– Ты вот мне скажи, Настен, откуда узнала, что сестру арестовали?
– Так у Жени есть малышка приемная. Она и рассказала, что за мамой пришли дядьки с оружием, бабка отнимала у нее ключ от хаты, била и кричала, что теперь никто им с Пашкой не помешает жить в этой хате. И выталкивала девочку на улицу, когда я пришла. Вот и отправилась сразу же к тебе за помощью.
– Ты говоришь, к сестре твоей бабка никогда не ходила, а в заявлении написано, что Пшеничная, то есть свекровь, пришла к невестке в гости, а та избила ее. И что живет она в хате одна, и никого к себе не пускает.
– Феня, дорогой, ты знаком с хуторскими не хуже меня. Спроси любого. За несколько месяцев до начала войны Женя с мужем взяли на воспитание девочку. Жили тогда на квартире.
Мужа забрали на фронт. Ни одного письма. Платить за жилье нечем. Вот и стали сестра с дочкой понемногу строить хату из палок, соломы и глины. За два года сгондобили себе крышу над головой. И пошла зависть…
– М-да! Бывают женщины в русских селеньях… А куда же делась хата Пшеничной? Что-то же было у нее?
– Так та развалилась давно. Бабка сама предложила ее много лет назад Книгинскому колхозу, получив взамен три воза соломы. Никому эта солома не была нужна много лет, гнила себе, разбросанная по полю, пока Женя не собрала ее со всего участка и не использовала на крышу. И причем же тут хата, если ихнего в ней полусгнившая солома? От нее за год-два уже ничего толком не останется, если лежит без навеса. Сам ведь знаешь
– А чего ж они бросили ее под открытым небом на несколько лет?
– Так они ж из богатых были, в колхоз отказались идти. Их семью сослали на Урал. Муж Женин, ихний сын, дважды сбегал оттуда, последний раз удачно, выучился здесь и просился в колхоз, его не принимали из-за родословной. А он всегда твердил:
– Я сам себе хозяин и за родителей не отвечаю.
Прошло немало времени, когда его, наконец, взяли в колхоз “ Красный пахарь» механиком, где он ремонтировал технику. Оттуда и ушел на фронт. Когда вернулась с Урала мать, сестра Пашка уехала в Грузию. Родила там дочку. И перед войной вернулась в Михайловское, стала жить на съемных квартирах с матерью.
Чтобы Лешкина мать вернулась на Ставрополье, Женя с мужем долго собирали деньги на дорогу. У Жени из приданого была корова, и все, что она давала, переводили на средства для свекрови. Сами голые, босые, а ей выслали деньги, надеясь, что потом, даст Бог, оправятся.
Лучше б они не делали этого. Та приехала, начала лезть во все дела, наводить свои порядки. В семье Хмелевых пошли ругань да скандалы, особенно когда дочку взялись воспитывать. Мать упрекала их: я не ко двору, а вот голодранка какая-то, пожалуйста, живет у них припеваючи.
– Да, Настена! Рассказываешь, – хоть роман пиши. А мне ведь все в другом свете преподнесли. При тебе вот уничтожаю это дело, отпускаю сестру. Надеюсь, обид не будет?
– Что ты, Феня дорогой, какие обиды! В ноги тебе готова кинуться.
– Ни к чему все это! Чувствую себя каким-то олухом с лапшой на ушах. Надо, вижу, сначала досконально разобраться, потом давать ход заявлениям. Чтобы не получилось, как с сестрой.
Привели с двух сторон под руки полуживую, окровавленную Женю. Настя бросилась к ней, обливаясь слезами. Сестра пыталась удержать ровно голову, та переваливалась с одного бока на другой. В ее глазах появился испуг:
– А тебя за что взяли, Настенька!?
– Ни за что, Жень! За тобой я! Феня вот отпускает домой!
– Линейку к порогу, – заорал Феня на весь коридор участка, помог уложить Женю на солому.
Настя вымученно улыбнулась ему. И, взяв вожжи в руки, поспешила убраться от ненавистного места подальше.
– Держись, сестренка! Мы тебя вылечим! Все будет хорошо, – громко кричала Настя, управляя лошадиной повозкой. Вот только заскочим к Антонине за Лизой.
И отправимся к нам домой. Родные стены всегда помогут вкупе с заботой сестры и матери.
Целую неделю они боролись за жизнь Жени и присматривали за находчивой Лизой. За телочкой в эти дни ухаживали Тоня с сыновьями. Ведь нет ничего лучше, когда делаешь добро. Даже приятнее, чем самому это получать.
У Лизы ранней весной подошел очередной день рождения. Они с мамой Женей так привыкли друг к другу, что уже не представляли себя по отдельности. И с друзьями у девочки не было проблем. Только управятся дети в подворьях, проводят родителей на работу, и бегут на улицу. Чаще всего к реке. Там располагалась любимая поляна, где происходили все игры.
Дети играли в садовника под сиреневым кустом, сидя на поваленном бревне. Каждый назывался любимым цветком. Садовник вышагивал индюком возле них, проводя своими сложенными ладонями меж такими же ихними, вкладывал кому-нибудь листик, говоря при этом:
«Я садовником родился, не на шутку рассердился.
Все цветы мне надоели, кроме…»
И называл не надоевшее ему название. Друг, взявший в самом начале игры это название, вставал с места и становился садовником. Вроде, незамысловатая игра. Но, играя в нее, дети узнавали, кому нравятся, кому нет.
Подул вдруг сильный ветер. Он с каждой минутой усиливался, и пронизывал детей до костей. Те уже дрожали и заикались, но домой не спешили. Вдруг загонят?! Когда стало совсем невмоготу, как по команде сорвались с мест и побежали за теплой одеждой. Петька, старший из них, закричал вдогонку:
– Встречаемся тут же. Смотрите, не задерживайтесь.
Лиза заскочила в хату. И с входа позвала:
– Мама! Мамочка! На улице так похолодало, просто мочи нет терпеть..
Стоящая спиной к ней мама Женя вздрогнула, но не ответила. И даже не повернулась в ее сторону. Плечи и голова были опущены.
Тут девочка увидела на стуле в красном углу свою биологическую мать, возле ног ее стоял испуганный Лизин брат. Ничто не екнуло в груди девочки. Только появился страх: не дай Бог заберет назад. Наверное, и мама Женя опасалась этого же.
Переборов его, мама Женя повернулась к Лизе:
– Ну, что же стоишь, доченька? Или чужую тетку увидела и испугалась?!
Лиза потупилась:
– Не слепая, вижу: это не тетка, а бывшая мамка.
Она помнила это лицо в минуты радости и издевательств над ними с братом. Такое не забудется никогда.
– Почему бывшая! Мать бывает одна, и это я, – возмутилась незваная гостья.
– Есть еще одна. Вот эта. – Лиза обхватила Женю своими тонкими ручками и дрожала всем телом.– Мамочка, прошу тебя, не отдавай меня этой мамке. Она злая и ненавидит меня.
– Не плачь, доченька, ты Хмелева Лизавета Алексеевна. И никто не сможет теперь тебя отнять.
Шурка криво ухмыльнулась:
– Даже я?
– Я же сказала: никто. Мы не дадим дочку в обиду, пока живы.
– Кто это, мы? Я вижу перед собой только тебя? А где же мой полюбовник? Что-то не вижу его горемычного.
Мама Женя вздрогнула, как от пощечины:
– Это кого имеешь ты ввиду? Мужа моего что ли? Так он Родину защищает в то время, как некоторые одним местом торгуют! И нечего тут хаять его при дочери.
– Да, ладно, ладно! Как с цепи сорвалась! И не нужна мне совсем ваша Лизка, этого оглоеда хватает по самое горло, – толкнула Шурка в бок тощего и слабого сына.
Тот от толчка потерял равновесие и чуть не упал. Мама Женя успела подхватить его за руку и увидела в его глазах благодарность пса.
– Грубая ты, Шурка! Детей нарожала, а родительского инстинкта не было и нет. Не проснулся он. Или за гульками ты его не заметила. Вот чего толкаешь голодного ребенка? Он ведь и ушибиться может?!
– Не велика беда. Самой жрать нечего, а тут еще один рот просит еды…
– Ладно, Шура, деликатесов не водится, а вот что перекусить найдется, и чаем вас с дочкой напоим. Правда, Лиза?
– Угу, – кивнула головой девочка. И поплелась в кладовку за чайником с водой.
Женя рукой смела крошки с идеально белой скатерти. Просто имела привычку содержать дом в чистоте и порядке.
– Ну-ка, дочка, неси теперь из погреба хлеб, картошку и заварку. И огурцы соленые прихвати.
– Ну, вы и куркули! Сколько всякого разного к столу имеете, – потирая руки, одобрительно покачала головой гостья.
– Так мы же не одним днем живем, Шура. – ответила Лизина мама.– Еще в начале войны собрали с дочкой урожай, закрыли в банки. И вот уже третий год тянем понемногу. Много нельзя. Кто знает, сколько будет длиться это побоище?!
Хлебушек по карточкам тоже не сразу съедаем. Прячу его под замок. Выдаю себе и дочке по кусочку, лишь бы ноги не протянуть. Иногда вижу, как Лиза умоляюще смотрит то на шкаф с хлебом, то на часы. Очень есть хочется. А нельзя. Что же потом будет держать нас на этом свете?
– Откуда у вас горячий чай летом? Не печку же топите? – запивая сытный обед сладковатым чаем, спросила Шура.
– Как раз-таки ее родимую. Сама на улице за хатой сложила. Пусть неказистая, но угли долго в топке хранятся. Когда надо что-то сварить, чуть поленьев подброшу, и можно готовить пищу. А еще угли из нее в самовар положу, и вода готова в несколько минут.
На чай мы с Лизушкой траву вокруг хутора собираем. Корицу там, душицу, чабрец. Еще листья смородины, малины используем, веточки вишни. Цикорий заваришь, так вкус кофе получается. А от корня солодки сладковатым чай становится.
– А я, можно сказать, безрукая. Ничего делать не умею. Подскажешь, какие травы и где искать? А-то с такой кормежкой мы с сыном ноги скоро протянем.
– Чего не подсказать? Не чужие ведь. У всех сейчас одна беда.
А что касается умений, так ить каждому свое. Ты всю жизнь нравилась мужикам. Где пошутишь, где споешь, а где и лестным словом привадишь. А я далека от этого всегда была. Все смотрела, как сначала отец что-то мастерил, мама стряпала, потом Леша ремонтировал или строил. Кое-что в голове и осталось. Да и мамка моя работящая да умелая была. Многому научила.
Маленький братишка напихал в рот столько еды, что было трудно жевать. Лиза смотрела на него и жалела: это как надо изголодаться, чтобы бояться, что другие съедят всю пищу и он останется голодным. Если еще мамка лупит его, как когда -то ее, бедному брату не позавидуешь.
Мама Женя тоже смотрела на ребенка с болью:
– Ты, Шур, знаешь, че? Приводи малыша чаще. У нас есть кой-какие припасы. Чай, не обедняем, если с вами поделимся?!
И еще: смотрю не больно чистый сынок-то твой. Это может привести к гибели.
– Дык вода теперь на вес золота!
– А ты поступай, как мы в хуторе. Воду берем летом из речки, греем и моемся. А коль стирку затеваем, добавляем в нагретую воду вместо щелока золу из печки. Неужто никто не знает этого в вашем селе?
– Да кому мы нужны? У нас каждый за себя.
– А зимой пользуемся снегом. Набираем в ведра. Греем на печке, сливаем в таз и готово. Лиза купаться обожает. Косы у нее, видишь, какие!? Чуть не уследишь, насекомые заведутся.
– Да, волосы у нашей дочки отменные: блестящие, живые, словно и войны нет, – вздохнула Шурка.– Мать из тебя действительно вышла хорошая. Признаю, твоя взяла. Я ведь, что думала перед войной?! Неопытные, детей не имели. Через год- два назад приведете девчонку. А я еще покуражусь: взяли, так воспитывайте.
– Ну, нет. Зря так думала. Мы ведь перед тем, как смотреть дочку, все обдумали, взвесили за и против. И только потом отправились смотреть. А увидели, не смогли уйти без малышки. Сердце не обманешь. Оно говорило: ваша дочка, берите на воспитание.
Лиза не могла дождаться ухода мамки Шурки. Боялась, что та вдруг передумает и заберет с собой. Снова начнутся крики, обзывания и мордобой. Хорошее настроение или плохое, у той во всем виноваты дети. Всегда и везде жаловалась окружающим: вот если бы их не было, жилось бы легче.
Наконец, Шурка поднялась из-за стола:
– Ладно, как бы не было у вас хорошо, пора и честь знать. Я ведь че пришла? Убедиться, что все хорошо. Какая никакая, а все-таки мать. Иногда душа ноет. Хоть нечасто, но случается.
– Не переживай, подруга. Все у девочки есть. Сыта, одета, обута. И ухожена. И любим, как родную. Без нее уже и жизни не представляем.
– Что ты все мыкаешь. Одна ведь лямку тянешь. А Лешки-то нет, почитай, больше двух лет.
– Так его нет, а в наших душах с нами. Правда, дочка?
Лиза кивнула головой и уткнулась носом маме Жене в живот.
– Он когда уходил на фронт, сказал:”– Я обязательно останусь живым ради тебя, любимая, и нашей дочери. Раз взяли заботу о Лизочке, должны во что бы то ни стало поставить на ноги. Только ждите меня».
Вот и ждем, как договорились.
– Малахольная ты, Женька. Ни одного письма ведь не было с тех пор. Так аль нет? А пуля-дура не спрашивает, кто обещал вернуться, а кто нет. Все хотят этого. Но только и слышишь бабский рев от похоронок.
– А мы с Лизой все равно ждать будем. Хоть три, хоть пять лет. Так хотим, и так будет.
Шурка пожала плечами:
– Ваше право. Молодость только угробишь, блаженная.
И ушла, таща за собой сына, как трактор борону. Тот с благодарностью и мольбой оглядывался на сестру и добрую тетю, стоящих в обнимку у калитки. А мамке Шурке даже невдомек было с нежностью посмотреть на сына.
Шурка с сыном теперь часто приходили к Хмелевым. Лиза перестала бояться, что та отнимет ее у добрых родителей. Кишка тонка, сама от голода страдает. Зачем еще один рот? Просто здоровалась и убегала на улицу. Эта женщина перестала будоражить сознание воспоминаниями. Нашлось немало более достойных внимания дел и развлечений.
У Хмелевых окотилась кошка. Лизин брат вертелся возле маленьких котят, протягивая им руки, которые те кусали, били задними ногами, но как-то не больно, играючи. Он хохотал:
– Тетя Женя, смотрите, котятки не кусают, а нежно прижимают зубами. Они мягкие и совсем не колючие.
Лизина приемная мать нежно гладила ребенка по голове. Дети ведь не виноваты, если у них не совсем порядочные родители.
В то время все жили примерно одинаково: у каждой семьи недостаточно продуктов и не во что одеться. Из Михайловского пришла как-то осенью первая переселенка. У нее в чемоданчике были вещи и обувь, но, как она сказала, нечем кормить троих детей.
У мамы Жени в чулане нашлось немного картошки, кусочки вяленого мяса и баллон молока. За это женщина отдала ей валенки для Лизы. У мамы Жени тоже не было обуви, но что для матери собственные беды перед потребностями ребенка?!
Лиза воображала перед подругами, гордо вышагивала перед ними, кривя нос, глядя на их тряпичные чуни, которые всего день назад носила сама.
– Вот у меня обувь, это да! А ваша обувка ничто перед валенками.
– Да гадость твои валенки, Лизка! – завистливо говорила Бородинова Вера.
– Такая же тряпка, как и наши. Где всегда снег и мороз, они подошли бы. А в наших краях с грязью и слякотью- ерунда, поддакивала ей Чепурная Анюта.
Лиза сквозь зубы прорычала:
– Сами вы- ерунда. Знаете, как в них тепло!?
– Дай померить? -просили девчонки. И натягивали на свои ноги. Потом нехотя соглашались:
– Может, и так, но воду держать не станут! – снова поддела Верка.
– А пошли на реку, проверим! – ухмыльнулась Анюта.
Девчонки, большие и поменьше, отправились на реку, что протекала метрах в пятидесяти от дома Лизы. Морозов больших не наблюдалось -лед еще был тонкий. Все по дороге с завистью смотрели на обновку. А Лиза шла впереди, задрав голову.
– Вот убедитесь, с этой обувью я никогда не заболею, – горделиво хвасталась она.
Лед трещал, но маленькая Лиза продвигалась вперед.
– Видите, ноги еще сухие! – крикнула на берег, хотя уже почувствовала влагу на подошве.
– Ты ногой-то топни, топни! Поймешь, кто прав, – не успокаивалась Анюта.
– Ну, и вот! – Девочка топнула ногой и провалилась в реку.
Валенки и одежда напитались жидкостью, теперь она не могла поднять ни руки, ни ноги. Ее тянуло на дно. Хоть речка и не была глубокой, тяжесть не позволяла Лизе самостоятельно выбраться из воды. Она хваталась за края полыньи, тонкий лед -раскрашивался, и снова оказывалась в ледяной воде.
– Давай руку! – слышался голос Верки.– Или вот за шарф хватайся!
– Да не стой же на месте! Иди к берегу! – вторили ей девочки.
– Честное слово, не могу даже пошевелиться, меня в ил затягивает, – вытирала слезы Лиза.
– Ну и сиди там сама, раз не хочешь слушать, что старшие говорят, – обиделись девчонки.
– Если бы было все так, как говорит эта задавака, она бы хоть руки протянула, – скривилась Анюта.
– Как пить дать, снова издевается над нами.
Подруги с криками разбежались по домам. По счастью рядом гулял незнакомый мальчишка года на три старше бедолаги.
Он выломал жердину от сухого дерева, лег на лед почти на берегу и заорал:
– Эй, ты! Чего забралась на тонкий лед? Жить что ли надоело?
– Да я хотела доказать, что валенки не боятся воды. А сама провалилась, – плакала Лиза.
– Хватайся за палку. Буду тянуть на берег, а ты не бросай жердину. Так, смотришь, и вытащу из полыньи. Тогда ползи по льду. Иначе снова провалишься.
Он немало повозился с девочкой, пока не оказалась, вся мокрая и дрожащая, на берегу.
– Теперь побежали! – крикнул он и устремился вперед.– А-то воспаление легких обеспечено!
У Лизы зуб на зуб не попадал от холода, мышцы сводило судорогой, но она старательно выполняли команды мальчишки.
Ноги почти не чувствовала, казалось, что передвигалась по снегу босиком. Они уже не казались ледяными, даже, скорее, горячими.
– Здесь не бывает таких морозов, как на севере. Значит, лед не промерзает на пятнадцать сантиметров. И ходить по тонкому льду опасно, – говорил пацан на бегу.
А девочке было так муторно, что не хотелось ничего отвечать и даже слушать.
Мамы дома не оказалось. Валенки Лиза оставила в сенях за дверью, мокрые вещи бросила в чулане.
– Обычно за иконами прячут лекарство. Поглядеть? – услышала голос пацана.
Лиза кивнула головой, глаза при этом были закрыты. Ей казалось, что вокруг все переливается разными цветами.
Мальчик сунул ей в руки маленькую бутылочку:
– Разотрись хоть немного. Я пошел.
Не открывая глаз, Лиза разделась до нага, потерла ладошками тело. И забралась на русскую печку. От тепла разморило. И так проспала до самого вечера. Проснулась, когда мама вернулась с работы. Мокрые вещи висели над духовкой, валенки сушились в духовке на кирпичах.
– Моя ты зазнайка! – обняла дочку мама.– Зачем надо было доказывать что-то друзьям, не понимаю? Спасибо мальчишке – беженцу из Белоруссии, что у Митяя на постой определили. А-то бы остались мы с папкой без любимой доченьки.
– Все таки проболтался? – от обиды из глаз девочки брызнули слезы.
– Ничего подобного! Подружки твои рассказали ночному сторожу, а он уже нам. В конце рассказа добавил:
– Видел, этот мальчишка приезжий из полыньи вытащил девчонку и до дому бегом доставил.
Бабы зашумели.:
– Ты беги, Женя, домой! Неровен час, заболеет Лизка. Вот я и примчалась.
Она растерла Лизу снова самогоном с ног до головы. И заставила опять укрыться на печке. А наутро девочка сияла, как медный таз, когда увидела у калитки своего спасителя. Он представлялся ей героем, спасшим принцессу от неминуемой смерти.
– Спасибо, что не разболтал о моей глупости, – потупила она глаза.
– Да что, я сам что ли не был в такой ситуации? – Совсем просто, без кривляний и пафоса ответил он.– Кстати, мы даже не познакомились вчера. Меня Боря зовут. Мы с матерью из Ленинграда.
– А я уже знаю, в деревнях новости быстро разлетаются. Меня мама с отцом Лизой зовут.
– А другие иначе что ли кличут? – засмеялся Боря.
– Да ну тебя! – Покраснела Лиза.
Между ними как-то сразу появилась симпатия и паутиной связала их в играх, в походах в школу. Даже при игре в “ войнушку», которая была актуальна в то время, они обязательно оказывались “ русскими», и Борька укрывал ее от пуль и врагов.
Когда “ немцы» переходили к пыткам, выкручивая руки и дубася кулаками, парнишка грудью прикрывал ее, крича:
– Меня, меня пытайте! Оставьте слабую женщину в покое. Что вы детей да женщин мучаете? Попробуйте справиться с сильными мужиками! А, слабо? И кто же вы после этого?
Лизе нравилось быть под защитой мальчишки. Она казалась себе тогда самой настоящей принцессой, неотразимой и особенной.
При походах к школе и обратно он носил ее сумку, рассказывал смешные истории и военные анекдоты. И обязательно дарил полевые цветы, которых встречалось немало. При этом становился на колено и, протягивая Лизе, улыбался во весь рот. Видно было, как сверкали его глаза. А Лиза прикрывала сердечко, чтобы никто не видел, как бешено оно колотилось.
Борис уже тогда знал о ее пристрастии к цветам- она с благоговением останавливалась у тех дворов, где, несмотря на тяжелые времена и отсутствие времени, красовались все те же нежные головки георгинов, маков, роз или ветки цветущей сирени.
Она восторгалась всегда:
– Какая прелесть! В стране война, боль и слезы, а хозяева напоминают, что эти беды не вечные. Пройдет немного времени и снова наступит мир, вернется в нашу жизнь красота и гармония.
Боря как-то пришел к Лизе. У забора стояла ее мать.
– Представляете, теть Жень, у теть Тони за домом ощенилась собака.– Заговорил он. – Несколько дней щенки ползали вокруг нее, тычась носами в живот в поисках молока, а теперь растут не по дням, а по часам. Значит, нашли, что искали – Он мечтательно улыбался, некоторое время молча.-. Надо же! Война войной, а жизнь все равно продолжается, правда, теть Жень!?
– Да, Боря, природа берет свое.
– А вчера из укрытия показался пушистый малыш. Он покачивался на лапках, и все равно продвигался вперед, познавая мир за порогом. Дошел до края порожка. И кувырком полетел вниз. Лиза тогда подскочила к комочку:
– — Какой он мягкий, – раздался ее возглас, – и пушистый. – На лице ее появилась радость, – У меня такое ощущение, будто это вовсе не щенок, а облако спустилось с небес.
– — И чего ж в нем небесного?
– — А он кажется невесомым, – отозвалась Лиза.
– — Странно, Борик, а мне дочка ничего о этом не рассказывала.
– — Забыла, может?
– — Кто знает, авось и запамятовала.
– -Она была вчера такой трогательной и озабоченной, заглянула в щенячье укрытие:
– — Да тут их много, на любой вкус найти можно: и рыжики, и серо-рыжие, и бело- рыжие. А один вообще черный, как ночь.
– Я сказал ей:
– — Лиза, положи кутенка к матери, – там у него и пища, и тепло.
Она сначала прижала малыша к своей щеке, он таким тепленьким оказался.
И только потом выполнила просьбу.
– Иди, малыш к маме, хватит с тебя пока одного приключения, – прошептала кутенку, опуская в укрытии возле собачки. Та обрадовалась, начала облизывать любознательного малыша, а он стал тереться об ее шерстку.
– Хотите посмотреть на них?
– Пошли, поглядим на твое чудо- облако, -согласились тетя Женя и подошедшая к калитке Лиза..
Когда оказались у закутка собаки с выводком, вне коробки гуляло уже двое малышей, а третий выглядывал из укрытия. Потом и он осмелился, стал тоже топать по подстилке, покачиваясь на слабых ногах. А первые два начали задирать друг друга, толкаясь и даже кусаясь.
– Во, дают! Не успели на свет появиться, уже бои устраивают! – засмеялся Борька.– Что же потом будет?
– Так они с детства тренируются! – улыбнулась тетя Женя.
– Вот молодцы! Поэтому никто не может обидеть- всегда во всеоружии.
Дети учились тогда в Тутовской школе, до куда идти приходилось пять километров по бездорожью и грязи в непригодной для этого одежде и обуви. Лиза заболела лихорадкой. Пока добиралась до школы, еще терпимо. А ближе к третьему уроку ее начинало трясти. Учительница Ирина Михайловна вела девочку в канцелярию, укладывала на сдвинутые стулья и укрывала всей одеждой, какую находила там. Лежала Лиза до тех пор, пока жар не спадет. Так продолжалось до нового года.
Безденежье и лишения, когда не в чем посещать школу и с питанием проблемы, привели к тому, что к весне она еще и скарлатиной заболела. Провалялась в постели несколько месяцев, пропустила учебную программу. И потом долго плакала, когда сказали, то она осталась на второй год.
– Да не плач ты так, подумаешь лишний год ребенком побудешь, учась в школе, – шутил тогда Боря.– Я же знаю, что ты самая лучшая. Нет никого умней.
Это утешало ее, как пилюля.
– Мамка моя вот тебе сапоги передала резиновые и платок теплый. – Принес как-то сверток Боря.– В твоих калошах по здешней грязи по колено ходить, – никогда не выздоровеешь. И платочек байковый тоже не спасет от морозов и вечных здешних ветров.
– А как же тетя Лида?
– А у нее еще есть! Не волнуйся.
Лиза подумала тогда, как здорово иметь настоящих друзей, с которыми и беды не страшны и радость в удовольствие.
Бесплатный фрагмент закончился.