Майахрамо – непривычно длинное название для деревни на юге Острова. Здесь, где все имена и наименования редко содержали в себе больше пяти букв, никто не мог объяснить с полной уверенностью то, откуда взялось такое название. Ага как-то рассказывал о том, что его отец слышал от своего отца историю, в которой говорилось, что название это дали деревне те самые чужестранцы, впервые прибывшие столетия назад на Остров. Оно показалось сакральным тогдашнему вождю, и он решил переименовать рыбацкую деревушку. Правда это или нет, Ага не знал. И Ажа тоже не знала, но за неимением иных версий, она всегда держала наготове эту, когда дети ее спрашивали о том, почему так неудобно назван их дом.
В деревне проживало почти пятьсот человек, считая мужчин, женщин и их детей. Практически все занимались рыбалкой или тем, что помогает заниматься рыбалкой: строительством и починкой лодок, сетей и снастей, торговлей, пошивом плотной обуви и одежды, изготовлением специальных ножей для разделки рыбы. Рыбалка не только кормила деревню, но и являлась значительным подспорьем для торговли с соседними племенами. На рыбу выменивали оружие, травы, фрукты, украшения, а иногда и просто – знания.
Ага относился к тем вождям, которые, усердно вверяя себя заботам общества и опираясь на традиции, почитаемые всем сердцем, пекся также и о развитии племени. Он любил приглашать вождей соседних племен и сам часто к ним наведывался, чтобы узнать что-то новое, а возможно и перенять что-либо. Впрочем, нововведения происходили редко и осторожно: умный Ага не желал, чтобы его люди часто подвергались изменениям, и чтобы они могли хоть на мгновение подумать, что их мир должен меняться, тогда как – рассудительно полагал Ага – мир не должен, но может меняться. И этой возможностью порой, пусть и осторожно, не стоило пренебрегать. Так в их деревне появились двухместные лодки, деревообработка и настоящий лекарь, который не заменил, впрочем, знахарей, но стал трудиться бок о бок с ними. И последних продолжили почитать также основательно, как и до этого, чем обеспечили их спокойствие.
В целом, можно сказать, что Ага правил крепкой рукой и светлым умом. Люди Майахрамо были довольны, и деревня процветала. Им повезло, всегда думала Ажа, с Агой. Ведь не всегда в их истории, все было так радужно и спокойно. На юге Острова всегда было тепло, летом – жарко. Весной и осенью часто шли дожди и даже многодневные непрекращающиеся ливни. За счет вырубки леса, за много веков у берега образовалась обширная плешь, на которой и раскинулась деревня: две сотни домов, складов и различных построек.
Защитой деревне служила низкая плетеная стена, сплошь усеянная баратой – колючим растением, досаждавшим южанам в лесу, когда они охотились, но таким полезным при обороне от хищных животных, а иногда и от людей. Особенно она помогала от ядовитых змей, которые в этих местах водились в огромных количествах. Змеи путались в барате, пытались вырваться, но лишь плотнее насаживались на шипы и умирали.
У ворот всегда находилось несколько воинов, один из которых всегда дежурил на специально выстроенной башенке – он осматривал выходы из леса. Также, каждое утро с первым же лучом солнца две лодки отчаливали от берега и отплывали вправо и влево на некоторое расстояние, порой, скрываясь из виду. Воины, правившие ими, должны были стеречь подходы к деревне с воды. Сейчас вместо воинов у ворот и в лодках находились крепкие молодые женщины. Пусть они не смогут дать отпор, на который способны мужчины, рассудила королева, но предупредить о приближении беды успеют.
Жители Майахрамо не были воинственным племенем. И хотя мужчины их были сильными и храбрыми, эти сила и храбрость помогали им не в боях, но в ежедневной борьбе с природой за жизнь. Применять их в войне им приходилось столь редко, что воинами в полноценном смысле этого слова назвать их было никак нельзя. Последняя междоусобная война, в которой принимали участие мужчины Майахрамо случилась в детстве Ажи. Она едва запомнила те дни. Стычки продолжали несколько недель, и в конце концов все закончилось так же стремительно, как и началось. Королева уже не помнила из-за чего тогда началась война с соседними племенами, а может быть и не знала вовсе. Зачем рассказывать о таком маленькой девочке? Помнила Ажа лишь то, что женщины тогда много и чаще обычного плакали, а также одну стену многих домов выкрашивали в белый цвет – цвет смерти – практически каждый день.
Свои дома рыбаки строили близко к берегу и близко друг к другу. Строили их из прочного дерева. Все они были низкие, одноэтажные. Зачем вообще может понадобиться второй этаж? Если нужно сохранить что-то объёмное, большое – для этого существуют склады и специальные амбары. Если у тебя большая семья – пусть она построит второй дом. В этом же весь смысл: в расширении и развитии. Цветок должен расти.
Вообще, отмечала иногда королева, вода во многом влияет на ум и чувства тех, кто живет подле нее. Тот, кто кормится с воды, зачастую стремится к некой тесноте и узости во всем. Ширина водной глади, объем темной жидкости под днищем лодки – это становится для человека примером того, что такое величие, размах, значительность. И рыбак редко желает такого же размаха и величия у себя дома, под крышей. Нет-нет, он скорее стремится к уюту, теплоте, даже тесноте. В лодке, окруженный со всех сторон водой, а сверху накрытый бескрайним небом, он проводит большую часть дня. Возвращаясь на берег и заходя домой, ему приятно чувствовать близость людей и предметов, приятно задевать их руками и одеждой, приятно чувствовать, что практически все, чем он владеет – вот оно, здесь, на расстоянии вытянутой руки, и за ним не придется нырять, не придется забрасывать сеть и ждать, окруженный слишком великой стихией, чтобы владеть им.
Ажа это очень хорошо понимала. Ага рассказал ей об этом когда-то, и она благодарно приняла это наблюдение, это знание. Ага часто говорил с ней на такие темы, предпочитая избегать разговоров о реальных делах. Ажа не знала почему. Много лет назад их отношения изменились, и с тех пор уже не стали прежними. Ага старательно делал вид, что все идет своим чередом. Хотя, думала Ажа иногда, вдруг он на самом деле просто живет дальше, как раньше? Он ведь мужчина. Ага изменил своей Аже, своей королеве. Изменил, будучи в гостях у чужого племени. Когда она об этом узнала, она не стала рассказывать об этом Аге, не стала винить его. Она не знала на самом деле, как себя вести, и предпочла не вести себя никак, точнее попыталась ничего не делать и не показывать. Но Ага заметил, – конечно, он заметил, ведь он ее так хорошо знал. Тогда он сам ей все рассказал. И королева простила его. Вождь принял прощение, безусловно, как нечто само собой разумеющееся. Он не просил об этом, он этого ожидал о нее, так же как от рыбака ожидают, что он вернется с рыбалки с рыбой, а не с тушей оленя. Но в глубине души, Ажа хранила обиду. Обида эта стерлась от времени, как камень под напором воды. Но так же, как камень, пусть и гладкий, уже не способный нанести увечья неосторожной ноге, никуда не девается, так и обида королевы не исчезла до конца.
Однажды листок бумаги скомкали и выбросили. Потом вновь подняли, расправили и разгладили, но он уже не принял свою первичную форму. Если присмотреться внимательно, с близкого расстояния видны множественные трещинки и сгибы, неукоснительно свидетельствующие о том, что однажды этот листок был выброшен.
К концу дня Ажа заметила, что платье, так неудачно выбранное ей утром, уже не кажется ей столь отвратительным и некомфортным. Даже наоборот, оно словно посвежело на ней за день. Она даже подумала, что, отходя сегодня ко сну, платье это стоит отложить и попросить Бару подать его ей завтра опять. Еще она заметила, что весь день проходила без сережек, чего с ней раньше не случалось, а если и случалось, то она не помнила об этом. Не то, чтобы она была большой любительницей красивых, длинных и звонких украшений в ушах, но так было принято в племени, а она любила следовать тому, что принято. Любила она это не из чувства покорности и не из раболепия перед обществом, ее воспитавшем и окружавшем, но просто потому что она находила традиции, любые, чем-то самим по себе прекрасным, достойным и важным. Итак, ей нравились не сами сережки, но то, что от женщины ожидают того, что она их наденет. Ей нравилось удовлетворять эту потребность окружающих людей в том, что она не просто показывает пример, но скорее следует ему. Это опять-таки возвращает нас к основной черте характера Ажи: цветок всегда выигрывает у пчелы.
Вечером Ажа хорошо поела. Впервые за день, еда не была ей отвратительна. Она, конечно, не наслаждалась трапезой, но все-таки ее тарелка опустела. Королева даже позволила себе сделать несколько глотков вина. Мира ела, напротив, плохо. Девочка сидела тихая и серая. Лоб ее был нахмурен. Глаза опущены. Руки двигались нервно. Ажа сразу поняла, что это: дочь была обижена на что-то или кого-то. Это сильно расстроило королеву. Она только то взмыла на пик уверенности и спокойствия, насколько это было возможно после таких ночи и дня, но у себя же дома сразу столкнулась с чем-то отрицательным и неприятным. Нет, это не просто расстроило королеву. Это ее почти разозлило. Почему именно сейчас и именно ее собственная дочь привносит в ее успокоившиеся мысли и чувства сумятицу? Этого королева потерпеть не могла, и она потребовала объяснений.
[Мира рассказывает матери о своей обиде]
Первой мыслью Ажи было рассмеяться и обнять дочь. Но лицо ее хранило серьезность. Потому что, на самом деле, обида Миры означала ни что иное, как непонимание порядка вещей. Это не было непокорностью. За непокорность Ажа даже не стала бы серьезно наказывать. Непокорность – часть характера ребенка. Но нет, вместо непокорности Ажа видела тупое, неприкрытое и опасное чувство ревности. Совет принял пророчество и порядок вещей, матери шести королев приняли его, Ажа приняла его. Племя тоже приняло новый порядок вещей. Но Мира не смогла. Ревность душила маленькую девочку. Ажа попыталась представить себя на ее месте. Как бы вела себя она? Рядом с ее домом мать отводит целое здание в пользование шести маленьких девочек, на которых весь день она и все женщины смотрят с восхищением, благоговением, а кто-то даже с обожанием. Их называют, при этом, королевами, хотя сейчас в племени всего две королевы – жена вождя и их дочь. У девочек этих есть шесть служанок и даже охрана. Стены их дома выкрашены в белый цвет – цвет смерти!
Ажа смотрит то на дочь, то на свои руки, между которых все еще стоит пустая тарелка. Старая Бара не решается подойти, чтобы убрать ее. Она все слышала. Они видит и чувствует, что ее руки сейчас не должны мелькать перед глазами королевы – пусть уж лучше тарелка стоит там, где стоит. Нет, решительно встает Ажа, нет и еще раз – нет! Она бы не стала ревновать, зная, что уготовано этим шести королевам, зная, что говорится в пророчестве, зная, что опасность реальна, как никогда. Для четырнадцати лет – это непозволительно и даже губительно. Это практически предательство, решает Ажа. Иного такого предателя она бы немедленно приказала заточить в тюрьму. Но сейчас напротив нее злится и хмурится ее собственная, единственная дочь. Тарелка летит в сторону, смахнутая рукой королевы. Тарелка звонко падает на пол, и к ней тут же подлетает Бара, что-то мыча себе под нос. За эту долю секунды – пока летит тарелка – королева успевает принять решение. И звон удара посуды о стену знаменует вынесение приговора. Мире запрещено играть неделю с куклами. Она должна сама готовить себе еду, она должна сама мыть посуду, сама одеваться и умываться. Она не может ходить на озеро, не может плавать, не может кататься на лодке. Но, более того, она должна стирать одежду шести королев всю эту неделю. Мира вот-вот разразится плачем и криками. Ее лицо – гримаса ненависти. Ажа видит это и готовится в гневе усугубить, ужесточить наказание. Но, словно почувствовав это, девочка никнет и выбегает прочь, скрывшись в темноте комнаты. Ажа слышит, как внутри дома хлопает дверь, на которой, впрочем, нет замка, как и на всех дверях в доме вождя.
Ажа еще долго успокаивается. Руки ее трясутся, ноги подкашиваются. Что это – удар в спину? Или же просто перепад настроения ребенка? Но ведь Мира уже не ребенок. И она – не просто ребенок, не просто девочка, она – дочь вождя и королевы. Она должна вести себя подобающим образом. Для Ажи это само собой разумеющаяся вещь. Но, видимо, не для Миры.
Старая, понимающая Бара приносит раздосадованной хозяйке еще несколько глотков вина, и та с благодарностью выпивает приятный напиток. Служанка видит, что королева, еще несколько минут назад, посвежевшая и приосанившаяся, вновь постарела, согнулась – теперь она опят выглядит так же, как этим утром, только еще более уставшей. Ей нужно поспать. Бара почти выталкивает королеву с веранды, хотя та и не противится. Словно в забытьи она дает себя раздеть и омыть, ложится на кровать. Ее накрывают красивым расшитым одеялом, слишком большим для нее одной. Она долго смотрит в черноту распахнутого окна, пока наконец усталость и вино не берут свое.
Нет, все-таки это самый тяжелый день в жизни королевы. А ведь она уже не молода.
Аже приснился очень дурной сон, и она сидит в задумчивости в том же кресле, в котором провела прошлую ночь. Скоро наступит утро. Королева выспалась. Она давно научилась удовлетворяться четырьмя-пятью часами сна. Этого ей достаточно. Ага спит дольше, просыпаясь уже тогда, когда жизнь в деревне уже кипит во всю.
Аже снились ее сыновья. Ей снился какой-то бой. Она видела, как с горы спускается туман, белый и пушистый. Он – словно огромное подвижное облако. Из тумана здесь и там выскакивали руки, сжимающие луки, копья, ножи и кинжалы. Они ранили людей, отступающих от расползающегося облака. Среди этих людей были и сыновья Ажи. Они тоже все были ранены. По их голым телам текла кровь из неглубоких порезов. Но порезов становилось все больше, и кровь текла все быстрее. Вскоре все отступающие были красного цвета. Те, кто падал, уже не подымался, но те, кто еще мог бежать, делал это, беззвучно крича от ужаса и страха. Острия, торчащие из тумана, догоняли их спины, резали и кололи. Никакой передышки. Когда младший ее сын, Сай, упал, королева проснулась. Наверное, она кричала во сне, потому что в комнату осторожно вошла Бара с чашкой воды. Старая служанка какое-то время наблюдала за тяжело дышащей королевой, а потом покорно и так же тихо покинула комнату.
Больше Ажа не спала. Она лежала на кровати, пытаясь отделаться от кошмарного сна, продолжающего лезть в ее тяжелую после сна голову. Но у нее ничего не вышло, и она встала. Ажа выпила воды, походила по комнате, посмотрела на гладь озера Шиф и теперь сидит в кресле. Она представляет себе вчерашнюю гостью – птичку, залетевшую к ней на подоконник. Как она выглядела? Кажется, у нее был красивый хвост. Она была маленькая, еще почти птенец. Предвестница беды. Или предвестница пророчества и надежды?
Ажа все еще тяжело дышит. Видеть гибель детей, пусть и во сне, нелегкое переживание для матери. Ажа – хорошая мать, и она очень любит своих детей. Все они, даже Мира, уже выросли. Их не нужно выхаживать, вскармливать, держать за руку и на руках. Но они все еще ее дети, и она не была уверена в том, что это ощущение когда-нибудь внезапно исчезнет. Ажа могла с уверенностью сказать, что любит своих детей больше, чем своего мужа Агу. И не потому что он ей однажды изменил. О нет. Может ли она сама ответить на такой вопрос? Ведь здесь дело не в рассудке, не в голове. И все-таки, она бы не секунды не колебалась, выбирая между любым из своих детей и мужем. Ага – хороший муж, хороший отец, хороший вождь. Но он так и остался чужаком для Ажи. Навсегда остался чужаком. Дети же сразу стали не просто родными ей людьми, что естественно, они стали неотъемлемой частью ее самой.
Сейчас, улучив благодаря раннему подъему, некоторое время для размышлений, Ажа думает о том, что упустила вчера из виду. Упустила она свое собственное желание, которое отодвигала постоянно куда-то за край сознания и чувств. Раз за разом она начинала делать что-то другое, думать о чем-то ином, благо вчерашний день был в значительной степени примером крайней степени такой занятости. Из-за этого одно незначительное желание затерялось и отошло на второй план. Сейчас же королева вновь о нем вспомнила – она хотела пригласить вторую колдунью, проживавшую в их деревне, Кару. Она хотела услышать от Кары, что та видит. Пусть она расскажет. И если Каре ничего не открылось – то почему Ева видит такие вещи и так четко? А если видит нечто другое, то что именно? Кара, в отличие от Евы, иногда ошибалась в своих предсказаниях, но и делала их значительно чаще. Она слыла более приземленной и взбалмошной, скорее чудаковатой, чем наделенной священным знанием. Впрочем, поскольку многие ее предсказания, в том числе и весьма полезные, все-таки сбывались, люди уважали ее и не списывали со счетов, часто обращаясь к ней так же, как они обычно обращаются к знахарям, то есть, – с повседневными проблемами и заботами.
Кара жила на краю леса в сотне шагов от колючей стены, окружавшей деревню. Она сама построила себе небольшую хижину из ветвей и обломков старых лодок, которые ей позволили забрать мастера-плотники. Несколько раз в неделю Кара приходила в деревню, чтобы взять еды или еще что-то, выменяв необходимое ей добро на бусы, лечебные травы или полезный совет. Зачастую она садилась у берега, недалеко от стоянки рыбацких лодок, и к ней выстраивалась целая очередь из тех, кто нуждался в совете или думал, что нуждался в совете. Кара, в отличие от Евы, никому не отказывала, была со всеми приветлива, но иногда выкидывала фокус – могла внезапно ударить просителя, не принять его дар или даже просто встать и уйти домой, не дав человеку даже договорить. Поэтому-то она и слыла чудаковатой и взбалмошной. Ева же, напротив, если и приходила с пророчеством, то ее приход всегда был серьезным, наполненным смыслом и тайной божественного вмешательства в непутевую череду человеческих ошибок. Даже воздух вокруг нее, казалось, менялся. Сама природа порой реагировала на пророчества Евы дождем или даже молнией. С Карой такого не случалось. Ничего не изменялось вокруг нее: ни воздух, ни земля, – природа не замечала ее откровений. Это не уменьшало ее популярности, но в значительной степени сужало диапазон проблем, с которыми к ней обращались люди, проще говоря – сводило его до быта. Ведь не придешь же ты к Еве с вопросом о том, кем лучше стать твоему сыну, или умрет ли твой старый отец в ближайший год, или удачным ли будет улов в следующем месяце. С такими вопросами шли к Каре, и та, следует повториться и настоять на этом, ошибалась редко.
Ажа не могла припомнить, чтобы Кара и Ева когда-либо общались. Они, насколько было известно королеве, вообще никогда и не пересекались. Она лично уж точно не видела их рядом. И это было понятно. Не то чтобы между колдуньями существовала неприязнь, или, тем более, вражда, нет: просто они не встречались и не общались, как не встречаются и не общаются многие люди. И хотя вообразить такое в столь маленькой деревушке было бы странно и почти невозможно, но ведь Кара жила не в деревне: большую часть времени колдунья проводила в своей хижине в лесу, или скитаясь по лесу, собирая травы, или, как поговаривали люди, общаясь с духами. Духов, верили рыбаки, в лесу было предостаточно. Что значит верили? Знали. Сколько рассказов о них Ажа слышала еще ребенком. Многие из этих рассказов оказались, конечно, сказками, как поняла королева, когда подросла. Но все-таки, многие оставались показаниями очевидцев. Кто-то пропадал в лесу бесследно, кто-то приходил сам не свой, а однажды один рыбак вернулся из леса слепым, хотя уходил в него зрячим. А ведь слепоту не подделаешь. Глаза у человека на месте, а не видят. И это не объяснить иначе как нападением негостеприимного лесного духа.
Размышляя о Каре все больше, Ажа уверялась в том, что она желает услышать колдунью. Пусть расскажет, что знает. А вдруг она действительно что-то способна сообщить? Королева позвала Бару и потребовала доставить к ней колдунью. Бара послушно кивнула, словно ждала именно такого указания.
Бесплатный фрагмент закончился.