Вот тут-то, дорогой читатель, и начинаются странности.
– Боль так интересна с точки зрения нейронауки, потому что она на сто процентов субъективна, – говорит Фоэлл.
Его ясный немецкий акцент трещит в трубке, слова вылетают со скоростью скороговорки. Скоро он заберет меня из аэропорта, чтобы отвезти на встречу с большим магнитом, но сегодня я говорю с ним об использовании фМРТ (функциональной магнитно-резонансной томографии) для изучения боли. Безусловно, боль не однозначна.
«Боль меняется в зависимости от обстоятельств». Задумайтесь об этом на мгновение. Боль носит косвенный характер. Я думаю об этом, когда завожу будильник, чтобы успеть на предрассветный рейс. Я думаю о боли, сидя под жестким, ярким светом в терминале аэропорта в 5:30 утра. Я снова думаю о боли, когда бегу на другой конец огромного терминала аэропорта Шарлотт, чтобы успеть на стыковочный рейс, и когда проливаю на руку горячий кофе в самолете. К тому времени, когда приезжает Фоэлл, чтобы забрать меня из международного аэропорта Таллахасси, я готова услышать, что он думает о боли.
Я обнаружила, что чувствую себя комфортно, говоря о реакции человеческого тела на боль, и хорошо знаю, когда речь идет о довольно простом процессе ноцицептивной боли. Есть стимул, затем электрические сигналы пробегают по аксонам, и информация об угрозе – будь то холодная вода или двадцать минут на скамье для порки – достигает мозга. Но как только мозг узнает об угрозе, он пытается взять контроль над ситуацией и руководить ею самостоятельно. Дальше все становится сложнее. Вот почему мне нужен доктор Фоэлл.
Я встречаюсь с доктором Фоэллом, он ждет меня у входа в аэропорт Таллахасси. Когда мы отъезжаем, я вижу, что на заднем сиденье его машины лежит отрезанная пластиковая рука в упаковке. Хэллоуин на следующей неделе, поэтому я не придаю этому значения, но позже узнаю, что рука предназначена для «фокуса с резиновой рукой». Резиновую руку кладут в коробку без крышки на столе, а настоящую руку человека кладут под нее в другую коробку. Обе руки поглаживают в течение некоторого времени, одновременно и с одинаковой скоростью. Через несколько минут мозг многих людей начинает воспринимать искусственную руку как свою. Веселье, а затем и фокус начинаются, когда вы внезапно ударяете карандашом по фальшивой руке и незадачливый участник вскрикивает.
Таллахасси – жаркий и яркий город, разительный контраст с прохладным и влажным горным воздухом, который я оставила позади. Толпы студентов медицинского колледжа идут вперед, их белые халаты говорят о том, что они соблюдают профессиональные ритуалы. Фоэлл покупает мне кофе в университетском кафетерии, и мы вместе сидим во дворе под открытым небом; южное солнце обжигает. Чувствуя, что солнечные лучи, провоцирующие развитие рака, обжигают мою непривыкшую кожу, я стыдливо говорю, что хочу в тень. Мы немедленно уходим. Фоэлл – очень гостеприимный человек, он охотно отвечает на вопросы и старается сделать мое пребывание во Флориде как можно более приятным. Тем временем я почесываю укус.
Я здесь, чтобы увидеть в действии аппарат фМРТ в университете Флориды, что поможет мне понять, как ученые изучают ощущение боли в мозгу. Я знаю, как нервная система предупреждает мозг об опасности, но что происходит, когда мозг начинает реагировать на угрозу? Что именно происходит? И откуда, черт возьми, мы это знаем?
Особенно меня интересует немецкое исследование, в котором группа ученых под руководством доктора Херты Флор использовала большие магниты, чтобы заглянуть в мозг мазохистов. В результате в 2016 году в журнале Journal of Pain была опубликована работа с восхитительным названием «Зависимость боли от контекста у мазохистов: участие теменного отростка и мозжечка», статья очень информативная и пугающая, и она меня потрясла. Флор и ее команда помещали мазохистов в аппарат МРТ, чтобы понять, как на самом деле работает мозг мазохистов.
Магнитно-резонансная томография использует метод эхо-лага для отражения магнитных импульсов от тела. Она определяет, что находится под поверхностью кожи, вычисляя разницу во времени, которое разная ткань приходит в соответствие с постоянным магнитным полем после магнитного возмущения. Функциональная магнитно-резонансная томография – особый вид МРТ, который используется для оценки активности мозга. Как объясняет Фоэлл, основное отличие аппарата фМРТ в том, что он определяет разницу в уровне кислорода в крови в любой части мозга.
Фоэлл подробно рассказывает, что это значит, повторяя, что аппарат смотрит на обмен кислорода, а не на кровоток; эти две вещи связаны, но это не одно и то же: для машины не важен объем крови в мозгу; важно, насыщена ли кровь кислородом.
– Мы думаем, что если одна область мозга очень активна, она будет потреблять больше кислорода, – говорит Фоэлл.
Повышение активности участка мозга означает увеличение потребности в кислороде, а значит, к участкам мозга, нуждающимся в нем, будет поступать больше богатой кислородом крови.
– Будет небольшая кривая, пока кислород расходуется и кровь перераспределяет молекулы кислорода. – (Кривая активации.) – Вы можете увидеть, что здесь много кислорода, а затем он как бы возвращается к исходному уровню. Это происходит постоянно, по всему мозгу, но сильнее в тех областях, которые активируются для конкретной цели.
Представьте, что вы смотрите на обычную старую стену. Подумайте о стене, о кирпичной кладке. Если затем вы возьмете в руки, скажем, комикс, в вашем мозгу активируются участки, которые нужны для обработки более сложных визуальных объектов. Даже если эта часть мозга все время была активна, чтение комикса требует больше работы, чем разглядывание стены, поэтому к активированному месту приливает больше крови, насыщенной кислородом. Именно этот прилив насыщенной кислородом крови может обнаружить аппарат фМРТ, который сообщает нам, какие области мозга более активны во время выполнения различных задач или при реакции на какие-либо события.
Например, при реакции на боль.
Где именно в человеческом мозге возникает и переживается боль? Это хороший (и сложный!) вопрос. Существует то, что исследователи называют «матрицей боли»; об этом упоминала Грейс в предыдущей главе.
Матрица боли – как ни странно, не хеви-метал группа и не порно-пародия на фильм сестер Вачовски, а описание областей мозга, которые, как было замечено, последовательно реагируют на ноцицептивную боль. К ним относится передняя поясная кора – часть мозга в форме воротника, которая отвечает за такие вегетативные функции, как кровяное давление и частота сердечных сокращений, а также играет роль в формировании внимания и эмоциональной регуляции; гипоталамус – как я упоминала, играет важную роль в отправке сенсорных сигналов в кору головного мозга; мозжечок – часть мозга внутри расселины, которая разделяет лобную долю (где живут наши исполнительные функции) и височную долю, область рядом с ушами, которая важна для памяти и языка. Как и многие другие структуры мозга, мозжечок участвует в решении множества задач, от любви до боли, от зависимости до эмоций, и, по-видимому, он важен для осознания настоящего момента. Учитывая это, вполне логично, что он активируется при болевых стимулах.
Однако идея матрицы боли является спорной, потому что зоны, отвечающие на болевые стимулы, реагируют и на другие виды раздражителей. При таком понимании получается, что матрица боли может отвечать за привлечение внимания к определенным местам и не является специфической для боли. Это не значит, что мы должны сбрасывать со счетов те области, которые светятся насыщенной кислородом кровью на старых фМРТ-сканах во время пыток, санкционированных учеными и одобренных добровольцами. Это просто значит, что выяснить значение этих ярко окрашенных участков – гораздо более тонкое и сложное занятие, чем просто определить и назвать ориентиры.
Это не первая дискуссия исследователей о том, где в мозгу располагается боль, отчасти потому, что у нас нет четких аналогов или простых методов, чтобы точно определить, что происходит, когда тело испытывает боль. Или когда мозг создает ощущение боли. Не поймите меня неправильно: мы многое знаем! В мире исследований боли есть много ученых, которые прилагают все усилия, чтобы собрать воедино эмоциональные и физические аспекты острых и хронических болевых реакций. Но мозг имеет очень сложное устройство.
Подумайте о том, как действует мозг, когда тело испытывает боль. Во-первых, он должен направить физическую реакцию: что делать? Убежать прочь? Остаться на месте? Закричать? Он также должен оценить, как эмоционально отреагировать на боль. Была ли она ожидаемой? Увеличит ли эмоциональная реакция шансы на выживание, как в зоне боевых действий или после укуса акулы? Нужно остановиться и зарыдать или начать действовать? Оценка уровня угрозы во время болевой реакции имеет решающее значение для выживания, как и сохранение спокойствия. Такие вещи, как любовь, стресс, тревога, – все они меняют наше восприятие боли. Даже простая возможность увидеть боль, причиняемую собственному телу, помогает уменьшить ее. (Внимательные читатели заметят, что повязка на глаза полезна для усиления болевых ощущений во время БДСМ-сессий.) Поэтому кажется естественным, что в мозгу нет единого центра активности при переживании боли, учитывая многогранную, скоординированную реакцию, которую мозг должен вырабатывать каждый раз, когда мы ударяемся пальцем ноги.
Это наводит меня на мысль о немецкой работе, где изучалась активность мозга сексуальных мазохистов. Учитывая наше понимание матрицы боли, важно помнить, что разные области мозга отвечают за разные аспекты боли. По словам Фоэлла, «солидное число областей [в мозгу] связано с обработкой боли, но некоторые из них, похоже, реагируют на разные аспекты боли». Учитывая, что разные области участвуют в обработке и создании ощущения боли, возможно, мозг сексуального мазохиста может отличаться от мозга человека, который не получает удовольствия от боли. Этот вопрос и стал предпосылкой для исследования Флор и ее команды: правда ли сексуальные мазохисты воспринимают боль иначе, чем другие люди? И если различия есть, то заключаются ли они в том, как мозг мазохистов обрабатывает сигналы физической боли, или в том, как их мозг эмоционально реагирует на эти сигналы?
– Соматосенсорная кора, к примеру, четко реагирует на физический болевой стимул, поэтому не обязательно ожидать, что ее активность изменится в зависимости от эмоциональной ценности боли, – говорит Фоэлл.
Говоря простым языком, эта область не должна реагировать по-разному у мазохистов и не-мазохистов, потому что физическая боль, которую они испытывают, одинакова; просто эмоциональная оценка должна отличаться.
Таким образом, если бы исследователи обнаружили различия у мазохистов и не-мазохистов в соматосенсорной коре головного мозга, можно было бы предположить, что одни обрабатывают боль не так, как другие. Но они обнаружили нечто иное. Две группы были похожи.
Вместо этого у мазохистов наблюдалась большая активность в верхней лобной извилине и медиальной лобной извилине – областях, которые участвуют в формировании памяти и познания. Ученые предположили, что базовая сенсорная обработка боли одинакова, но когнитивное понимание ее различно. То есть боль ощущается одинаково, но эмоциональная реакция мазохиста на боль отличается. Это согласуется со словами Грейс о том, что ожидание и ритуал являются важными компонентами опыта в целом. В статье также говорилось о том, что этот результат был вполне ожидаем, потому что у мазохистов есть опыт, о котором они вспоминают во время эксперимента, и благодаря этому ситуация кажется им знакомой. В целом наличие приятных ассоциаций с болью и сексом активирует мозг несколько иначе, чем их отсутствие. Всем испытуемым делали больно, пока они смотрели на разные изображения, некоторые были связаны с БДСМ. Мозг мазохистов выглядел несколько иначе во время этого теста.
Как объяснил мне Фоэлл, мозг мазохистов и не-мазохистов воспринимает болевые стимулы одинаково, а очевидные различия связаны с предыдущим опытом и знакомством с болью. То есть с точки зрения аппарата фМРТ многие основные процессы выглядят одинаково. Просто в мозгу мазохистов наблюдается дополнительная активация. Она может быть связана с желанием испытывать боль, которое возникает в результате того, что мы знакомы со страданиями ради удовольствия. Это немного похоже на вопрос про курицу и яйцо: мозг мазохиста может активизироваться сильнее, потому что он лучше знаком с ощущениями, но тем не менее это интересное наблюдение. Происходит что-то другое, но мы просто не знаем почему.
Конечно, в этом исследовании есть некоторые оговорки. Выборка была небольшой, всего тридцать два испытуемых: шестнадцать человек, которые сами себя называют сексуальными мазохистами, и шестнадцать подростков, которые таковыми не являются. Я также отмечу, что критерии для определения сексуального мазохизма были ужасно строгими. «Чтобы их включили в исследование, они должны были считать себя мазохистами с явным предпочтением роли подчиненного, и более пятидесяти процентов их общей сексуальности должно было проявляться в мазохистских действиях, связанных с болью (например, поркой), в реальной жизни, а не только в Интернете». Этот критерий исключает меня, автора книги о мазохизме, потому что я свитч, мне нравится причинять и получать боль, не говоря уже о том, что, если бы игра с болью проявлялась в пятидесяти процентах моей «общей сексуальности» (что бы это ни значило), меня бы госпитализировали в течение нескольких дней. Важно также учитывать, как трудно изучать людей с сексуальными желаниями, которые считаются запретными или пограничными. Большинство мазохистов, если они вообще подходят для исследования, вероятно, не очень хотят смотреть порно в аппарате фМРТ на глазах у ученых, так что в этом отношении пул участников исследования сокращается до определенного уровня сексуального эксгибиционизма.
Когда мы с Фоэллом заканчивали работу в подвале университета Флориды, а фМРТ-машина все еще продолжала фантомное сканирование, разговор, естественно, зашел о мазохизме. Его коллега, не пропустив ни одной реплики, подняла на меня глаза и улыбнулась. Она сказала, что клянется: острый соус помогает ей справляться с мигренью.
Связь между активацией мозга и ноцицепцией кажется простой, но она не лишена сложностей, в которые Фоэлл с удовольствием вникает. Когда он взволнован, его голос становится глухим, с небольшими громкими акцентами, что помогает разобрать сложную тему, которую мы обсуждаем. Он пытается объяснить разницу между тем, как тело сигнализирует о боли, и тем, что мы испытываем:
– Вот почему люди различают боль и ноцицепцию – потому что ноцицепцию можно измерить. Можно измерить активацию нерва, можно извлечь весь нерв, стимулировать его и количественно измерить сигнал и т. д. С болью все обстоит иначе. Если в теле есть ноцицепция, это еще не значит, что есть боль. Можно находиться в зоне боевых действий и быть серьезно раненным, но этого не чувствовать.
В качестве альтернативы человек может испытывать сильную тревогу, что вызовет у него сенсибилизацию к боли. То есть мозг будет создавать более интенсивные болевые ощущения, не имеющие ничего общего с ноцицепцией.
– Ноцицепция и боль, конечно, связаны друг с другом, – размышляет он. – Но они разные. Одно описывает систему электрической сигнализации в организме; другое – реакцию, которая направляется для ее обслуживания. – Фоэлл повышает голос от волнения: – И можно чувствовать боль без ноцицепции!
Стоп, простите, что?!
Докторская диссертация Фоэлла посвящена фантомным болям в конечностях.
– Конечности может не быть, нервные сигналы могут отсутствовать, а люди все равно чувствуют боль, – продолжает Фоэлл. – Это очень распространено и может происходить весьма ощутимо. Они говорят: «О, у меня болит мизинец!», когда руки нет уже двадцать лет. Это означает, что боль рождается в мозге, а ноцицепция – в другом месте, что делает ее странной и запутанной.
И это не единственная странность боли. Другие органы чувств, подвергаясь постоянному воздействию раздражителей, милостиво приглушают входные данные, что является проявлением доброты как на выставках металлических изделий, так и на парфюмерных прилавках. Это называется адаптацией; так наш организм отделяет сигнал от шума. Если сенсорный вход в мозгу не меняется, он становится менее важным, потому что мы примерно знаем, что происходит. Возьмем, к примеру, зрение. Наши глазные яблоки постоянно покачиваются, обновляя изображение, чтобы мы могли продолжать его видеть. У лягушек глаза не двигаются, и поэтому они видят только движение. Чтобы проверить это на практике, можно осторожно (через веки!) прижать глазное яблоко пальцами. Если вам удастся хорошо и мягко захватить глаз, прикройте другой глаз, держите голову неподвижно – и картинка перед вашими глазами исчезнет, потому что нет нового ввода. Это отличный трюк для вечеринки, который быстро заставит группу взрослых выглядеть чудаковато.
Наша боль – похоже, единственное чувство, которое работает не так.
– Если вы находитесь в ситуации, когда что-то причиняет вам легкую боль целый день, и вы начинаете думать, что тело адаптируется и чувство боли станет все меньше, то это не так. Наоборот, клетки-ноцицепторы станут более чувствительными к боли, – говорит Фоэлл. Это сразу вызывает в моей памяти долгие часы занятий балетом, проведенные в окровавленных пуантах, когда я чувствовала, как мои ноги, похожие на мясо для гамбургеров, все больше пульсируют. – Если говорить с точки зрения эволюции, это имеет смысл, потому что тело велит вам выйти из ситуации, постепенно повышая уровень тревоги.
Более того, сенсибилизация к боли может сделать нас нервными и ожидающими, когда мы попадаем в подобные ситуации. Фоэлл объясняет, что в какой-то момент вы станете чрезмерно чувствительны и можете почувствовать боль даже в ситуации, лишь смутно похожей на ту, в которой вам обычно причиняют боль. Тело учится предвосхищать боль. Если вы находитесь в ситуации, где вам уже причиняли боль, вы, скорее всего, испытаете больше боли, потому что ваш мозг знает о ее приближении и помнит об угрозе. Это противоположно адаптивной реакции всех остальных органов чувств, описанной выше. Но мозг создает боль. И она становится громче, когда вы ее игнорируете.
Но как же ноцицепторы? Как же неустанное влажное электричество человеческого тела, заботливо передающее сообщения и подающее сигналы тревоги? Как получилось, что большая часть того, что мы испытываем как боль, не имеет никакого отношения к ноцицепторам, но при этом тело полагается на них, чтобы начать процесс страдания? В отличие от относительно объективной природы других наших органов чувств (хотя были приведены убедительные аргументы в пользу того, что наши органы чувств менее объективны, чем нам хотелось бы) преобразование ноцицепции в ощущение боли в высшей степени субъективно. О ноцицептивных болевых путях приятно говорить, потому что мы достаточно хорошо их понимаем; мы можем вызвать их, наблюдать и измерять. Они относительно просты и механически понятны, и их можно хорошо обобщить. Я могу наблюдать, как язык разрезают пополам, и я могу четко представить сигналы, идущие по своим каналам. Я могу говорить о том, какие нервы работают и как быстро эти сигналы доходят до места назначения. Но чего я не могу сделать, так это рассказать о том, как боль ощущается человеком, который ее испытывает. Если ноцицепция не является индикатором боли, то что же тогда влияет на наше восприятие боли?
– Все, что как бы… – Голос Фоэлла прерывается, что говорит о беспорядке, присущем моему вопросу. – Физическое или физиологическое возбуждение или эмоциональное состояние влияют на восприятие боли. Сексуальное возбуждение, нахождение в зоне боевых действий, влюбленность, просто эмоциональная заинтересованность в чем-то – все это повышает болевой порог.
Будучи эмоциональной, стремясь к сильным ощущениям, я немедленно покрываюсь неприятными мурашками при этом признании. (Это восхитительно.)
Влажное электричество боли невероятно, но это только начало. Боль физиологична, но она также личная, интимная, изменчивая. Фоэлл говорит, что, если дать эмоционально или сексуально возбужденному человеку объективный болевой стимул, например, удар током или такой же интенсивности тепловой лазер, он будет воспринимать меньше боли и демонстрировать более высокий болевой порог, чем человек, не находящийся в таком состоянии; их мозг будет показывать им различные виды страдания в зависимости от того, как они себя чувствуют.
Мне нравится исследование доктора Херты Флор, потому что оно иллюстрирует, насколько запутанной и сложной является боль в мозге. Причина, по которой я так заинтересовалась ее статьей, приехала во Флориду, чтобы покопаться в мозгу Фоэлла, позволила лаборанту провести транскраниальную магнитную стимуляцию, заставившую мою руку дергаться, провела многие часы, посещая нейропсихологические форумы, именно в том, что мозг – это хаос! Три килограмма мягкой, жирной слизи, управляющей всем этим электрическим шоу. Каким-то образом мы, мазохисты, можем перехватить прямой и понятный сигнал ноцицепции, обработать его в наших желеобразных ногах и преобразовать все это в бесчисленное множество вкусов боли и вознаграждения, которые являются чем-то большим, чем просто «ой».
Таким образом, я стала думать о своем опыте мазохизма как о биохакинге: способе использовать электрохимию тела целенаправленно для получения определенного опыта. Что-то в моей реакции на боль отличается, будь то врожденное или выученное (или и то, и другое). Это позволяет мне создать для себя маленький очаг радости, искусственную разрядку, будь то бег на несколько километров в гору, татуировка или пощечина. По-настоящему интересно то, что суть реакции на боль настолько схожа: в общем, наше тело работает более или менее одинаково во всех случаях. Но наша эмоциональная реакция на боль? То, как мы как личности переживаем боль? Это то, что сильно варьируется от человека к человеку, от момента к моменту. Согласие, настроение, желание, тревога, память, ожидание, любовь – все эти вещи влияют на конечный результат ноцицепции, «влажного электричества» боли. Итак, многие люди специально совершают действия, чтобы ощущить себя плохо, чтобы потом им стало лучше; как только я начала искать эту закономерность, я увидела ее повсюду.
Я думаю о субъективности боли в контексте мазохизма, и голова идет кругом. Как желание страдать может изменить интерпретацию мозгом самого этого действия? Уменьшается ли боль, потому что я просила о ней, или же увеличивается, потому что у меня повышенная чувствительность к тому, что из меня выбивают дерьмо ради смеха? Тело хочет защитить себя, и кавалькада процессов, происходящих после травмы, многочисленна: поток эндорфинов, всплеск адреналина. За чем-то ужасным следует что-то лучшее.
К концу видеоролика с разрезанием языка лицо женщины превратилось в бледную луну, из которой льется пунцовая жидкость. Пальцы в перчатках с трудом удерживают ее дергающийся язык, марля, поднесенная к новому разрезу, стремительно темнеет. Руки зажимают ей рот, она уже пытается говорить. Слюна и горячая кровь стекают с ее лица – кажется, сразу в мусорное ведро. Девушка снимает марлю с раны, затем делает глоток воды из красного пластикового стаканчика. Она размазывает жидкость по рту и на мгновение поднимает глаза, извиваясь, как щенок, аккуратно ополаскивая полость рта. А потом, в самом конце, она улыбается.
Бесплатный фрагмент закончился.