Как-то поздновато, возвращаясь с работы, я сел в вечерний автобус. Время часа пик уже давно миновало, и людей в автобусе ехало немного. Глядишь в окно автобуса на ночной город и, как-то само собой, начинаешь дремать, состояние, как говориться «хрю» наступает. Вот тут-то я и обратил внимание на звуки, которые со всех сторон ненавязчиво атаковали мои барабанные перепонки:
Тихая мелодия из китайской автомагнитолы, сладким голосом восточной певички, нежно лилась по автобусу. То тут, то там раздавались трели мобильников и приглушенные разговоры:
– Дорогая я уже подъезжаю.
– Жди милый, еще три поворота и две остановки,
– Вот, вот подъезжаю,
– Проехал три остановки,
– Скоро буду…
Впрочем, для всех кто ездит в автобусах, подобная звуковая схема знакома. Но, помимо этого звукового настроения, диссонансом вплетались и дополнительные звуковые эффекты.
Я опять немного сверну в сторону, хотелось бы описать сам автобус. А это был старенький ПАЗ.
Сам не очень большой и вместительный, но по характеру «рабочая лошадка». Которая, долгие и долгие годы, честно и верно трудилась, на наше с вами благо. Насчет «старенький» не совсем верно. Есть: «ну очень старенькие Пазики». Это те, которые с круглой мордочкой и маленькими окнами.
Но, наш ПАЗ был несколько поновее и модель более поздняя. У этого и мордочка была более квадратной, и окна высокие, и широкие.
В принципе, это не важно, а так к слову пришлось, просто сам автобус издавал массу различных звуков. И не просто массу звуков, а целую: «Симфонию Старого Автобуса». Вот, перед остановкой, скрип тормозов идет снизу. Потом пневматика передней двери громко пыхтит, и сипло, так дыша, втягивает свой поршень и открывает переднюю дверцу. Люди входят и выходят из автобуса, а под ними скрипят и грозят отвалиться ступеньки автобуса.
Автобус начинает, стоная и кряхтя, набирать скорость. При этом коробка передач издает злобный скрежет и визг несмазанных шестеренок. На прямых и длинных отрезках маршрута, Пазик довольно резво несется по ночному городу и в гамму звуков добавляются новые мелодии:
«На скорости, от потока воздуха, громко хлопнула крышка люка на потолке. А сдвижные стекла в окнах начинают исполнять свое соло, тоненько дребезжа. И им в унисон начинают подпевать кожаные подушки сидений. Латаные и неоднократно чиненые подушки сидений, своими пружинами, этим скрипом и визгом, дополняют звуковую „Ораторию ночного автобуса“».
Тут опять хочется отвернуть немного в сторонку от нашего Паза, и немного поразмыслить в глобальном, так сказать, фокусе. Не секрет, что старые автобусы, очень старые и не совсем старые автобусы Советского производства имеют свою неповторимую ауру. В отличие от автобусов немецкого производства и заполонивших в последнее время «китайцев». В принципе и сами «немчики», тоже не новенькие, а как минимум лет десять, а то и пятнадцать отрубили на автобанах Бундесвера. А китайцы, в первые три года своей эксплуатации выглядят как новенькие, а потом резко становятся «старенькими».
Но возьмем немецких «старичков». Ну блин, ну старый же гад. Видно же невооруженным глазом и приборная доска древняя. И краска выцвела кое-где. А выглядит как новенький.
И, что самое интересное, не скрипнет же нигде. И шестеренки, почему-то крутятся, как положено, и форточки не хлюпают. Но, когда едешь в нем то, кажется, что чего-то не хватает. И вот эта его, какая то стерильная чистота и красота внешнего вида, кажется нездешней, не нашей…
«Китайчата», особенно новенькие, тоже смотрятся «пипец» просто, но у них, почему-то это быстро проходит, И глядишь через парочку другую лет эксплуатации, китайчонок становится «просто тарантасом» на улицах нашего города.
Икарус – для тех, кто не жил при Советском Союзе, это слово ничего не значит. А тогда это было «у-у», что то с большой буквы.
Икарус единственный автобус на пространстве Советского Союза, чьи параметры, как и внешний вид, были близки к западным автобусам. Изготавливался в Венгрии и шел на экспорт, в СССР. В городах, на заполненных народом остановках, он возвышался как крейсер и как ледокол шел, в густых потоках масс транспорта и людей. Автобусы советских моделей проигрывали ему по всем статьям. Самые близкие по параметрам (и единственными конкурентами) были автобус ЛАЗ (Львовский автозавод) и ЛиАЗ (с города Липецка).
И вот, вспоминая ощущения детства, – поезди в Икарусе, это было что-то…
Сейчас Икарусов на городских маршрутах практически не осталось. ЛиАЗы еще ползают чиненые – перечиненные, ЛАЗы коптят потихоньку, ну и конечно ПАЗики. Но вся эта братия доживает последние свои деньки. И садясь в навороченные современные автобусы, в их стерильную красоту, и беззвучие мы потом как-нибудь вспомним об ушедших старичках прошедшей авто эпохи…
А в данный момент под звуки СИМФОНИИ СТАРОГО АВТОБУСА, я подъехал, наконец-то, к своему дому.
Графу Толстому Льву Николаевичу,
настоящему русскому писателю посвящается
– Граф, а это правда, что про вас говорят?
– А, что про меня говорят?
– Ну, что вы очень темпераментный мужчина.
– Про меня такое говорят? Сударыня, я право польщен, – граф Лев Николаевич щелкнул каблуками по стойке смирно. Золотые эполеты парадного мундира участника Севастопольской войны весело блеснули. – Вы меня так в краску вгоните, Марина Александровна.
– Ну, полноте граф, так наши дамы говорят. А они знают в этом толк, – собеседница графа, великосветская львица, двадцати пяти лет, Марина Александровна, дочь того самого Павла Ивановича, который градоначальник… и при дворе… и «прочая, прочая»; кокетливо прикрываясь веером, оглядела фигуру графа:
Тридцатилетний мужчина в парадной, форме младшего лейтенанта, не блистал особенной красотой. Крепкая фигура, высокий рост, брюнет. Черные усищи «a la Kozak». Упрямый взгляд из-под насупленных бровей.
«Хотя, по мне: все эти салонные мальчики, мне так надоели. А про графа говорят, что он еще, о-го-го какой удалец», – мысли мелькнули в голове, а тем временем губы сами произносили слова:
– В самом деле, Лев Николаевич, еще про вас говорят, вы рассказы пишете, печатаетесь? Это так интересно.
– Да вот как-то пришло само по себе. Я, знаете ли, литературу и литераторов этих как-то не особенно уважал. Начал сочинять еще во время службы на Кавказе. В журналах кое-что напечатал. А уж, как попал на Севастопольскую войну, матушку вспомнил свою покойную. Я ведь не знал ее совсем. Только по рассказам моей тети. И как пошло все, поехало.
– Говорят, даже сам император Александр II похвалил ваши рассказы?
– Ну, не знаю Марина Александровна. Мне еще как-то об этом не докладывали.
– А, что вы делаете вечером Граф?
– Сегодня вечером, дайте подумать. Что я буду делать вечером? А знаете ли вы уважаемая Марина Александровна, когда я был на войне, я понял одну вещь.
– Позвольте спросить, и какую же?
– Да все просто. Делай все то, что должен сделать сейчас. Должен написать письмо – напиши. Должен приготовить себе обед – приготовь, должен выпить – выпей. Должен драться – дерись, а должен любить – люби. И ничего не откладывай на потом. А еще я понял цену человеческой жизни. Что же касается сегодняшнего вечера, я думаю его провести с одной очень милой мне особой.
– И как ее зовут? – лукаво улыбнулась дочь своей матери Анастасии Владимировны, лет двадцать тому назад гремевшей во всем своем великолепии на всех столичных балах и званых вечерах – приемах.
– Я думаю, ее зовут, ее зовут: Марина Александровна, – и прижав партнершу покрепче, граф закружил ее в ритме «Венского вальса».
– А вы шалун Лев Николаевич! – произнесла Марина Александровна, через несколько минут, когда кончился тур вальса, и она смогла отдышаться. – Да, кстати, а что это за история со Скриповым?
– С этим мальчишкой? Да он, хлыщ салонный, дурак просто. Ну, не на дуэли же мне его убивать. Я ведь после войны, как-то охладел к бессмысленному убийству. Хотя, до войны, я на дуэлях немало кровушки-то пролил. В основном чужой и даже убил кое-кого.
– А Петенька то Скрипов, с ним то, что?
– Да пьяный дурачок, начал что-то такое про меня говорить. Ну а я…
– И, что вы?
– Да по мордасам ему надавал просто и все.
– Фу граф, как непристойно, «по мордасам», скажете тоже.
– А, что сударыня, здесь такого? Дать по морде наглецу и хаму, первое дело
– Вот вы, какой, Лев Николаевич. Принесите-ка мне лучше шампанского. Здесь так жарко стало.
– Эй, человек, – граф щелкнул пальцами пробегавшему мимо лакею, – шампанского для моей дамы. А мне голубчик водки стопочку…
Уже под утро, возвратясь домой, граф напишет в своем дневнике:
«Как мне надоела эта шальная и беспутная жизнь, как мне надоели эти „марципаны и анчоусы в томатном соусе“. Нет, все, пора возвращаться домой, к себе в имение. Да и жениться пора. Как там мои прекрасные соседки поживают Софья да Анна? Сейчас им уже должно исполниться лет по шестнадцать, барышни уже. Все, решено. Домой в свою Ясную Поляну. Природа, простая жизнь, буду писать романы и рассказы…»
Никто средь человечьей суеты,
Не думал никогда – вы мне поверьте, —
Куда уходят умирать коты,
Чтоб нам не видеть их кошачьей смерти…
Ирина Гирлянова
Есть такая кошачья страна, да та самая, куда уходят умирать коты. Там нет машин, нет злых людей. Нет страшных и жестоких собак. Зато есть зеленая трава, а в ней копошится масса различной мелкой живности и птичек, есть, где разгуляться кошачьим лапам и поохотиться кошачьим носам.
А еще там, в кошачьей стране, есть масса плюшевых игрушек и диванчиков, с запахами их любимых хозяев и каждой кошке есть, где понежиться и полежать.
И всегда, там стоит теплая и не жаркая солнечная погода, иногда выпадает дождик. Но, недолгий, и тогда кошки лезут под свои плюшевые диванчики, и смотрят, высунув свои носы под небесную капель, и ловят капельки своими шершавыми языками.
Есть отдельный загончик, для тех кошек, которые любят поиграться.
Там масса различных игрушек: резиновые мячики, деревянные кубики. Также: есть бумажные бантики на ниточках. Ведь каждая кошка, хоть раз в жизни, играла с забавным бантиком на ниточке.
А когда кошки, в кошачьей стране, устают от игр и нагуляются вдоволь, то к их услугам повсюду расставлены плошки с их любимыми угощеньями: с вкусной жареной рыбкой и с кусочками копченой колбаски. Даже бабушкина кулебяка тоже есть в кошачьей стране.
И само собой речки текут с чистой водичкой…
Для кошек, любителей рыбной ловли, вдоль берегов речки с чистой водой, сидят рыбаки, которые каждую секунду вылавливают свежих окуней и лещей, выбрасывают их из воды. Кидают в маленькие свои ведерки и делают вид, что не видят кошек, которые хитро тащат из их ведерок свежую рыбку.
А по вечерам все кошки выходят на улицу, рассаживаются вокруг большого костра и начинают мурлыкать, каждая о своем: о своей кошачьей жизни, о тех, кто остался там, о тех, кого они любили в той, прошлой, своей кошачьей жизни.
Есть такая страна, куда уходят умирать коты, да и кошки тоже…
ЗАПАД:
«Гутен таг, майне либе! Привет мой маленький олененок с зелеными глазами, моя Хельма! Как вы там без меня? Как поживает наша матушка, фрау Дрекер, все также гоняет воробьев со своих гиацинтов? Выставленных на открытой веранде.
Знаешь, моя сладкая девочка, захотелось тебе написать большое письмо и рассказать тебе о нашей победоносной войне.
Гений нашего фюрера ведет наш немецкий народ! И хочется так встать и сказать громко- громко: Хайль Гитлер!
Я лишний раз убеждаюсь в его победоносном гении. Мы прошли всю Европу, без особых потерь. За какие-то считанные месяцы. В меня даже один раз стреляли, правда не попали. Потом мой напарник Курт Фогель, ты его не знаешь, он родом из Баварии, взял пулемет и как дал по всем этим жалким французишкам, так что щепки полетели.
Наш могучий тевтонский кулак, просто смял все их хваленое сопротивление. И опять я понял, как правы наши политические лидеры. Мы действительно самая сильная и молодая нация. И свое место под солнцем мы заберем себе, по праву сильного.
Как там поживает моя прелестная племянница Гретта? Когда я уходил на нашу славную войну, она была таким смешным карапузом, с большими бантами. Скажи ей, что после победы я привезу ей подарок: настоящую обезьянку. Помнится мне, она так смеялась, когда мы вместе ходили в Зоо. И стояли возле клетки с обезьянами».
Твой Руди.
Написано 19 июня 1941 года.
P.S. Хотел уже отправить письмо для тебя. Но мы подошли к русской границе вплотную. Все парни с нашего взвода, сегодня днем развлекались, разглядывая русских на другом берегу с помощью биноклей…
Почему-то мы все думали, что дойдем до русской границы и остановимся, это будет как бы отвлекающим маневром. А основной удар нашего тевтонского гения мы нанесем по ненавистным англичанам…
Но теперь, все так секретно. Мы в полной боевой готовности…
…прости милая, но больше писать не могу, вырежет цензура, надеюсь скоро встретиться с тобой…
***
ВОСТОК:
«Лизанька, малыш, я надеюсь, ты жива, не попала под бомбежку и успела вовремя эвакуироваться. И это письмо когда-нибудь дойдет до тебя. У нас здесь выдался маленький перекур, и я решился написать тебе небольшое письмецо.
Мы отступаем уже три или четыре дня, всюду разрушения и страдания наших советских людей.
Двадцать второго, когда начались бомбежки, мы находились в полях, на сборах. И поэтому практически не пострадали. После бомб мы, было, выдвинулись в сторону Бреста, но там уже были немцы.
Город разрушен весь в дыму и в огне, по небу летают фашистские самолеты и падают бомбы. В бинокль видно как идут танки и машины, пушки и солдаты фрицев. Их тьма-тьмущая!!!
Наши командиры: ротный и политрук решили вести нас на восток, на соединение с нашими частями.
Нас всего сто двадцать пять человек, и у нас нет оружия. Нет, ну есть, конечно, но совсем чуть-чуть: там два пистолета у командиров, и десяток винтовок, да два ящика патронов. Но как воевать с этим?
Несколько наших бойцов сразу все побросали и ушли ночью. Комиссар сказал, что они враги народа, и подлые предатели.
А сейчас нам надо идти…
Ура! Мы сегодня нашли секретный склад оружия, в лесу. Его охраняли всего два солдата и один капитан. Как нам сказали позже, это был резервный склад оружия. Капитан, ну прямо какой-то дурак, все не хотел нам открывать. Орал, что нельзя поддаваться на провокацию, что скоро подойдут наши войска, и что всех нас ждет трибунал.
Ну, тут наши, уже не выдержали. А товарищ политрук, достал листок бумаги написал расписку и дал ее капитану охранявшему склад. А потом достал пистолет и навел его прямо в капитанский лоб, – ты говорит, сука тыловая, через день эти винтовки будут уже у немцев. Если раньше, тебя и твой склад, танками не сровняют с землей.
Так вот культурно и вежливо мы смогли раздобыть для себя оружие, немного продуктов и патроны.
И опять мы идем. Немцы прут и прут. Силища несметная. Встретили нескольких солдат: оборванные, раненые, кто с оружием, кто без. Говорят, что надо сдаваться, что немец везде. И скорее всего, уже дошел до Москвы. За такие разговоры, этим сыкунам надавали по морде. Ротный пообещал расстрелять лично каждого провокатора.
Вышли на опушку леса, впереди маленькая деревня. Немцев в ней, не очень много.
Будет бой! Мне почему-то не страшно. Говорят, что это от глупости. Мол, не нюхали еще пороха. Ну, что же, там видно будет…
Твой Ванечка. Тридцатого июня сорок первого года.
Надеюсь, мы все-таки дойдем до регулярных частей Красной Армии, и я отправлю для тебя это письмо солдатской почтой».
***
Унтер-офицер армии вермахта Рудольф Дрехер погиб в битве под Сталинградом, в августе 1942 года.
***
Старшина роты, отдельного пехотного полка Красной Армии, Иван Золотарский. прошел всю войну.
В день великой победы, стоя на втором этаже имперской рейсхканцелярии он, вместе с друзьями однополчанами, пили шнапс и русскую водку.
Под ногами валялись рейсхмарки, медали и наградные листы нацистов…
Она легка как ветер, нигде на свете,
Она лицом не ударит в грязь,
Испытанный способ решать вопросы,
Как будто их нет,
Во всем видеть солнечный свет…
А. Макаревич. Гр. «Машина времени».
Семнадцать лет. Перед Ней открыты все пути. Она смеется, она счастлива. Она с отличием закончила школу. Поступила в престижный университет. Её улыбка освещает ей путь. Она молода и красива.
Двадцать пять лет. Давно позади учеба и диплом. У Неё отличная работа. Коллеги ее любят, начальство восхищается. Лучезарная ее улыбка светит еще ярче. Впереди восхитительная карьера.
Тридцать шесть лет. Позади неудачный брак, детей нет. Есть мимолетные романы и романчики. Она начальник регионального управления. Её любят, ей поклоняются, дарят цветы и престижные автомобили. Она все также красива и улыбчива.
Сорок шесть лет. По-прежнему, красива и улыбается своей ослепительной улыбкой. Недавно выложила на популярном боге свои фотки. Тысячу и одну штуку. Её пляжные фото получили высокие оценки и сотни комментариев. Её улыбка, по-прежнему сияет. Теперь уже и на просторах интернета…
Она идет по жизни, смеясь,
Встречаясь и прощаясь, не огорчаясь,
Что прощанья легки, а встречи на раз
И новые лица торопятся слиться,
В расплывчатый круг,
Как будто друзей и подруг,
Она идет по жизни, смеясь,
В гостях она как дома, где все знакомо,
Удача с ней, жизнь удалась,
И без исключенья, все с восхищеньем,
Смотрят ей вслед,
И не замечают, как плачет ночами,
Та, что идет по жизни, смеясь…
Автор, несколько пришибленный и грустный, стоял посередине комнаты. В руках у молодого человека было два листка печатного текста. Шрифт «Таймс Нью Роман», кегль «двенадцать», слов шестьсот семьдесят, знаков четыре тысячи, двести двадцать. Прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, сидела строгая комиссия Художественного совета (Худсовет). Как и водится в таких случаях, жюри было в составе: Первого и Второго рецензентов. Главного критика и его Заместителя. Также был сам, – Главный по орфографии и еще пара неприятных личностей в серых костюмах. Председательствовал в комиссии сам Главный редактор. Почетный член Литературной комиссии. Лауреат большой бронзовой медали по Орфографии и Синего диплома по современной литературной критике.
Первым взял слово, как самый младший, Второй рецензент,
– Господа, перед нами, с вашего позволения, человек, именующий себя автором. Что он держит в руках господа? А в руках он держит нечто. Нечто, именуемое литературным произведением. Целых два листка печатного текста. О чем нам это говорит господа?
– Простите Второй, – Зам. Главного критика, перебил, – я тут просто хотел добавить…
– Слово имеет Зам. Главного критика, – недовольно пробурчал Второй рецензент.
– Так вот господа, хочу продолжить мысль моего коллеги, Зам Главного критика кивнул в сторону Второго рецензента, – о чем нам говорит автор в своем произведении? Что он нам хочет предложить?
– Может просто, мои мысли? Может мое видение мира? – Автор робко попытался произнести хоть, что ни будь.
– Ах, оставьте. Автор, вы не автор, вы «Аффтар». Знакомо ли вам такое слово? Как у вас говорят в среде гениев-недоучек: «Многа букафф». Так вот автор, – тут Зам Главного критика, обличающее выставил палец на молодого автора. – У вас, уважаемый, слишком мало букв. Где это видано, чтобы уважающий себя автор сочинил, что ни будь подобное на четыре тысячи двести знаков, это неслыханно.
– В дополнение моего заместителя, – в дело вступил сам Главный критик, – мне совершенно неясна основная мысль текущего произведения, если это, возможно назвать литературным произведением? Совершенно нет идеи, квинтэссенции так сказать сущности, основополагающей нашего бытия. В то время, – тут Главный критик решил встать и принял обличающую позу,
– В то время, как наши отцы и деды строят светлое капиталистическое будущее. Некоторые молодые люди, отлынивая от насущных проблем существования и бытия, занимаются бумагомарательством и словоблудием. Забивают все информационные носители и каналы своими, так сказать, перлами. Вам молодой человек на завод бы, в качестве трудотерапии что ли. Или на поле, сою сеять. А что, господа? Соя ведь наш хлеб насущный, я ведь прав, господа?
– Э-э, Главный критик, вы бы по существу, сказали бы, что ни будь? – Главный редактор прервал своего разошедшегося коллегу. – По существу, пожалуйста.
– Простите Главный, так о чем это я? Ах да, вот о чем. В столь мало недопустимом, по объему, произведении сей молодой человек мало того, что не раскрыл роль существующей Правящей партии. Но даже на протяжении всех своих шестисот семидесяти слов, ни разу не упомянул не только фамилии, но даже и имени нашего Президента. А это я считаю недопустимой политической близорукостью. Я все сказал.
– У меня ведь рассказ о птичках, господа, – автор пожал плечами.
– Это не суть важно, уважаемый автор, – в дело вступил Первый критик. – Вы совершенно нарушили «ритмостилистику» повествования. У вас отсутствует завязка рассказа, нет развязки. Нет основополагающей мысли. В чем суть?
– Ну, это. В птичках, наверное. Я не знаю.
– Вот оно. Смотрите господа, сей Человек даже не знает, о чем он пишет.– Главный по орфографии даже захлопал в ладоши. – И этот, так сказать, автор пишет тексты и приносит их нам сюда. В Художественный Совет. Я, так навскидку, тут прикинул: на шестьсот семьдесят слов, сей молодой человек допустил пятьдесят три грамматических, двадцать пять орфографических и целых пятнадцать стилистических ошибок. Это просто безобразие господа. Такого мы допустить не можем.
– Извините, я проверял, – еле слышный голос, молодого человека, раздался в зале Худсовета. Я даже проверял на Орфокомпьютере, там не было ошибок. Или, он их не показал.
– Полное фуфло ваш орфокомпьютер. Небось, прошивка была давно устаревшей и не лицензионной. А? Молодой человек, надо пользоваться проверенными орфокомпьютерами в нашем департаменте Современной литературы. Тогда бы вы не допустили, столь неграмотного произведения.
– Я все исправлю.
– А вот этого не надо молодой человек. Не надо нам делать одолжений. Вы принесли нам свое произведение, совершенно не готовое для публикации, – Главный редактор стукнул кулаком по столу. – В то время, как во всем мире культура борется за звание самой культурной и грамотной составляющей человеческого социума. Во время всё поражающего финансового кризиса, мы не можем расходовать свое время и свои деньги на рассмотрение ваших, так сказать, перлов. Идите и работайте молодой человек.
– А как же птички?
– А, что птички? Пусть пока полетают…
Бесплатный фрагмент закончился.