– Ты начал готовиться к выпускным? – спросила Рита, встретив Марка после занятий. – Не знаю, как тебе сказать… один экзамен я уже сдала.
– Досрочно? Какой?
– На существимость, в эосе. Меня уже и в холодильник водили, показали мою стазис-камеру. Я попросила, чтобы соседнюю никто не занимал. Ты не против, если мы там рядом будем?
– Конечно. Да и кто займёт… А почему сразу не рассказала?
– Ну, у тебя же эти… проблемы.
– Я существимость после сессии сдам, отдельно, чтобы успеть лучше подготовиться, – сообщил Марик. – И как там в эосе, интересно?
– Словами не объяснить. Наверное, это похоже на сон среди бела дня. Я вот что думаю… В эос меня отправляли прямо из дабл-кресла, на недолго. Может, мне вместе с тобой повторить? Ты смог бы там потренироваться. Если включить таймер на несколько минут, то будет безопасно – рассущесть не успеет затянуть.
– Попробовать можно. Только как Кузю обдурить?
– Мы же вместе отправимся, с моим допуском.
– Может и выгорит. Я ведь и в дабл первый раз вошёл без родителей, и Кузя согласился пропустить. Договорились! – Марик взял Ритину ладошку, ласково пожал. – Ты моя… верная Грета!
Вылазку в эос назначили на понедельник, на четыре часа утра.
– Понимаешь, там если подумаешь о ком-нибудь, представишь его, то сразу его почувствуешь. И тебя тоже сразу почувствуют, – объясняла Рита. – И даже мысли твои смогут прочитать, если не будешь себя контролировать. А ночью, по времени нашего ковчега, знакомых там мало – они спят, и меньше риска обнаружить себя.
– Про то, что мысли читают, я слышал. Говорят, что все сознания в эосе голые, как в общей бане. Вот бы глянуть…
– Лучше, Марик, не надо, тебя сразу засекут! А у нас тайная операция. Ты уже придумал, как её назовём?
– Давай без названий. Не в игрушки играем.
– Как хочешь. Завтра будет выходной, в академию не надо, и ты хорошенько выспись, чтобы потом в сон не потянуло. Если получится, не вставай до полудня.
– До полудня не смогу.
– А ты, когда утром проснёшься, ногу из-под одеяла на холод выставь. Я так в детстве делала, чтобы интересный сон дальше досмотреть. Нога замёрзнет, ты её обратно под одеяло – и отогревай. Когда будешь отогреваться, то сон сморит снова.
Марик действительно проспал до полудня, потому что всю ночь ворочался, думал об их с Риткой авантюре. В четыре часа утра он устроился в дабл-кресле и стал ждать. Наконец раздался Кузин голос:
– Маркус, на твоё имя поступила просьба о встрече в эосе. Время аудиенции рекомендую строго регламентировать.
– Кто конкретно запрашивает? – имитируя безразличие, уточнил Марик.
– Маргарита Выгорецкая, ковчег «Назарет».
– Про ковчег мог бы и не говорить, – Марик подпустил в свою реплику раздражения. – Таймер поставь на пять минут. И матры наших даблов запускай вместе, одним пакетом, чтобы там не искать друг друга.
Марик прикусил язык – ляпнул в конце что-то не то. И увидел пред собой Риту в белом тумане.
«Ни о чём не думай, – прозвучал её голос, – не думай!»
Он и не успел подумать. Вверху засинело небо, а в ноги ткнулся тёплый песок. Они оказались на острове Марго. На первозданном острове их детства, где нет ещё бунгало на берегу.
«Здорово да?! Это я заранее скреатила, – рассмеялась Рита. – У тебя такое лицо…»
«Ты уже читаешь?»
«Что?»
«Мои мысли».
«Если только ты захочешь… Ой!»
Рита замолчала, и голос её прозвучал в сознании Марка:
«Марчик… милый… Ты, наверное, не хотел, просто не умеешь пока… тогда я тоже должна раскрыться…»
Марк увидел себя глазами Риты. Жёсткие складки губ и твёрдый подбородок, морщинка над переносицей и доверчивые глаза. Такой сильный, беззащитный и… любимый.
Шумящий прибой мерно накатывался на песчаную сушь, пытаясь её обнять. Песчинок мириады, и океан безмерен, и вечно будут обниматься две души, проникаясь и вспениваясь радостью понимания и любви. И будет длиться эта вечность почти пять минут по человеческому времени, пока холодный электронный мозг не отключит таймер.
* * *
С утра в академии была череда предэкзаменационных консультаций, и Марик с Ритой виделись мельком. Встретились только вечером, в ковчеге, на берегу озера. О чём-то говорили, сидя у воды, а когда пересекались взглядами, то словно отражались друг в друге, понимая всё-всё… Сердце Марика радостно сжималось, и голова слегка кружилась. Он не заговаривал о той близости в эосе, и Рита тоже молчала – боясь расплескать то, что их наполняло.
Договорились продолжить «тренировку» в следующие выходные.
– Теперь будет проще, – уверяла Рита. – Мне так объясняли, что главное при первом входе в эос, – это скреатить воображением первую структуру, за которую можно будет ухватиться. И я сразу создала наш остров. Теперь при вхождении в эос тебе достаточно о нём подумать, и вот ты уже там, почти в безопасности. Предметный мир острова цепляет твоё внимание, ты сознаёшь себя в нём, – и воображение уже не скачет туда-сюда, порождая другие миры, в которые можно провалиться.
– И что, так я и буду на острове…
– Да нет же! Остров – это опора. Оттуда можно двигаться дальше. Мысленно представишь знакомого человека, и он пустит тебя в свой мирок, если согласится. Или сам создашь миры. Но для этого придётся напрячь свою существимость, чтобы что-то другое скреатить. Ведь чтобы появилось новое, надо сначала отрешиться от того, что тебя окружает. Понимаешь? Одно дело ты в пустоте, и любая твоя мысль сразу овеществляется. И совсем другое, когда вокруг тебя уже есть предметы, и ты среди них живёшь. Ощущение существующего сильней случайных мыслей и того, что воображаешь, и это ощущение просто так тебя не отпустит.
– Понятно. Я, вообще-то, примерно так это и представлял.
Проговорили они до самого вечера. Вернувшись домой, Марик лёг спать. Свежий воздух на озере прояснил голову, и в ней, словно рыбины в прозрачной воде, бок о бок недвижимо, слегка пошевеливая плавниками, стояли две мыслищи. Они были отчётливы, но молчали, не вступая в дискуссию друг с другом. Первая мысль: Рита переживает за него, эх, Ритуля, какая ты хорошая! Вторая: Рита ведёт его за руку, как беззащитного ребёнка, а должно быть наоборот.
Марик выскользнул из кровати и запрыгнул в дабл-кресло, скомандовал: «В эос». Оказавшись на пляже, повернулся спиной к океану и представил на берегу их дом. Он напряжённо вспоминал мелкие детали деревянного сооружения, и «фазенда» росла прямо на глазах, достраиваясь помимо его воли. «Всё оказалось слишком просто, – понял Марк с некоторым разочарованием, – ведь наш дом из ролевика, а матрица ролевика находится здесь, в эосе, из неё информация и считывается». Взбежав на крыльцо, внутри он обнаружил пустые комнаты. Здесь пришлось поработать, вспоминая придуманное Ритой убранство. Реконструкцию закончил в гостиной. Последний штрих – цветы на сервированном обеденном столе. Сначала поместил в вазу развесистый букет роз. Затем, подумав, заменил их маргаритками Bellis annua. Этот сорт астровых, на взгляд Марчика, ничем не отличался от обыкновенных ромашек, но Рите нравился именно он. Вот она удивится, когда войдёт в эос!
Сделав дело, зачем-то вернулся на берег океана, хотя скомандовать «домой» можно было и в бунгало. «Ритка права. Вот я сейчас подумал: »Домой!», – и ничего не произошло. Нужно волевое усилие. Здесь и вправду безопасно, – обрадовался Марик, – и всё кругом как в нашем ролевике, точь-в-точь. Только стенок нет между нарисованным и скреаченным. Потому что нарисованного нет. Или есть? Проверить-то легко. Если отплыть от берега метра на три, то должна быть стенка…» Марик так живо это представил, что увидел её – слегка затуманенную, едва уловимую плоскость. Как в детстве, когда совал руку в ничто, он, не раздумывая, заглянул за плоскость и… провалился.
Остров исчез, что-то белое его окружило. Снег? Да, это снег. Пронзило странное чувство: своё присутствие здесь ощущалось как отсутствие в прежней реальности – по этому чувству отлучения и понимаешь, что вообще где-то находишься.
Посреди бескрайнего снежного поля стоял сарай. Внутри было пусто. В углу желтел ворох сена, и Марик догадался, что это летний хлев на заброшенном пастбище. Сквозь щели в дощатых стенах задувала позёмка. Тоскливая реальность происходящего была вполне осознанной, и Марик расслабился: всё под контролем, он не рассуществлён и в любой момент может сказать «домой». Но тут же возникло понимание, что никакого дома нет, как нет и выхода отсюда. И что эту реальность вместо него осознаёт кто-то другой… Ворох сена зашевелился, и он увидел себя со стороны – высокий мужчина сидел на земле и выбирал соломинки из своей седой шевелюры. Потёр небритый подбородок, встал. Офицерская шинель со споротыми погонами и без хлястика висела на нём колоколом, как женская юбка. Он подошёл к воротам хлева, но не стал их открывать, а остановился напротив щели между дверными створками и стал смотреть. Мир в щели был узкой вертикальной полоской – снизу белой, а сверху серой, цвета неба. На что это похоже? На градусник? Нет… Он попытался вспомнить, как точно выглядит градусник, но образ предмета истёрся из памяти, как истёрлась и эта, уже не до конца понимаемая игра «в щёлки», такая же бессмысленная, как снег. Притупившаяся тысячелетняя тоска вдруг прорвалась, но не брызнула воплями, а скрутила душу и зашелестела тихим вздохом, как выжатая досуха тряпка.
Человек лежал на земле и скрёб обломанными ногтями мёрзлую землю, тихонько подвывая. Вдруг он повернул ладонь и поднёс запястье к глазам, словно что-то показывая… нет, не себе – ему, Марку! Удерживая проблеск самосознания, Марик рванулся назад, в свой мир – представил пред глазами затуманенную, едва зримую стену и, проскочив сквозь неё, заорал: «Домой!»
Очутившись в дабл-кресле, он ещё некоторое время был безумен, пока не стал узнавать окружающие предметы.
* * *
– Ты не Марк, а Мрак пещерный! Таймер забыл включить! – Ритка была напугана и сердита. – И зачем один пошёл?! Мы же договорились на следующие выходные!
Началось всё с того, что Марик, пытаясь объяснить себе, с кем это он столкнулся в эосе, стал расспрашивать Риту про её двоюродную прабабку, ставшую привидением. По слухам, та умерла от старости в стазис-камере, когда сознанием своим пребывала в эосе, и вот теперь якобы её душа витает на задворках эоса, в мифической Небуле. Ритка стала доказывать, что никто на самом деле покойницу в эосе не видел, и вообще глупо верить в такие детские фантазии. Вот тогда он и проговорился про незнакомца в шинели.
– Почему фантазии, почему детские? Эосфориты, например, считают, что души могут переселяться в эос. И я же видел его! Он был такой настоящий… реальней меня.
– Мне жаль, Марик, но это и есть рассуществление.
– Нет! Это другое. Рассущник путается в своих собственных фантазиях, а это, если и фантазии, то не мои. Я придумать такого не мог, там всё чужое.
Рита прикусила завитой локон, выбившийся из причёски, и о чём-то думала. Затем сказала:
– Маркош, а помнишь, ты рассказывал про этого… Абс…
– Абрскила.
– Он же ещё раньше приснился тебе таким потерянным, в запечатанной пещере. И этот тоже привиделся одиноким, в сарае, откуда нет выхода. Может, это один и тот же сон?
– Сны состоят из того, что уже есть в голове. А скажи, пожалуйста, откуда я узнал такое слово – «хлястик»? Когда я увидел этого человека в военном пальто, то сразу понял, что пальто называется шинелью и что у шинели нет хлястика, который сзади пуговицами пристёгивается. Он проник в моё сознание и передал свои мысли, свои понятия. Под конец он хотел мне что-то сказать. Когда катался по земле и скрёб землю, я завопил, и он тогда оторвал руку от земли и потряс ею, словно предупреждая.
– Ну и что? Это ни о чём не говорит.
– Он показывал мне запястье с татуировкой. На ней два слова латинскими буквами, и одно я запомнил: «Fuge». Я никогда не знал этого слова и сейчас не знаю. Это совершенно новая для меня информация. А так во сне не бывает.
– Fuge? – Рита насторожилась. – Я сейчас как раз загружаюсь латинским языком. Так вот, с латинского это слово переводится как «беги».
– Беги? Куда бежать? – не понял Марк.
– Если это предупреждение, – девушка попыталась рассуждать спокойно, – то нам важнее знать, не куда, а от чего или кого бежать…
С помощью нейростимулятора Рита «загружалась» латинским и фламандским языками для практикума – так обтекаемо на факультете креоники называли последний экзамен. Смысл его Марику был не совсем ясен. Изначально практикум задумывался как тест на зрелость: испытуемого на долгое время помещали в искусственно созданную реальность и оценивали его существимость. Но критерии оценки существимости оказались столь расплывчаты и спорны, что в итоге экзамен выродился в простенький зачёт – достаточно было отбыть срок в виртуале и не «потеряться». О потеряшках в академии специально распускали слухи, чтобы студенты не расслаблялись. Ходила, например, легенда о заблудившемся практиканте, который так сжился с Магистралью, – а именно её креоники выбрали в качестве испытательной виртуальной среды, – что не захотел с ней расставаться и, выдернутый в реальность, человеческих даблов принимал за ботов.
Так бы «экзамен на зрелость» и остался формальной процедурой перед получением статуса вечника и допуском в эос, если бы не реконструкторы. Те договорились с креониками, чтобы практикум подстроился под их нужды, причём самые утилитарные. Без зазрения совести реконсы стали использовать практикантов как чёрную рабсилу на прокачке ботов в матрице. Когда Марик высказал недоумение Джону Себастьяну Смиту, своему куратору-реконсу, тот рассмеялся:
– А ты бы хотел экзаменоваться в игровом ролевике? Там, конечно, малышне интересней, но детство закончилось, дружок.
– Да я не про то, – смутился Марик и стал оправдываться. – Просто подумал, что прокачкой ботов лучше заниматься вам, профессионалам. А мы новички, и в Магистрали такого наворотим…
Оправдание получилось каким-то угодливо-льстивым, и Марику стало противно от этого. Реконс же, подняв палец, стал важно объяснять:
– Во-первых, в саму Магистраль, то есть в оригинал исторической матрицы, тебя никто не пустит. Тебе предоставят её копию, где и будешь создавать своего бота или прокачивать уже существующего. Если комиссия признает твои изменения удачными, то перенесёт их в оригинал, а если нет – практикум провален. Тут всё по-взрослому, парень. Во-вторых, нас, профессионалов, очень мало, а ичей в матрице миллиарды.
– Ичей?
– Это наша корпоративная терминология, привыкай. ИЧ – это искусственный человек, он вовсе не робот. Так вот, представь, Магистраль охватывает более трёх тысяч лет, и в каждом веке уйма искусственных людишек. И всеми надо заниматься.
– Если не хватает сил, то можно же уменьшить матрицу, ну, её временной охват, – Марик выразил что-то вроде сочувствия.
– Нельзя. Мы уже и так подужались. Многие предлагали начать Магистраль с пятнадцатого века до нашей эры, опираясь на письменные источники Египта и Китая, но тогда бы выпала история Европы, о которой на ту пору мало что известно. И пришлось нам перенести точку отсчёта в восьмой век до нашей эры – это когда у греков после тёмных веков появилась письменность. Та же проблема с конечной точкой. До сих пор идут споры, кто начал войну глобов и стоперов, это очень болезненная тема, поэтому Магистраль мы решили ограничить началом так называемого предвоенного периода, когда был избран Конвент, а это всего лишь двадцать шестой век.
Куратор замолчал, ожидая правильного вопроса.
– И как же вы справляетесь?
– О, нас выручило то, что в восьмом веке до нашей эры людей на Земле было мало, примерно семьдесят миллионов. Мы хорошо поработали с тем периодом, прокачав много ичей, и они дали хорошие наследственные линии. Как ты знаешь, у них самих нет генетической памяти, но ничто не мешает хранить её в эос-компьютере и автоматически передавать последующим поколениям.
– Я слышал, что дети ботов не растут.
– Ичей, молодой человек, и-чей. Конечно не растут. Компьютер помогает им и рождаться, и менять форму тела по мере взросления, и стареть. Это всё-таки программы, хоть и материализованные. В подавляющем большинстве ичи – это массовка, простенькие программы, которые почти не влияют на ход истории в Магистрали. Ключевиков там маленький процент. Обычно это прямые потомки тех, кого мы прокачали в самом начале, но всё равно их наследственности недостаточно, чтобы сама собой сформировалась продвинутая личность, которая могла бы принимать самостоятельные решения в ключевых точках развития истории и тем самым превращать Магистраль в реальную жизнь. Что из этого следует? Ключевиков надо прокачивать. И реконструктору желательно делать это в своём физическом теле, чтобы в программу ича записались естественные реакции на внешние факторы. И вот представь, чтобы прокачать одного единственного ключевика, нашему сотруднику надо выбраться из холодильника, поселиться в матрице и жить его жизнью минимум месяц, а то и полгода, тратя своё биологическое время. Кто на это согласится? Приходится практиковать прокачку дистанционную, через гэстинг, и результаты, вроде, имеются – ичам удаётся передать человеческие черты характера. Затем, когда мы отпускаем их в самостоятельную жизнь, они сами развиваются, растут как личности. И делают это быстрее, чем непрокаченные ичи, которые тоже как-то самоусложняются в живом социуме матрицы. Но качество роста у таких гэст-прокаченных ключевиков намного хуже, чем у реал-прокаченных.
– Поэтому вы нас, студентов, используете?
– Ты можешь отказаться от экзамена. Но сам подумай, кому, как не вам заниматься реал-прокачкой? Холодильник вас ждёт, но вы пока ещё в реале. При этом достаточно образованы и, главное, у вас, молодых, есть та энергия роста, которая подстёгивает вызревание ичей. Биологического месяца, максимум четырёх, вам достаточно, чтобы начать и завершить дело. И, уверяю, скучным этот срок в матрице не будет.
«Всё-таки нас используют, реконс этого не отрицает», – мысленно отметил Марик и почувствовал, что не сможет удержаться от спора с куратором. Сколько раз он задирал своих преподов, рискуя вылететь из академии, и вот опять…
– Вы говорите, личность, – начал Марик. – Но какая же личность у куклы, даже прокаченной?
Куратор внимательно посмотрел на ершистого студента:
– Ты знаешь, что такое социум? Это организующая среда обитания. Социум может превратить индивидуума в личность, вне социальной общности личностей не бывает. Так и с ичами. Они ведь существуют не сами по себе, а в ткани единой живой матрицы. Да, социум их искусственный, так что с того?
– Но это против существимости, – ответил Марик ошалело. Не ожидал он такого от взрослого человека, да ещё учёного!
– Кто знает, кто знает.., – флегматично проговорил куратор. И Марик подумал: «Все реконсы ушиблены матрицей, поэтому немного чокнутые».
* * *
Вернувшись с консультации, Марик попытался разобраться в своих желаниях. Разговор с насмешливым реконсом как-то не вдохновлял на подвиги во славу «святой Магистрали». Но возникло желание утереть нос «им всем».
Прежде практикум представлялся обычным экзаменом, который хотелось пройти без лишних хлопот. И ключевика для прокачки Марик выбрал весьма проходного – ведущего конструктора одной из японских фирм, что первая наладила производство гэстов. Его изобретение, направившее историю человечества по новому руслу, было технологически предопределено, так что на Архимеда он не тянул. Обычный технарь с калькулятором в голове, требующий минимум времени на прокачку. Но разве этим удивишь самовлюблённых, надутых реконсов? Вот Ритка – умница, пошла по высшему уровню, нашла в матрице какую-то залепуху – кто кому из художников Северного Возрождения приходится учителем. Неделю с этим носилась: «Я нашла, нашла!» Сколько баллов начисляют за исправление ошибки в Магистрали? Вроде бы нисколько, а сразу дают звание магистра.
Ритина оживлённость перед началом практикума наводила тоску. «Ты чего такой смурной ходишь?» – спрашивала она. Юноша молчал. Неужели сама не понимает? Последние дни они вместе. После экзамена на зрелость их ждёт холодильник. И встречаться в реале будут по расписанию, раз в год на Пасху. Вечность в стазисе. А она бегает, смеётся, не замечая, как утекает время – их время!
Когда Марик назначил Рите свидание на острове Марго, та ответила через кибера: «Извини, до песочницы дольше шлёпать, давай встретимся у озера». Как ни старался юноша умерить свой шаг, к озеру он явился намного раньше. Скинул ботинки, растянулся на берегу, закинув руки за голову. Прямо над ним рождались облака: только что синий купол был совершенно чистым, и вдруг чуть замутился – проявилось облачко, похожее на кусочек ваты. За ним появилось второе облачко, третье. Потом они свились в один белый барашек, и тот медленно побрёл по своду купола. Спустя время всё повторилось заново. Барашки были одинаковые, точные копии друг друга. «Генератор неопределённости отключён, – вдруг понял Марик. – Наверное, отец сейчас расчёты делает, и Кузя отдал ему подчистую все вычислительные ресурсы ковчега. Уже не первый раз. Почему отец задействовал нашего Кузю, а не работает с эос-компьютером? Что-то от своих коллег скрывает…»
– Загораешь?
Марик повернул голову. Рита стягивала с себя мокрую футболку, под которой была майка в сине-белую полоску. Под этими полосками вздымались груди – упругие, с выпирающими твёрдыми сосками.
– Сейчас отдышусь… Решила пробежаться… А то сижу, сижу, экзамен этот…
– Красивая у тебя майка.
– Дурак.
– Почему дурак?
– Между прочим, её мне твой отец подарил, на день рождения, в десять лет.
– И ты из неё так и не выросла, – съязвил Марик, почувствовав странную ревность к отцу.
– Точно дурак! Она же неразмерная, из симбиотического волокна. Сергей Николаевич сказал, что моряки не снимают тельняшек до самой смерти.
– Ну, да. «В тельняшке и умирать не тяжко». Этой поговоркой он дразнит мумми. А тебя, помню, охламоном обзывал, поэтому тельняшку и подарил. Ты же хулиганкой была.
– А знаешь, где тельняшки изобрели? В Нидерландах!
– О-о! – привставший, было, Марк снова опрокинулся на траву, закатил глаза: – Ритуль, ты специально эту майку надела, чтобы снова меня агитировать?
– А чем тебе Нидерланды не подходят? У нас каждый год гениальные картины появляются, и всякие там войны, бунты, инквизиция, ереси, святые и разбойники, полно приключений! Шестнадцатый век! А гэсты тебя чем приворожили? Скукотища одна.
– Это моя специализация.
– Понимаю, история технологий. Но смотри, что я там нашла. Кузя, справку…
Бесстрастным голосом тот произнёс: «Начало машинной цивилизации, сменившей цивилизацию конной тяги, которая длилась более шести тысяч лет, хронологически можно отнести к первой половине шестнадцатого века. Именно тогда произошёл переход к капиталистическим отношениям, давшим толчок научно-технической революции. Центром этих событий были Нидерланды, где находилась экономическая столица Европы – Антверпен. В середине шестнадцатого века в его порту одновременно стояли на рейде до 2500 кораблей со всех концов света. Тогда же в Антверпене открылась первая международная торговая Биржа, заложившая основы…»
– Хватит, – прервала Рита. – Видишь? Шесть тысяч лет люди ездили на конях, обжигали горшки, воевали железными палками, и ничего не менялось. А тут вдруг что-то стронулось, и произошло это в Северной Европе!
– Да, пуп истории, – хмыкнул Марик.
– Я и говорю! Эпохальное время! А мы с тобой ещё приключений добавим – будем связь в матрице держать, оставлять друг другу разные знаки. Я кое-что нарисую и отправлю на выставку, которая будет в антверпенской бирже в день её открытия. Это 1531-й год. Ты туда придёшь, среди разных картин увидишь мой рисунок и сразу догадаешься, что это я. А дальше, по этой картине, найти меня будет просто.
– А что ты нарисуешь?
– Пока не знаю, и вообще, Марчик, это же секрет! Тебе будет загадка, вот и отгадывай. И для меня придумай свой знак, чтобы я отгадывала.
– Уже придумал. На ярмарке повешу плакат: «Милая Рита, скучаю, жить без тебя не могу, приходи в полночь к фонтану у ратуши». Напечатаю крупными буквами на интерлингве, благо печатный станок к тому времени уже изобрели.
– Конечно! – Рита просияла. – Так ты технологию печати возьмёшь? Какого-нибудь типографа-изобретателя прокачаешь?
– Подожди, я же не сказал, что согласен.
Рита его не слушала, продолжая расписывать выбранную эпоху. Как понял Марк, она искала в матрице такое время и место, где женщины-художницы были бы в почёте. И наткнулась на описание Нидерландов рубежа XV-XVI веков итальянцем Лодовико Гвиччардини: «Здешние женщины отличаются большой смелостью, светлыми волосами и возвышенным духом. Иногда они становились художницами, как Анна Смейтерс из Гента. Она была превосходной миниатюристкой».
Рита вызвала объёмное изображение, и в воздухе повисла малюсенькая половинка пшеничного зерна. Когда Кузя увеличил зёрнышко, на нём стал виден рисунок – мельница с крыльями.
– Это нарисовала Анна Смейтерс. Зёрнышко с мельницей она послала другой художнице, Марии Бессемерс, – восторженно комментировала Ритка. – Та вызов приняла и к мельнице пририсовала мальчика, держащего в руке другую, игрушечную, мельницу. И всё поместилось на половинке зерна! А ещё там были художницы Лиевина Бенинг, Катерина ван Хемессен…
– И кого из них ты решила прокачать?
– А вот не скажу! И ты мне не говори про своего бота. Мы будем искать друг друга и найдём!
Голограмма зёрнышка продолжала висеть в воздухе. Марк смотрел на мальчика с мельницей на ладони и понял, что хочет в эту маленькую, аккуратную страну. Вместе с Ритой.
* * *
– Нидерланды? Почему бы и нет, – отец был рассеян в тот вечер и отвечал после долгих пауз, думая о чём-то своём. Явно на его работе случилось нечто экстраординарное, но что именно, отец держал в тайне даже от мамы. Марчик подступил к нему с расспросами, невзначай напомнив, что сам-то он не чужой для «Макрокванта», целый месяц провёл на базе, но в ответ получил задумчиво-отстранённый взгляд. Вот тогда Марчик и посвятил отца в свои проблемы, надеясь разговорить его.
– Какой, говоришь, век? Шестнадцатый? – физик оттопырил губу, глядя куда-то вдаль. – Хороший век, авантюрный. Я тоже любил приключения. Для практикума выбрал бота-китобоя и гонялся по морю за белым левиафаном. Лишние баллы за коррекцию матрицы я не получил, зато себя испытал. Всяко лучше, чем сидеть за чертёжным столом.
– Тогда уже были компьютеры, пап. Я же говорил тебе, что выбрал конструкторское бюро в двадцать первом веке. А сейчас Ритка зовёт в шестнадцатый.
– Ну и зачем тебе гэсты?
– Ты не понимаешь. Гэстинг произвёл революцию, с него началась наша эпоха вечников. Если бы люди не научились подменять свои тела, то не было бы ни криокамер, ни ковчегов, да и войны между глобами и стоперами не случилось бы, наверное.
– Революция произошла раньше, как раз в шестнадцатом веке, – Сергей Николаевич поднял вверх палец. – «Где работает машина, там не болит спина» – это придумали уже тогда. А спустя четыреста лет сей афоризм логически завершил поэт Поль Валери: «Сними с человека кожу – и обнаружишь машину». Заметь, это сказал поэт, представлявший Францию в первом мировом правительстве, в Лиге Наций. А ещё Валери написал:
О гордый ростр златого корабля,
Несущийся среди валов солёных…
Змеёй скользят изящные борта
И нежатся среди объятий пенных.
И, влажная, прекрасна нагота
Сверкающих обводов драгоценных.
Восхитительно, да? О мёртвых вещах он писал, как о живых, а в живом видел механику. Всё спуталось в человеческих умах, и началось это как раз в шестнадцатом веке, в северной Европе, выбравшей машинный путь развития цивилизации.
– Пап, я давно хотел спросить. Ты много стихов знаешь наизусть. Ты их запоминал сам или с помощью нейростимулятора?
– Любимые стихи – сам. А в целом… Я же филологией профессионально занимался.
– И сменил на физику? Зачем тебе физика?
– Видишь ли, Маркус, я в детстве был слишком романтичен, бредил морскими путешествиями, первооткрывательством. Но ничего этого в нашей жизни нет, и что мне оставалось? Разложить романтику на составляющие, отделив фантазию от путешествия. Филология, словесность – это фантазия. А путешествие – это наши зонды на границе макромира, только там новое и можно открыть.
– И что зонд открыл?
Сергей Николаевич воззрился на сына: вот ведь, подловил!
– Вижу по тебе, что-то знаешь. Ну, откуда сведения?
– Да ничего я не знаю, – Марик чуток испугался жёсткого, настороженного взгляда отца. – Ты все ресурсы у Кузи забрал, это видно по управлению климатом. И понятно же! Раз ты делаешь расчёты на кибере ковчега, который автономен, недоступен для других ковчегов, значит, ты что-то нашёл и скрываешь…
– А что не так с климатической установкой? Учту, спасибо за подсказку, – Сергей Николаевич смягчился. – Я пока не уверен в правильности расчётов, слишком уж они… Проверяю. А ты занимайся своим экзаменом, это для тебя в текущий момент самое важное.
* * *
После разговора с Ритой и отцом Марк взялся штудировать шестнадцатый век, надеясь найти там начатки гэстинга. Кибер послушно демонстрировал ему изобретения той поры: испанский мушкет, немецкие карманные часы, ватерклозет, карандаш, вязальный станок, микроскоп. Из машинерии – ничего революционного, ведь трудно назвать машиной придуманный немцами в 1543 году колёсный аппарат с парусами, этакий сухопутный корабль.
– Так что, показывать следующий, семнадцатый век? – скучным голосом справился Кузя.
– Показывай, не развалишься, – упрямо скомандовал Марчик и тут же понял, что попался на удочку хитрого кибера. Того хлебом не корми, или чем там, электричеством, лишь бы втюхивать наивным пользователям свою базу данных. В воздухе появилась голограмма телескопа, затем жидкостного термометра, часов с кукушкой, логарифмической линейки, бутылки с шампанским, механической счётной машины, способной выполнять сложение-вычитание и умножение-деление… В воздухе запахло серой и озоном – это Кузя продемонстрировал «адскую машинку» Отто фон Герике – шар из серы, натираемый руками, который стал первым генератором электричества. Вскоре, в 1666 году, когда Европа ждала конца света, Роберт Гук сконструировал винтовое зубчатое колесо, а Исаак Ньютон с помощью призмы разложил белый Божий свет на семь цветов спектра. Под самый занавес века был изобретён паровой котёл и заработал водяной насос с паровым двигателем.
Как понял Марк, с Ньютона и началась собственно машинная эра. Просматривая стереофильм, он с удивлением узнал, что создатель классической механики параллельно занимался богословием, пытаясь через изучение пророчеств распознать приход Антихриста. Как одно сочеталось с другим, трудно было представить. Наука и богословие. И плюс ещё… магия! О Ньютоне ходили слухи, что втайне он занимается алхимией. Открылось это, когда учёный заболел, отравленный ртутью – непременным атрибутом алхимических опытов. Знали также, что Ньютон штудирует труды придворного белого мага Джона Ди, который оставил после себя в Англии самую большую научную библиотеку. Влиянием Ди объяснялась и ересь арианства, странным образом проникшую в богословие Ньютона.
Бесплатный фрагмент закончился.