Ну уж нет. Одна я в машине точно свихнусь. Я опустилась на корточки рядом с ним.
– Я не помешаю.
– Я вас откачивать потом не буду!
– И не надо.
Он явно хотел сказать еще что-то, но время поджимало. Аскольд повел плечами, собрал руны в бархатный мешочек, вытащил из саквояжа заляпанное воском зеркало, свечу и спички, добавил зачехленный нож и пачку влажных салфеток и снова недовольно глянул на меня.
– Могу отвернуться, – предложила я, изо всех сил стараясь скрыть сарказм в голосе.
Он издал какой-то звук, больше всего напоминающий хмыканье.
– Не надо. Но в зеркало не смотреть.
Я кивнула. Перестав меня замечать, чернокнижник забормотал то, что больше всего напоминало молитву. Только начиналась она словами «Не во имя отца и не во имя сына», а кончалась призывом перекрыть кислород и волю рабу Анатолию и тому, кто поставил свою волю поперек его.
– Да будет так, – закончил Аскольд, достал из пухлой пачки салфетки, из чехла – нож и, быстро протерев лезвие, аккуратно взрезал себе левое запястье вдоль ремешка часов.
В ноздри ударил металлический запах, но Аскольд даже не вздрогнул. Кровь закапала на зеркало, пока огонек свечи бесновался на ветру. Тяжелые облака над нами закрыли небо.
– Возьми плату, плоть и кровь мою, принимай дар да работай. Да будет так, – проговорил он совсем тихо и прижал рану к зеркалу.
Долгое мгновение ничего не происходило.
– Салфетку, будьте добры.
Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Взгляд скользнул с бархатного мешочка на заляпанное зеркало и окровавленный нож. Я аккуратно вытащила из пачки салфетку и протянула ему. Зажав рану, Аскольд неожиданно усмехнулся:
– Уложился?
Я не могла оторвать глаз от марли, которая стремительно пропитывалась кровью. Боль от висков перетекла ко лбу и теперь выстукивала стаккато, а старый шрам на боку дергало ей в такт. Ту рану два года назад мне тоже нанесли ножом. И заживала она месяц.
– Вон у вас часы перед глазами, – буркнула я. – Можете проверить.
Задорный огонь в темных глазах потух. Рвано кивнув, чернокнижник опустил голову и начал собирать вещи.
К машине мы вернулись в молчании. Аскольд аккуратно погрузил саквояж на заднее сиденье и сел за руль. Но вместо того чтобы наконец поехать, нажал на своем навороченном телефоне «Вызов».
– Каково положение вещей? – спросил он, когда в трубке послышались приветственные всхлипы.
– Он упал! – взвыла трубка.
– Куда? – почти одновременно спросили мы.
Я прижала ладонь к губам, но, кажется, трубка ничего не заметила.
– Переступил порог, споткнулся! И… – Женщина жалобно всхлипнула. – Аскольд…
– Он дышит? – быстро спросил Аскольд, и ничего, кроме холодного профессионализма, в его голосе не было.
– Я не знаю!
– Так проверьте.
Трубка зашуршала.
– Господь всемогущий…
У меня похолодели ладони. Что он натворил?
– Толечка! – выдохнула трубка. – Что вы с ним сделали?
Аскольд замер, устремив взгляд в одну точку, уперся в руль вытянутыми руками. Салфетка, прижатая рукавом к внутренней стороне запястья, практически полностью пропиталась кровью.
– Ваш заказ исполнен, – наконец негромко произнес он. И отключился.
Бок у меня дергало уже так сильно, как в первую неделю после ранения. Из салона будто выкачали весь воздух – стало душно, как в застрявшем лифте. Я наугад нажимала на кнопки с внутренней стороны дверцы, но ничего не происходило. Даже ручка не работала.
– Выпустите меня!
– Что? – Аскольд обернулся, словно только что меня заметил.
– Вы заперли дверь, – прошипела я.
Он щелкнул кнопкой на подлокотнике, и дверца наконец поддалась. Я кое-как выбралась из машины. Свежий воздух влажно лизнул щеки, наполнил легкие, но легче мне от этого не стало.
Только что на моих глазах этот недомаг убил человека, потому что тот собрался к кому-то уйти, а его тупая женушка решила, что он ей изменяет. Потому что для таких, как Аскольд, человеческая жизнь ничего не стоит.
Мимо с грохотом промчался грузовик, груженный досками. Он ехал в сторону кладбища – наверняка в соседнюю с нами мастерскую, где делали гробы. Я проводила взглядом подпрыгивающие связки досок и рванула на себя блестящую дверцу «Майбаха».
– Вы должны это исправить. – Колени уперлись в черную штанину, когда я приземлилась рядом с ним. – Нельзя прикончить человека за то, что он вас не послушался!
Аскольд невесело усмехнулся, не поднимая глаз.
– Можете считать это издержками профессии.
Перед глазами вспыхнула картинка лежащего на полу Тёмы с медленно стекленеющим взглядом.
Я глубоко вздохнула.
– Слушайте. Ничто в мире, никакая работа и заказ не стоят человеческой жизни. Вы проводите на кладбище немногим меньше моего, наверняка тоже все это… – я осеклась, – все видите. Если человека можно спасти, нужно это сделать.
Аскольд молчал. Волосы закрыли его лицо, только сжатые на руле руки выдавали напряжение.
– Вы не понимаете, о чем просите.
Мне захотелось его стукнуть. Но что толку? Нужно менять тактику, пока неизвестный Толик не отдал Богу душу.
– Зато я прекрасно понимаю, что вы натворили, – язвительно заметила я. – А если эта женщина напишет отзыв? У вас там наверняка есть сайт «черная магия точка ру» или что-то в таком духе. Отзыв будет называться «Слон в посудной лавке». Точно вам говорю!
Повернув ко мне голову, чернокнижник изучающе ощупывал взглядом мое лицо. Глаза его были усталые и равнодушные, но губы вдруг изогнулись в тусклой усмешке.
– Что-то не очень вы похожи на Ледяную Смерть.
– Могу заморозить ваше сердце, когда все закончится, – прохладно отозвалась я. – Или любую часть тела на выбор.
– Достаточно будет показать, на что вы способны.
– По рукам.
– Из себя черпать я уже не могу. – Деловой тон совсем не вязался с его мрачным взглядом. – Придется взять энергию у вас. И то не факт, что из этого…
– Давайте, – перебила я. – Время идет.
Над иконой полыхало пламя единственной свечи. Раздробленное зеркало отражало кусочки сизо-серого неба, воздух ложился на плечи тяжелым маревом. На этот раз Аскольд не пошел к подлеску и не стал расстилать покрывало. Он достал из своего саквояжа зеркало, зажег свечу, установив ее в небольшой ямке, опустился на колени и принялся работать.
Уже несколько минут он шептал повторяющиеся фразы, знакомым жестом прижав ладони ко лбу. Из ритмичного бормотания я разобрала только «возвращай». Лицо чернокнижника было отрешенным. На секунду мне почудилось, что передо мной обтянутый кожей череп.
– Руку, – скомандовал Аскольд и открыл глаза.
Я не видела, чтобы он доставал нож, но была почти уверена, что сейчас он полоснет меня по запястью. Ощущение входящего в тело лезвия так ярко вспыхнуло в памяти, что я на секунду замешкалась.
– Руку, – нетерпеливо повторил Аскольд и сам протянул мне исчерченную многочисленными шрамами ладонь. – Не бойтесь, резать не буду.
Я вложила кисть в его раскрытые пальцы. Аскольд крепче перехватил мою руку, чтобы ладонь касалась ладони, и сжал.
– Не закрывайтесь. Будьте готовы отдавать.
Последнее слово прозвучало так многозначительно, что я невольно подумала: лучше бы ножом.
В следующее мгновение в меня толкнулась ищущая, властная и теплая энергия, похожая на ту, что я чувствовала, когда он на расстоянии снимал головную боль. Что-то прикоснулось ко мне в районе грудной клетки, сначала словно бы погладив изнутри, а потом резко рвануло. В воображении я четко видела, как белая рука с длинными пальцами сжимает трепыхающийся огонек с черными всполохами – мою истерзанную, расколотую однажды и собранную воедино душу.
– Отдавай… – донесся до меня хриплый шепот. Голос звучал тихо, почти вкрадчиво, но от этого становилось еще страшнее. – Отдавай мне.
В нос ударил запах железа. Кровь текла из-под его самодельной повязки, но Аскольд не обращал на это внимания. Он прикасался ко мне не только кожей – всем своим существом, и на секунду я увидела и его душу тоже: выжженную и сухую, как наждачка.
– Сейчас, – шепнул Аскольд, и кусочек моей энергии покорно скользнул к нему. Это было не больно, но достаточно неприятно, чтобы у меня вырвался тихий вздох.
Аскольд выпустил мою руку и прижал ладони к зеркалу.
– Принимай, – выдохнул он.
Скрученная свеча погасла, хотя ветра не было. Аскольд утомленно провел по лицу тыльной стороной ладони. Сел, вытянув перед собой ноги. Усталость оставила под его глазами темные круги, волосы у висков взмокли. Он убрал с раны окровавленную салфетку и безучастно посмотрел на запястье.
– Получилось? – спросила я. Собственный голос слышался словно бы издалека.
Аскольд молчал.
– Не знаю, – наконец признался он, наблюдая, как порез в очередной раз наполняется кровью. – Но больше я сделать все равно не в силах.
Хоть ветра по-прежнему не было, мне вдруг стало холодно. Я поднялась, запоздало заметив, что колени мокрые от травы. Тело ломило, как после долгого пути. В груди разливалась тоска.
– Я думала, вы всегда знаете, жив человек или мертв.
Аскольд отвернул голову, глядя куда-то в свинцовые тучи.
– Только если я сам его убил, – сухо ответил он. – Намеренно.
Оставшиеся до кладбища километры мы ехали в полном молчании. Аскольд вел осторожно, держа руль левой рукой, а правой прижимая сложенную вчетверо салфетку к порезу. Я гадала, что он попросит в обмен на спасение неизвестного мне Анатолия и можно ли хлопнуться в обморок от потери крови.
– По-моему, это ненормально, – нарушила я молчание, когда позади остались серые многоэтажки и пара куцых парковых зон.
– Уточните.
– Судя по тому, что я знаю о порезах, ваш не должен кровоточить так долго.
– Обычный не должен. В качестве подношения бесу – вполне, – равнодушно отозвался Аскольд.
– То есть вы истечете кровью?
Аромат ладана в салоне мешался с отчетливым запахом железа. Перспектива оказаться наедине с вырубившимся водителем становилась все реальнее.
– Ну нет, этого там не допустят.
Аскольд плавно свернул на однополосную дорогу, которая через пару минут должна была вывести к кладбищу. Мне казалось, мы ехали медленнее, чем до этого, хотя дорога по-прежнему была пуста. То ли он действительно боялся отключиться, то ли просто тянул время.
– Глупо умирать, потому что кто-то решил скормить себя демону, – пробормотала я.
– Вы только что сделали то же самое.
– Чтобы спасти человека.
– А это уже не важно.
За поворотом показался въезд на кладбище. Ну слава богу.
– Зачем вам это? – вдруг спросила я. – Это все. Я видела вашу душу. Она как…
– Вы видели то, что собирались увидеть, – спокойно возразил Аскольд. Он припарковался недалеко от входа и заглушил мотор. – Прибыли.
За верхушками надгробий догорало блеклое солнце. Ильинична убирала на ночь наполовину увядшие цветы, Степаныч ненавязчиво подталкивал последних посетителей к выходу, а Лексеич наверняка меня уже обыскался…
– Что я должна вам показать? – спросила я чуть резче, чем собиралась. – Создавать снежинки из воздуха не умею, предупреждаю сразу.
Аскольд тихо хмыкнул:
– Полагаю, вы должны уметь что-то вроде заморозки.
Он щелкнул ремнем безопасности и развернулся. Я посмотрела на тяжелую от крови повязку. Ну конечно. Если кровь не останавливается, к ране прикладывают холод.
– Это плохая идея.
– Ну почему же. Землю вы заморозили прекрасно.
– У вас рука отвалится, – мстительно пообещала я. – Окоченеет и отвалится. Я серьезно.
– На мне защита.
– Вы не знаете, что такое сила Зимней… – Я осеклась. В подставке завибрировал телефон, на экране высветилось «Татьяна. Заказ 1129».
По рукам поползли мурашки, добрались до шеи и замерли. Я хотела сказать, чтобы Аскольд поскорее взял трубку, но голос отказал.
Он нажал «Ответить».
– Приветствую.
Трубка молчала.
– Вы меня слышите, Татьяна?
– Да, – ответил женский голос. И по этому «да» я все поняла до того, как прозвучали следующие слова: – Толечку увезли.
На несколько бесконечных мгновений в машине воцарилась тягучая тишина.
– Я сожалею, – наконец сказал Аскольд. Хоть в его голосе звучало участие, лицо осталось пустым. Черные глаза продолжали зорко следить за теми, кто выходил с кладбища. – Он хотел уйти от вас к другой женщине.
– Да, – покорно согласилась Татьяна.
– Мы ему помешали.
– Да.
– Это было правильно.
– Я знаю.
– Всего доброго, Татьяна. Берегите себя.
Он отключился. Молчание стало таким густым, что можно было потрогать его пальцем. Наконец, чувствуя в груди тяжесть размером с айсберг, я произнесла:
– Давайте сюда свой порез, господин маг. Я покажу вам, что такое сила Зимней Девы.
Я шагала вдоль могил, стараясь ставить ноги туда, где посуше. Толку от этого было немного: Архиповское залило, и без того вечно сырая земля превратилась в кашу. Дорогу я разбирала с трудом, кутаясь в пальто и по привычке натягивая рукава на кончики пальцев. Холодно мне не было.
Мне было страшно.
Впервые с того дня, как погиб Тёма, я осознанно призвала силу Зимней Девы. И она пришла, одарив меня давно забытым чувством защищенности. Защищенности и власти. В какой-то момент я прямо хотела этого. Проучить его. Сделать с Аскольдом то, что однажды сделала с Антоном, когда тот напился и наехал на меня из-за Вани.
Сила встрепенулась в ответ на кровожадное желание, обрадовалась мне, как старой подруге, влажно лизнула изнутри. Взяв чернокнижника ледяными пальцами за кровоточащее запястье, я собиралась сделать так, чтобы он прочувствовал всю беспощадность стужи. В этот раз холод не причинил мне боли. Он был моим продолжением. Моей волей.
Поравнявшись с Пандорой, я на автомате ей кивнула. Касаться не стала – мне казалось, я заморожу первый же предмет, к которому прикоснусь. А Пандора нам еще пригодится.
– Вот ты где! – раздался позади кряхтящий голос, и я чуть не подпрыгнула от неожиданности.
Если бы не золоченый крест на груди, вряд ли кто признал бы в Лексеиче священника: кепка сдвинута набок, глаза по-лисьи щурятся из-под седой челки, синий костюм с надписью «Адидас» обтягивает круглый живот.
– Как оно? – спросил Лексеич, прищелкнув языком под белыми усами.
Парень, с которым я спала, оказался сволочью. Я стала свидетелем черного обряда и чуть не покалечила человека. Ко мне вернулась сила страшнее ядерного оружия.
– Все отлично, – надеясь, что голос не звучит фальшиво, бодро ответила я. – Иду к тебе помогать с клиенткой. Где она, кстати?
Лексеич с досадой отмахнулся.
– Ай! Ушла. Другое кладбище ей подавай, поопрятнее. А где у нас неопрятно? Ты вон как стараешься! Все могилки прибраны! У меня тут, кстати, еще списочек… – Он занырнул ладонью в карман.
Я достала блокнот:
– Пишу.
– Ага… Оплатили седьмую в третьем секторе. Агафья Петровна, царствие ей небесное. Померла десять лет назад, а тут – нате, внук объявился. В пятом секторе Михаил Сергеич, друг мой давний, надо его прибрать к зиме. И в новом секторе еще оплатили могилку. Как же ее… Настасья, новопреставленная раба Божия. – Он перекрестился. – Пусть земля ей будет пухом.
– Записала.
– И распоряжение свыше. Дождались, слава тебе господи! Всех чернушников гнать в шею! Чтобы не было больше никакого… никаких гадостей. Сколько можно Бога гневить, в самом деле! Этого вот, с бородкой, особенно. – Лексеич скривился. – Чтобы духу его здесь не было!
– Гнать в шею, – повторила я. – Так и запишем.
Лексеич прищурился:
– У тебя все нормально, дочка? Ты какая-то бледная.
Ага. Как смерть.
– Все хорошо, – ответила я, перевешивая сумку повыше на плечо.
– Ты смотри. Говори мне, если что. Если кто обидит.
– Да кто меня обидит… – Встретившись с его вопросительным взглядом, я поправилась: – Спасибо.
Попрощавшись, я пошлепала через кладбище к домику, пытаясь не думать о том, что произошло в машине. Глупо вышло. Кто меня просил выделываться? Аскольд еще, чего доброго, охоту начнет за силой. Девы же не просто так молчат…
Минуточку. Это что там такое? Издалека мне показалось, что у крыльца кто-то стоит. Кто-то высокий, во всем черном, кого здесь не должно быть.
Да он бессмертный, что ли?
Я решительно зашагала к крыльцу.
– Опять вы?
Прислонившись к старинной колонне и сунув руки в карманы плаща, Аскольд наблюдал за мной.
– Вы не закончили. – Он не пошевелился, когда я протиснулась мимо него к двери.
– В смысле не лишила вас руки? – Порывшись в сумке, я достала ключ. Сила внутри встрепенулась, снова почуяв чернокнижника. Холод канатом протянулся от меня к нему. – Ничего, мы как-нибудь к этому вернемся.
Ключ никак не попадал в замочную скважину. Может, не тот выбрала? Вечно путаю запасной от офиса Лексеича и домашний.
– Я же сказал, ничего не случится, – надменно припечатал Аскольд.
Надо было довести дело до конца – может, он хотя бы начнет слушать, что ему говорят. А так еще счет пришлет. За кожу салона, которую я испортила, в последний момент передвинув ладонь с его пореза на подлокотник.
Я снова вставила ключ, внутренне смирившись, что придется идти за помощью к Степанычу. Но после пятой попытки механизм поддался.
– Даже если вы постоянно убеждаетесь в обратном… – пробормотала я. Ключ со скрипом провернулся в гнезде. – Не все в мире подчиняется вашим желаниям.
Я толкнула дверь, мысленно злорадствуя: наконец-то будет возможность хлопнуть ею перед носом этого самодовольного типа. Из комнаты уютно пахну2ло кофе и корицей. Я шагнула внутрь и вдруг обо что-то споткнулась.
Под ногами лежал не то веник, не то букет. Я разглядела головки засушенных цветов с почерневшими лепестками. Инстинкт самосохранения заорал: «Беги!», но я застыла. Медленно, точно что-то притянуло меня вниз, наклонилась. К бутону чахлой розы было приколото мохнатое тельце. Торчащая острием наружу игла сверкала в остатках дневного света.
Уши залила вязкая тишина. Я отступила, тут же натолкнувшись на что-то твердое.
– Осторожно, – проговорил тихий голос над ухом.
Молоточки в голове громко стукнули, словно намеревались пробить череп. Страшная догадка прожгла сознание.
– Это вы! – выдохнула я, обернувшись.
Но Аскольд заглядывал мне за спину с явным любопытством.
– Что там такое? – Он бесцеремонно отодвинул меня в сторону и шагнул к раскрытой двери. Присел на корточки и принюхался. – Подклад, – со знанием дела изрек он. – У кого-то есть ключ от вашего дома?
Я молча смотрела на букет.
Она знает. Сухой букет, мертвый мотылек. Не хватало только таблички на двери: «Я найду тебя».
Или «Я тебя убью».
– У кого-то есть ключ? – с нажимом повторил Аскольд.
Почему мотылек? Мы же сделали это вдвоем. Тогда уж два мотылька. Разве что…
Я рывком вытащила телефон. Набрала Ваню. Давай! Не так часто я тебе звоню.
«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».
Может, позвонить Антону? Я так и не удалила его номер…
Аскольд встал передо мной, заставляя поднять на него глаза, и требовательно спросил:
– Замок взломали?
Нет, Антону я звонить не буду. Мне просто нужно узнать от Вани, что он жив. И все. Ну давай же, отвечай…
«Абонент не отвечает или находится вне зоны действия сети».
– Кто-то охотится за вами.
Аскольд стоял так близко, что я почувствовала новую нотку в ставшем уже привычным запахе крови и ладана. Парфюм. Пряный, с примесью смолы и дерева.
– Отойдите! – прошипела я, оглядываясь на кладбище.
Верхушки надгробий темнели в стремительно сгущающихся сумерках. Последние посетители шли к выходу. Вряд ли Дарина сама принесла букет и взломала замок. Но кто бы это ни был, он наверняка успел скрыться.
Ваня не отвечал. С каждым протяжным гудком страх все сильнее стягивал грудную клетку. Сжав в кулаке телефон, я подняла на чернокнижника глаза, надеясь, что в них отражаются души всех жертв Ледяного Озера.
– Слушайте сюда, господин черный маг, – онемевшими губами заговорила я. – Клянусь, если продолжите за мной таскаться, я закончу то, что начала, и ваша рука не удержит даже стаканчик с кофе. Понятно? А со своими проблемами я разберусь сама.
Я вошла во флигель, стараясь случайно не наступить на букет.
И да. Наконец-то захлопнула дверь.
В комнате было светло как днем: горели лампочки в круглой люстре под потолком, горел ночник и светильник в углу. Я грела ладони чашкой зеленого чая и гипнотизировала телефон. Ваня перезвонил пять минут назад и сказал, что был на свидании, а Антон сидит с дочкой.
– У них опять какая-то внеплановая пересменка, – объяснил он. – Фрося ушла то ли к подруге, то ли в парикмахерскую, я так и не понял. Короче, Тоха сидит с Миланой. Он всегда выключает звук, чтобы случайно ее не разбудить. А что случилось?
Я молчала так долго, что Ване пришлось переспросить:
– Вера? Ты там?
– Ничего. Можешь написать, когда он освободится?
– Сказать, чтобы перезвонил тебе?
– Нет. Не говори, что я звонила. Просто сообщи, что он в порядке.
– Да ты скажи толком, что…
Но я уже положила трубку.
Букет лежал там же, где я его нашла. С каждой минутой в голове множились вопросы, а под ними, приправленный дурным предчувствием, расцветал страх – такой огромный, что я была почти уверена: если до ночи ничего не произойдет, он сам же меня и раздавит. Дарине даже выдумывать ничего не придется.
Я посидела еще какое-то время, прислушиваясь к глухому стуку собственного сердца и гипнотизируя молчащий мобильник. Потом встала, сгребла телефон и лежащую на столе разметку кладбища, накинула старую куртку на плечи и вышла на крыльцо.
Ночь после дождя была свежая и влажная, в воздухе витал запах хвои. Видно, ветер принес его с того участка, где еще хоронили: могилы там всегда сперва укрывали еловыми ветками. В черном небе висел тощий огрызок луны, но его хватило, чтобы осветить серо-сизые надгробия, понатыканные, как маленькие домики. Вдалеке темнели деревья с наполовину облетевшей листвой. Интересно, среди них найдется хоть одна березка?
Может, вызвать избушку, признаться Дарине, и будь что будет? Все лучше, чем ждать расплаты. Если бы это был только мой секрет…
Сунув разметку под мышку, я обошла вокруг дома и поднялась на крыльцо, точно повторяющее мое. Постучала, стараясь не оглядываться по сторонам.
– Кто таков? – раздался из-за двери скрипучий голос Лексеича.
– Это я, Игорь Алексеевич. Вопрос по работе. Можно?
За дверью что-то задвигалось, зашуршало. В щель просунулась лохматая седая голова.
– Вера? Тебе не поздно про работу-то спрашивать?
– Извините. Да, наверное… – Я отступила в темноту.
Лексеич смерил меня внимательным взглядом и шевельнул пышными усами.
– А ну заходь.
Он распахнул дверь пошире, и я вошла. В отличие от моего, флигель Лексеича был совсем как квартира: прихожая и спальня отделены стеной, вход на кухню закрывала красивая дверь с резьбой. Верхний свет не горел. Я разулась в полумраке и прошла в комнату, прижимая к груди телефон и разметку.
Что я делаю? Может, мне надо брать билет в Турцию – или где сейчас безвизовый режим – и сматываться, пока не поздно? Или все-таки попробовать связаться с Антоном? Но Ваня же сказал – он выключает телефон, пока с дочкой…
– Что там у тебя?
Косолапо переваливаясь, Лексеич прошел за мной в комнату и зажег торшер. Он был в своем обычном спортивном костюме с расстегнутой молнией. Массивный золотой крест висел на гвозде в красном углу рядом с иконами. Там же на любовно разложенной вязаной салфеточке горела лампадка.
Я огляделась. На стенах кроме распятия висели вырезки из газет, вырванные тетрадные листки, заполненные рваным почерком. В центре возвышался накрытый льняной скатертью стол.
– Можно? – нерешительно спросила я.
Лексеич согласно тряхнул седыми космами. Я положила разметку на скатерть, рядом – телефон экраном вверх.
– Я придумала систему, как следить за всеми могилами, не выделяя какие-то отдельно… – начала я.
На самом деле систему я придумала недели три назад, но все не было повода рассказать. Лексеич посмотрел на разметку, на меня, шмыгнул своим выдающимся орлиным носом и сказал:
– Толковая ты девочка. Умная, красивая. Сколько смотрю на тебя, не могу взять в толк: что ты в нашей Богом забытой дыре забыла?
Я с трудом оторвала взгляд от экрана, пытаясь придумать правдивый ответ.
– ЕГЭ не сдала.
– И все?
Я сглотнула. Надо было все-таки гуглить билет в Турцию.
– Сдашь еще, куда он, этот твой ЕГЭ, денется… – утешительно протянул Лексеич и вдруг закашлялся так сильно, как умеют только заядлые курильщики. Странно, он же вроде не курит. – Я чаю заварил с брусникой. Будешь?
Я кивнула.
Стулья у Лексеича оказались на удивление удобными, будто были сделаны специально под меня. Пока он расставлял чашки, телефон ожил. На экране высветилось сообщение от Вани: «Он в порядке». Я почувствовала, как расслабляются плечи, живот, который я, оказывается, все это время напрягала. Откинулась на спинку стула и глубоко вздохнула.
– Дочка, ты чего? – Лексеич заглянул мне в лицо своими внимательными, все подмечающими глазами.
Я покачала головой.
Затрезвонил телефон. Антон. Мышцы живота тут же собрались обратно в тугую пружину. Все-таки Ваня проболтался.
– Он тебя обидел, что ли? – Лексеич склонил голову в сторону мобильника.
Я перевернула телефон экраном вниз. Глотнула ароматный чай.
– Это я его обидела. А он не может меня простить.
– «И прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим», – задумчиво процитировал Лексеич. – Раскаяться нужно, искренне, от сердца. Тогда и прощение придет. Ничего. Помиритесь, дело молодое…
– Угу, – сообщила я чашке. – В общем, по поводу разметки…
Я вышла от Лексеича через добрых двадцать минут. От Антона было три пропущенных и ни одного сообщения. Пробираясь домой через тускло освещенный двор, я чувствовала себя последней дурой. Сначала подняла на уши, теперь не беру трубку. А что я ему скажу? «Ко мне вернулась сила Зимней Девы»? «Мне подкинули букет из сухих цветов, и к одному пришпилен мертвый мотылек»?
«Я боюсь, что Дарина начнет с тебя».
Я закрыла дверь, пытаясь унять редкие подергивания пальцев и с ходу нашаривая выключатель. Под потолком вспыхнул тусклый свет. Букет немой угрозой лежал на пороге. Если не знаешь – обязательно наступишь. Кто-то хотел, чтобы я об него споткнулась. Хотел, чтобы испугалась – и, как сейчас, замерла, пытаясь решить, что делать дальше.
Взгляд упал на разобранную кровать. Может быть, Лёша что-то знает о Дарине? Нет, ему я точно не буду звонить. Я вытащила телефон из кармана. «Дело молодое». Как же.
– Антон?
– Что случилось, Вера? – Судя по шуму машин на заднем фоне, он шел по улице. – Ты зачем ко мне Ваньку отправила?
Липкая прохлада, как шарик мороженого, провалилась в желудок.
«Мне подкинули сухой букет».
Ну да. И поэтому я так психую.
– Я нашла у себя на пороге сухой букет, – все-таки сказала я. – Подумала, что это от Дарины. Что она… – «Охотится на нас». – …узнала правду.
На том конце повисло молчание. Я слышала размеренное дыхание, уверенные шаги по асфальту и почти видела, как Антон трет переносицу указательным пальцем.
– Почему ты так думаешь? – наконец спросил он.
Действительно. Мало ли людей собирает сухие букеты с вкраплением осенних листьев и пришпиливает к ним дохлых мотыльков?
– Какие-нибудь твои поклонники не могли залезть в дом?
– Мои кто?..
– Не знаю. Ты же на кладбище живешь. Мало ли… Кто-то пошутил. Записка есть?
Ага. Очень выразительная.
– Мотылек, пришпиленный к розе, – нехотя отозвалась я. – Иглой.
– Иглу не трогай, – велел Антон. Шаги в трубке замерли, шум дороги стих. – Все записи Юля при мне уничтожила. Она единственная, кто, кроме нас, знает, что произошло. Зачем ей рассказывать сейчас?
Затем, что я спала с Лёшей, например.
– Верно, – быстро согласилась я. – Ладно. Извини, что побеспокоила. Пойду работать.
– Ага, – отозвался Антон. Голос его показался мне уставшим. – Слушай…
– Мне пора. Пока. – Я нажала на сброс раньше, чем он успел попрощаться, и вгляделась в черноту за окном.
Луна спряталась за облаками, и на меня смотрела замученная девушка с глазами-блюдцами. Неудивительно, что Лексеич все время предлагает мне помощь. Я похожа на привидение.
Я дотопала до комода и выдвинула нижний ящик. Нужно поменять белье – не спать же на том, что еще хранит Лёшин запах. Нужно разобраться с вернувшейся силой. Принять ее? Как будто я это уже не сделала, пригрозив Аскольду ампутацией…
А еще нужно разобраться с букетом, найти новые заказы, заплатить за комнату через две недели, поменять замок. Хотя какой смысл? Можно подумать, тот, кто его взломал, не справится с новым.
Вместе со стопкой светло-бирюзового комплекта белья я достала закупоренную бутылку вина. В углу ящика лежало сложенное вчетверо письмо с потрепанными краями. Секунду подумав, я захватила и его тоже. За эти два года я выучила его уже наизусть – и все равно иногда перечитывала.
Ну что, Лестер, гулять так гулять? Ночь будет длинная…
Утром я проснулся рано. Ванька еще спал. Даже кошки, похоже, дрыхли. Я поднялся и, размяв шею, тихо прошел на кухню. Солнце уже светило вовсю, хотя на часах не было и семи. Я достал из верхнего шкафчика банку с гречкой, из стопки под телевизором – лист бумаги. Прислушался: вроде все спят.
Пару дней назад я все-таки доехал до Петровича. Он, может, и не лучший кандидат лечить нервяк и бессонницу, но только ему я решился рассказать всю правду. Врач все-таки. Хоть и травматолог.
Выслушав меня, Петрович поскреб щетину и сказал две вещи.
«Во-первых, Антоша, – начал он, – с таким настроем люди часто… как бы сказать? Быстро с собой кончают. Но если решишь, мой тебе совет: не кидайся с крыши – собирать потом морока. Вены тоже не режь. Муторно. Либо сонную артерию резани, либо пулю в рот. У тебя же есть из чего? Ну вот».
Видно, лицо у меня было то еще, потому что Петрович вдруг рассмеялся:
«Все с тобой ясно, боец. Значит, смотри – старый дедовский способ. Когда совсем невмоготу, возьми гречку, высыпь, сколько есть, на стол и начинай перебирать. Считай зернышки. До ста ни на что не отвлекайся. Отвлекся – начинай заново. И так, пока не отпустит. Понял?»
Еще он дал мне снотворное. Или это было успокоительное? Я так и не понял. Помогало средне – спать я спал, но от снов сразу просыпался. А они яркие, звучные, со вкусом и запахом. Как галлюцинации.
Я высыпал гречку на бумагу. Принялся по одному перекладывать зернышки из горстки. Одно. Второе. Третье. Маленькое совсем, с кукольный ноготок.
У Миланы кукол – вся детская, хотя она сама еще такая крошечная, что вряд ли скоро сможет поиграть. Ручками-ножками дрыгает да агукает в люльке… Пятое. Шестое. Седьмое. Если бы Фрося хоть иногда с ней играла. Тоже мне мамаша. Привыкла, что родила и подкинула ребенка соцслужбам.
«Ты хочешь, чтобы я ее оставила? Вырастила? Зачем?»
«Это же твоя дочь!»
«Тебе напомнить, как она появилась?!»
Восьмое, девятое. Я тоже хорош. Даже не думал, что она выживет. Не готовился. Жизнь за жизнь, так ведь? Раз Ванька проснулся, младенец должен был умереть. Десятое. Одиннадцатое. Я умолял Фросю не отдавать ее, чего только не сулил… А помогли в итоге деньги. Двенадцатое. Тринадцатое. Страшно держать ее на руках. Такая маленькая. Хрупкая. Губки бантиком, глаза ярко-голубые – видно, в мать пойдет. Оно и лучше. Куда девочке мою физиономию?..
Бесплатный фрагмент закончился.