. Жутко и качественно. Такого он еще никогда не проходил, и не знал, как определить это состояние. И бесило, что она, похоже, живет себе , припеваючи, в монастырь не уходит, общается с людьми, и только одного, почему-то, ни видеть, ни слышать не хочет.
Первый рабочий день показался счастьем: работа отвлекала, забирала все внимание и позволяла почувствовать себя человеком, нормально соображающим. Это казалось спасением, и он начал оставаться допоздна, хотя раньше действовал по принципу: нафиг такая работа, если жить некогда. А сейчас только вокруг бизнеса его жизнь и вертелась.