Читать книгу: «Письма с Истра», страница 3

Шрифт:

Шаровая молния

На остановке сели двое мужчин – я услышал их разговор прямо за спиной, когда двери захлопнулись, и автобус, дернувшись раза два, резко вырулил и помчался по проспекту. Беседу они завели весьма интересную, но повернуться, увидеть спорящих манеры не позволяли, приходилось вслушиваться, все больше увлекаясь тематикой диспута.

Оба дискутировали о природе шаровых молний. Разговор еще потому велся не громким шепотом, как обыкновенно происходит в шумном общественном транспорте, что выходил весьма специфическим, переполненным тем ученым арго, который сторонний участник просто не поймет. В свое время я получил образование в техническом вузе, и некоторое время проработал на его базовой кафедре, правда, не по специальности, продавая еще не совсем устаревшую технику, и выискивая желающих взять опустошаемые цеха нашего опытного завода в аренду, – а и то с некоторым трудом понимал, о чем они говорили.

Сидевший слева мужчина, как я понял, придерживался классической гипотезы происхождения шаровых молний, предложенной еще Капицей, о стоячей электромагнитной волне, которая, при достижении критической амплитуды, создает газовый разряд в виде шара. Тот, что справа, предполагал в ней световой пузырь, возникающий как побочный эффект обычной молнии, и представляющий собой сильно сжатый воздух в котором циркулирует интенсивный белый свет, за счет создаваемого им сильного давления поддерживающий избыточное сжатие воздуха в оболочке, в то время как сама оболочка выступает световодом, препятствующим излучению света в пространство. Так свет оказывается в ловушке, которую сам себе и создает, как раз по этому поводу оба остановок десять полемизировали, но в итоге, правый вынудил своего товарища признать несомненное достоинство данной гипотезы и пожалеть, что проводивший исследования институт закрыли и распродали, в точности так же, как и мой.

Левый еще помянул одну версию, которой он одно время отдавал предпочтение, но правый, с сожалением сообщив, мол, ему и оставалось совсем немного, когда «ящик» прикрыли, а ведь сотрудники готовились к проведению новой серии опытов, и оборудование недавно закупили в Германии, и вроде как с министерством уже все обговорено было.

– Здание в самом центре, – нехотя оборвал он себя, – кому-то наверху приглянулось, ну и пошло-поехало. Теперь там торгово-развлекательный центр, – и помолчав, добавил тихо: – Ладно, пошли на выход, уже метро. Сейчас последний раз по бутылкам и сдавать.

Я услышал звяканье большого количества стекла, стесненного плотной тряпкой баула. И резко обернулся.

За моей спиной поднимались двое мужчин в обтерханных изгвазданных одеждах, со спутавшимися волосами и изъязвленными лицами. Они прошли мимо меня, резко подавшегося в сторону, стали спускаться по ступеням. Подошли к ближайшему бачку, по счастью, в этот момент двери захлопнулись, и автобус двинулся дальше.

Взгляд сверху

Я возился на лоджии, пересаживал цветы, когда услышал снизу чьи-то голоса. Не знаю, почему вдруг решил оторваться от рассады и посмотреть вниз. Возможно, заинтересовался самим предметом разговора и потому выглянул наружу.

Под моими окнами, чуть наискосок, на заасфальтированной площадке перед входом в клетушку мусоропровода, стоял контейнер, ежеутрене выкатываемый из-под трубы, и ежевечерне возвращаемый обратно дворничихами. Несмотря на позднее утро, – часы показывали четверть двенадцатого – мусоровоз еще не прибыл, и раскрытый контейнер терпеливо дожидался уборки.

Подле него стояли два бомжа, неспешно ковырявшиеся в груде мусора: он вытаскивал на свет божий обломки и обрывки, она оценивала найденные вещи и складывала в большой пластиковый мешок. В ту минуту, как я выглянул наружу, оба обсуждали возможности пластиковой аптечки, он стучал по коробке бородавчатым пальцем, она качала головой и, не желая принимать бесполезную ношу, сунула руки в карманы ветхого пальто с оторванным воротником. День выдался душный, мне, стоящему на лоджии в одной рубашке было жарко, по ее же лицу поминутно стекали капли пота, грязные волосы прилипли ко лбу, но снимать пальто она не собиралась, разве что решилась расстегнуть его, обнажив драную водолазку и линялую замшевую юбку. Так же и он не рисковал освободиться от выцветшей кожаной куртки на подкладке.

Наконец, он уступил возражениям, и вновь продолжил поиски, распарывая ловким движением мешки с мусором. Внезапно она быстрым, чисто женским движением выхватила из кучи яркий глянцевый журнал.

– Это еще что? – спросил он, бросая недовольный взгляд в ее сторону. Она не ответила. Некоторое время он продолжал возиться в куче мусора, пока почти нарочитое невнимание с ее стороны, не обеспокоило его. Он хмыкнул, не понимая причин, по которым она оставила его копаться в одиночестве. Протянул руку к журналу.

Она отвела протянутую ладонь.

– Что ты нашла? – она перелистнула страницу.

– Красиво, правда?

– А… вроде, – неохотно ответил он. Повернулся было, чтобы закончить с содержимым пакетов, но ее интерес к журналу был слишком велик, чтобы отпустить единственного собеседника.

– Нет, скажи, тебе как? – продолжала настаивать она. Некоторое время он вглядывался в страницу. Наконец, произнес с досадой:

– Нашла, чем интересоваться.

Она, недовольная его безразличием, отмахнулась, и некоторое время подчеркнуто внимательно смотрела журнал. Наконец, не выдержала:

– Посмотри. Я такого никогда не видела.

Какое-то время он тускло смотрел на новую страницу, затем медленно произнес:

– Да, интересно. Что там пишут?

Она поднесла страницу к близоруким глазам и прочла всего несколько строк; ее слова я так и не смог расслышать. Выдержав недолгую паузу, он усмехнулся, хотел сказать что-то малоприятное, но, встретив удивительною сосредоточенность в ее взгляде, лишь заметил:

– Нам пора. Ну же, пойдем.

– Да, пойдем, – она медлила, никак не решаясь расстаться с журналом. Хотя и брать с собой тоже не спешила. Листала и листала глянцевые страницы: дошла до конца и вернулась к началу.

– Пойдем? – нетерпеливо спросил он.

– Подожди, – ответила она. Долгая пауза протянулась между вопросом и ответом. – Удивительно, как же красиво. А вот она мне кажется, чем-то похожа…

И она снова протянула ему журнал, раскрытый на той же самой странице, что и несколько минут назад.

– Может, – произнес он. И прибавил: – Наверное. Какая разница, – и взглянув первый раз за долгое время в ее глаза, глухо извинился. Она ничего не ответила, снова и снова разглядывая страницу. Потом вздрогнула, возвращаясь из грез. Ее спутник уже складывал пластиковые пакеты в большую сумку с оторванной ручкой, перед этим аккуратно завязывая их, и когда наполнил доверху, застегнул молнию и повесил сумку на плечо.

– Пойдем, – сказал он едва слышно, кладя руку на ее плечо.

Она повиновалась. Закрыла журнал и осторожно положила его поверх мусорной кучи.

Ветер затрепал обложку. Она увидела это, вернулась и положила журнал сызнова. И, взяв пластиковые пакеты в обе руки, медленно пошла по улице. Я заметил, как она несколько раз обернулась через плечо, а затем прибавила шагу. Через мгновение оба скрылись за углом. А ветер, сменив направление, вновь принялся трепать обложку дорогого глянцевого журнала.

В четырех стенах

«Приветствую тебя, Виталий!»

Написав эти слова, он откинулся на спинку стула и посмотрел в окно, незаметно для себя постукивая ручкой по столешнице. Мысли теснились в голове; вечером, укладываясь спать, он заготавливал первые фразы послания; из-за этого разволновался и долго лежал в темноте, слушая тиканье ходиков. И сегодня, едва он написал обычное приветствие, недреманные думы столпились снова.

Колпачок ручки отлетел в сторону; он нагнулся, поднял и отложил в сторону. Механически вытер пот со лба – в комнате стояла невыносимая жара. Зачеркнув заглавие, он аккуратно отрезал бумажным ножом испорченную полоску от листа. Скомкав, бросил в стоявшую рядом корзину.

«Горячий привет из Новолужска, Виталий!»

Да, так будет лучше. Проще.

«Горячий в буквальном смысле: в квартире +35, за окном +40, а то и больше, термометр перешагнул последнюю отметку и его, кажется, зашкалило. И так уже третью неделю кряду. Июль в этом году выдался на удивление жарким.

«И, как следствие, – летняя мода наших Новолужских красавиц столь же из ряда вон выходяща. Не каждый день увидишь, как в салон автобуса заходит девушка в одном только купальнике, изредка стыдливо завернутом простыней, которую у нас гордо именуют парео. У вас, конечно, подобное нормально, и изучать крем глаза откровенную моду девиц уже перестали…».

.Он снова смахнул пот со лба. Привстав, нагнулся над столом, глядя в окно: нет ли на небе хотя бы одного облачка. Но выцветшие небеса были пусты и сухи, обжигающее солнце выпарило из них всю влагу.

Внизу, как раз, когда он оторвал взгляд от небес, по улочке прошли две девушки лет двадцати. До его слуха донесся их оживленное щебетание.

Он вздохнул и сел за стол. Ручка быстро царапала новые строки, на мгновение он оторвался от написанного. Все же, большое вступление, надо переходить к главному.

«Удивительно, что и наиболее консервативная часть населения – перешагнувшая пенсионный порог – тоже начинает изменять освященной веками традиции. Меня это порой поражает, хотя… пожалуй, не настолько, как я выразился поначалу, но слова это одно, а встреча с пенсионеркой, облаченной в молодежные джинсы в обтяжку и трепаную майку с надписью на английском – совсем другое».

Он перевернул лист, сожалея, что, как бы он ни старался и не мельчил, места для всего, передуманного и вспомненного за ночь, оставалось слишком мало. Но ведь он перед этим отрезал дюйм.

«Сам знаешь, не одно поколение нашей страны было воспитано принципом: будь таким, как все. Он вошел в наше восприятие на уровне подсознания. Этим удачно пользуются, к примеру, рекламные компании, продвигающие на рынок тот или иной товар. Или СМИ. Ничего удивительного, что мы всегда готовы согласится со всем, что нам возгласят из телеящика, несмотря на порой очевидную лживость сообщения, даже понимая это, мы все равно буквально принуждены согласиться с ним. И лишь потом, когда те же средства массовой информации доведут до нашего сведения, сколь лживы и глупы были их собственные недавние репортажи, лишь тогда мы поверим нашему я. Мы слишком часто соглашаемся, Виталий, особенно в последние годы. Соглашаемся, забывая, что когда-то считали, будто у каждого из нас есть право выбора, дарованное теми, кто не оставляет нам шанса воспользоваться им».

Он хотел зачеркнуть последнюю строчку, слишком уж она выдавала его чувства. Рука не поднялась. Да и потом, ему очень хотелось закончить давно царапавшую разум мысль.

«Но чаще всего нам приходится выбирать – если нам все же даровано такое право – между чем-то очевидным: очень плохим, но неизвестным, и просто плохим, но привычным и потому кажущимся почти домашним. Почти всегда заранее известен результат такого выбора, хотя случаются забавные казусы, всего ведь не предусмотришь».

Лист неумолимо подходил к концу, пора бы и закругляться.

«Так что да, сейчас почти все женщины выбрали брюки: кто по веянию моды, и желанию стать как все, кто, напротив, из необходимости самовыражения, а кто ради попытки самоутвердиться в новой среде: тяжело разговаривать с начальником, который больше времени уделяет стройным ножкам».

Оставалась четверть листа, надо либо доставать другой, либо завершать письмо. Он выбрал второе и еще мельче продолжил:

«Мои дела, последнее время, стали сдвигаться с мертвой точки. Я говорил тебе в прошлый раз, что подрядился в одно техническое издательство на перевод нескольких статей по истории подлодок. Интересно, но то, что я вперся в это издательство с улицы, вовсе не смутило редакцию, будто так обычно у них и происходит. Не знаю, а вдруг действительно так – издательство не шибко известное, всего две комнаты».

Он хотел написать: «мне даже обещали аванс», но это было уже явной неправдой. Как и половина написанного в предыдущем абзаце. Если сравнивать с прошлыми посланиями, фальшь особенно ощутима. Но он плохо помнил прежние письма к Виталию. И продолжал дописывать оставшиеся строчки:

«Книга, как обещали, выйдет не раньше, чем через год, но», – он зачеркнул «но», написав: – «…небольшим тиражом. Ведь это сборник статей для специалистов. Все равно, я очень доволен. Надеюсь на дальнейшее продвижение своих дел. И, конечно, желаю тебе того же».

«Засим прощаюсь. Как всегда, остаюсь к твоим услугам. И смею надеяться исключительно на лучшее». Отер лицо платком. А затем вымарал последнюю фразу так, чтобы ее невозможно было прочесть.

Конверт лежал на столе, уже заполненный. Он сложил лист вчетверо и вложил в конверт. Заклеивать не стал, все равно сегодня никуда не пойдет. Затем поднялся из-за стола и побрел готовить обед, после занялся делами по дому: насколько позволяла ему его врожденная болезнь. Поменял струну на шторе и устроил небольшую постирушку. За делами он так утомился, что на ночь забыл принять снотворное и прописанное врачом болеутоляющее; несмотря на это, заснул сразу, и просыпался всего дважды, ничего не чувствуя, просыпался и засыпал, ощущая лишь легкие объятия Морфея, не дававшие привычной боли приняться за его искалеченное тело.

Утром он пробудился необычно рано, – сказалась спокойная ночь, —чувствуя себя полным сил. Позавтракав и приняв таблетки, подошел к столу, вынул из конверта письмо, – аккуратно, ведь конверт ему пригодится еще не один раз, – и, развернув его, спокойно, как делая нечто, давно привычное, порвал на мелкие клочки и бросил в корзину для бумаг. Она была уже полна, стало быть, придется выходить на улицу дважды: вынести мусор во двор, и купить на рынке хлеба, сахара, молока и картошки. В этот месяц удалось немного сэкономить, а уже завтра он должен получить пособие по инвалидности. Хорошо бы именно завтра.

Но завтра будет совсем другой день. А он никогда не строил так далеко своих планов.

Сменив майку, – погода за сутки не изменилась, – спустился с шестого этажа: лифт по-прежнему не работал. Боль все еще не грызла его, спуск получился быстрым: ни разу он не остановился, чтобы перевести дух. Выбросив мусор, он подумал, что, может быть, стоит даже немножко прогуляться, как говорил про себя, на сэкономленных вчера барбитуратах. Просто чтоб посмотреть «декольтацию» о которой писал Виталию, бывшему знакомому по переписке, во вчерашнем «послании».

При мысли об этом, на душе сделалось легче, и он начал свой бесконечный подъем с легкой улыбкой на устах.

Беглец

На последние деньги он снял проститутку. Девчушка, совсем юная, еще нет восемнадцати, привела его в коммуну беженцев; в комнате разгороженной фанерными щитами, они занимались сексом под гнусавый французский рэп. Встречался со шлюхами он впервые, все познания об отношениях к ним и с ними черпал из старого кино. Все одно не удержался и целовал грудь. Кажется, ей нравилось. После, когда он расплатился неловко и собрался уходить, предложила остаться, раз все одно некуда идти. А тут своя душа, поговорить на родном можно. Он молчал, не зная, что сказать, тогда заговорила она. История глупа как мир, но он все одно выслушал до конца и только потом вышел в черноту улицы.

Роттердам красивый город, средневековые дома перетекают в технополисы, их окружают парки и бульвары, спускающиеся к реке и протягивающимися к гигантскому порту, где сходятся пути сотен кораблей в день. Столица Южной Голландии распласталась вдоль Ньиве-Маас, сонная, неспешная на востоке, круглосуточно гомонящая всеми языками мира на западе. Самый неевропейский город – треть населения выходцы из стран второго и третьего мира. Где, как не тут, просить убежища. Куда еще его могла вывести кривая судьбы.

Сразу вспомнился старик афганец из очереди. Узнав, что его сосед выходец из России, немедля перешел на русский, назвал молодого человека, «шурави», своим другом, стал расспрашивать о родных, о родине; не понимая и половины из сказанного, кивал головой, прибавляя что-то на пушту, наверное, для убедительности. Услышав, что отец воевал за перевал Саланг, крепко обнял спутника. «Как жалко, что ушли», – не переставал повторять.

– Вы сами прогнали.

– Да, прогнали, – соглашался старик. – Но вы знаете нас, мы такие, вы должны быть остаться. Вы купили нас душой, мы не понять сперва, мы как дети, – и помолчав: – Мне страшно. Вы должны быть остаться. Так правильно.

– Нас больше нет.

– Россия сейчас великая, сильная, она должна вернуться.

– Тогда зачем я здесь? – но афганец, не слушая, продолжал говорить о своем. Подошедший чиновник молча раздал анкеты, беззвучно закрыл за собой дверь, оставляя собравшихся наедине с мыслями. В очереди на получение статуса больше всего выходцев из Полинезии, немало турок и курдов, разом объединенных и не заметивших этого, а еще жителей покоренных метрополией земель: Карибов, Южной Америки, Африки, Азии…. Небольшая рекреация полнилась людьми со всего света. Здесь хоть и принимали по предварительной записи, но до вечера мало кто успевал войти в заветную дверь. Еще меньше получало разрешение заполнять новые анкеты и формы для получения статуса беженца. Но никто не уходил, верилось в избранность каждому, и каждый, поддерживая словом или жестом соседа, считал, что этим помогает вышним силам вразумить не менее вышние – местную бюрократию.

Он усмехнулся: старик афганец поэтому и приставал к нему все время, что таким образом пытался вымолить местечко среди каналов. Их не раз сводила судьба, и всякий тот приветствовал «шурави», сажал рядом и расспрашивал, говоря о своем. Совсем как только что покинутая им молоденькая шлюха. Беженка в бегах, тайком проживавшая в Роттердаме уже больше года. Кажется, ей и в голову не приходило просить разрешения, устраивало то, что имела. Узнав, что с ним, она и предложила остаться в том же качестве – молодой человек улыбнулся в ответ. И вышел в непроглядную ночь – отсюда недалеко, через реку. Начало и конец пути. Всего-то два месяца.

После третьего допроса, его квартиру перевернули вверх дном, забрали ноутбук, с которого он печатал в соцсетях свои размышления, прихватили запасной жесткий диск, пару флешек, гипсовый бюст Наполеона, бабушкины часы и немного денег. Дознаватель, шуровавший в исподнем, предупредил, чтоб был готов к новому вызову – ведь наверняка они найдут еще какую крамолу в изъятом. Уже ночью, когда следователи покинули дом, приехал брат, успокоил маму, после обыска места себе не находившую. Наутро, на свежую голову, предложил ему выехать в Голландию, просить убежища. На него посмотрели, как на сумасшедшего, но к вечеру, после нескольких внятно предупреждающих звонков, непонятно от кого, уже не спорили. Даже мама, боявшаяся больше всего каких-то перемен. Она теперь даже в кухонных разговорах перестала поминать власти, собирать чеки из магазинов, пересчитывать расходы. А вдруг и это подошьют, кто знает. Дедушку ведь тоже взяли за острое слово на десять лет, ровно такая же десятка «за попрание основ» грозила теперь внуку. Как будто ничего не переменилось.

Друзья, с которыми он встречался незадолго до отъезда, шутили на счет предполагаемого убежища – хороший повод прогуляться по кафе-шопам. Он пожимал плечами: связей нет, знакомств ни там, ни тут, вот разве у брата друг бежал еще в тринадцатом туда, даже адрес организации сохранился. Почему и он следует стопами неизвестного. Название странное – «Либеро», он вспоминал, как в итальянских боевиках карабинеры, бегавшие по этажам в поисках боевиков, кричали это слово. На манер американского спецназа. Но в волонтеры встретили достойно, завалили проспектами, выдали адвоката, вернее, приставили одного из своих, на котором еще человек двадцать-тридцать просителей, нашли место в коммуне. Денег, купленных от продажи авто брата и бабушкиных медального самовара и сервиза должно было хватить на месяц, а там…

Месяц как раз подходил к концу, а у него еще оставалось почти сто евро. Последнюю декаду он жил в депортационном центре, а там все бесплатно, кроме надежд. Адвокат еще куда-то обращался, к кому-то ходил, слал СМС, иногда звонил, – вот только душу уже не грел. Оставалась нерассмотренной апелляция о незаконном переводе в центр, больше похожий на гетто – перемещение по территории и выход за пределы строго ограничен. И каждый день автобусы увозили просителей в неизвестность. В Освенцим, из которого они, сирийцы, курды, белорусы, уйгуры, афганцы, сомалийцы – пытались когда-то и как-то выбраться.

Знакомств он не завел, ни там, ни в коммуне. Знал только одну девушку – секретаря «Либеро», которая определила ему место жительства, определила защитника и засыпала рекламой. Еще показала местную русскоязычную газету, со статьей про него, он попросил на память, хотел собирать. Впрочем, больше о нем не писали. Оно и к лучшему, убеждал брат, переписывавшийся с ним через мессенджер, меньше вероятности нарваться. И не бузи там, а то я слышал, многие возникают, их в первую очередь высылают. А на тебя уже дело завели, потом второе, третье. За каждую запись в блоге, выходит.

Во вторую встречу со стариком, он узнал, что афганец неграмотен, заполнять справки ему помогала Мари, та самая секретарша, знавшая четыре языка; спасибо ей, хорошая девушка, дай бог ей здоровья и детей побольше. Моих-то война сожрала, один остался. Вот надеюсь, к двоюродному брату пробиться, он год назад вид на жительство получил. Золотые руки, любой танк мог восстановить. Молодой человек долго слушал сбивчивый рассказ про войну с «шурави» и талибами, старик перескакивал с одной на другую, путая и себя и собеседника, наконец, не выдержал, напомнил, что его отец защищал Саланг, который афганец пытался взять. Тот бровью не повел, переключился, будто сенсор от хлопка ладоней, снова заговорил, как хорошо жили при Тарике Азизе, при коммунистах, при шахе, когда с СССР плотно сотрудничали, а что он, он простой неграмотный крестьянин, тогда совсем молодой, безмозглый. История вон как повернулась, если б знал тогда…

Дверь приоткрылась, молодого человека пригласили на собеседование. Бывший моджахед остался в пустоте заполненной беженцами рекреации, но замолчать не мог, продолжал изливать душу не понимавшим его хмурым, прятавшим лица людям.

Чинуш, лицом и манерами напоминавший всех остальных делопроизводителей, виденных, что в коммуне, что в центре, что в любом другом административном здании любой страны, предложил сесть, попросил не курить, извинился за скверный английский и уже на голландском вызвал переводчика. Тот вошел, неотличимый, как брат-близнец, от визави, сел рядом с молодым человеком, поздоровался. Русский он знал немногим лучше афганца. Начал переводить, устремив очи долу, будто сменив программу.

– Мы рассмотрели ваше ходатайство, изучили ваши справки и записи, и вынуждены огорчить; к сожалению. Мы не можем предоставить статус беженца из-за недостаточных доказательств преследования со стороны правоохранительных органов России.

Первые несколько мгновений он молчал, не понимая ни слова. Попросил повторить. Переводчик кивнул чиновнику, текст воспроизвелся в точности – как заезженная пластинка.

– Но почему? На меня завели уголовное дело, мне светит десять лет и миллионные штрафы.

– Есть нюансы. Дело находится в стадии рассмотрения, вы проходите как соучастник, угроза вашей жизни или здоровью вами же преувеличена. Вы не являетесь знаковой фигурой, не состоите в запрещенной партии, не участвовали в митингах или пикетах, – молодой человек потряс головой, пытаясь отогнать наваждение.

– Вы не знаете, что у нас за суд, он всегда копирует заключение прокурора. Прокуратура послушает службы, и выставит ровно то, что они хотят. А то, что я соучастник… так я один, они же как в пятьдесят втором моего деда… – комнатка превратилась в узкий тоннель, заканчивающейся кособокой энергосберегающей лампочкой на стене, с трудом удалось отогнать наваждение. – Они просто хотят добавить подписчиков моего блога в дело, поломать меня, чтоб я сдал кого-то на допросе. Это как дело врачей, только теперь касается блогеров, неважно известных или нет.

– Вас прежде били?

– Только угрожали.

– Вот видите. А у нас случаи насилия постоянны, – переводчик и чинуш синхронно кивнули в сторону рекреации. – Людей пытали. Их вытаскивали из тюрем, спасали от смерти. А ваш случай… он, понимаете, отличается, – чиновник поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

– Да, пороху не нюхал.

– Вы забыли документы. И еще, подождите, вот вам мой совет. Подайте новое прошение, через вашего адвоката. Я с ним свяжусь.

После его и отправили в депортационное гетто. Где он, буквально через пару дней, сидя в очереди уже к адвокату, снова стакнулся со афганцем – будто наваждение.

– И вас туда же, вот как. А мой брат, он в тюрьме сейчас, – только и произнес старик, потряхивая головой. – Натворил что, не говорят. Не пускают. Автобус придет.

Снова замолчал, ни на кого не глядя. Молодого человека вызвал адвокат. Пригласил присесть в продавленное кресло напротив стола, заваленного однообразными бланками с красным штампом поперек – и неграмотному можно догадаться, что это значило.

Начал издалека, с очевидно несправедливого решения выслать его подзащитного из коммуны в депортационный лагерь. Говорил долго, обращаясь явно не к собеседнику, молодому человеку подумалось, защитнику не хватает публики. Так привык выступать в суде, что не может иначе. Не выдержав, попросил адвоката пояснить ситуацию в двух словах.

– Грубо говоря, они в вас не нуждаются. В том виде, как вы подали прошение. Видите ли, пока вас не обвиняют напрямую, вы не можете быть признаны узником совести, на вас могут давить, оскорблять, могут даже обыскивать и угрожать, но пока нет прямого нарушения ваших прав…

– Я понял, что беженцев у них слишком много.

– И это тоже, – дернув щекой, согласился адвокат. – Поэтому они вынуждены выбирать. К сожалению, выбор пока не в вашу пользу. Вы не состоите ни в одной партии, не участвовали…

– Мне это уже говорили. И что я не друг знатных оппозиционеров, и не сидел, а просто офисный планктон. Что еще сказал чинуш?

– Он предложил подать заявление заново, как если бы вы решились выставить себя в новом свете. Это называется «каминг аут», то есть раскрытие. Видите ли, в Голландии несколько лет назад принят закон, по которому представители сексуальных меньшинств, подвергавшиеся тайному или явному преследованию со стороны хоть сослуживцев, хоть начальства, хоть общества, получают преференции при прохождении отбора.

Молодой человек безмолвствовал, глядя на замолчавшего адвоката. Дядя бежал в восемьдесят девятом в Австрию, еще до его рождения, устроился по специальности, тогда его работой инженера даже хвалились в компании. Несколько раз он писал, приглашая, мама так и не решилась поехать к брату даже после развала. Даже в отпуск. Дядя говорил, нас тут держат за бездомных котят, помогают, делятся, советуют, удивительные люди, чувствую себя настолько в своей тарелке, даже несмотря на то, что едва понимаю язык.

Конечно, сейчас все изменилось, Союз давно пал, беженцы приелись, а многим и вовсе осточертели, да и нынешняя заморозка лишь повод ждать новой волны нахлебников. Об этом много писали и говорили еще до войны. Все одно ему верилось в лучшее. Вроде столько грязи вылито, столько копий сломано. Верилось. Только сейчас эта вера, полжизни подпираемая самыми разными способами, осела, превратившись в пыль. Он не знал, становиться ли на колени, чтоб поднять прежде столь лелеемые останки.

– И что мне делать? – наконец, спросил он.

– Все просто, – зачастил адвокат. – Вы переписываете анкету, где указываете не только и не столько преследования со стороны властей по политическим мотивам, но и добавляете о том, что вам прежде не хотелось говорить вслух, особенно в России, где общество, сами знаете, как настроено против меньшинств. Это обращение в доказательствах не нуждается, да и как их получить? Единственное, вам придется побыть под наблюдением все время, пока идет процесс получения гражданства. Все тоже самое, за исключением внимания вот к этой особенности. И главное. Вам надлежит побыстрее влиться в общество: не только найти работу, но и вступить в какой-то клуб по интересам, больше общаться, да, конечно, с представителями – это тоже будет проверяться. Кроме того, что вы будете отмечаться в миграционной службе, к вам будет заходить инспектор, где-то раз в две-три недели.

– Мне ему зад показывать?

– Даже не шутите так, от двух до пяти лет вы будете под микроскопом как бы и что не повернулось. И поймите меня правильно, это для вашего же блага…

Молодой человек медленно поднялся, поблагодарил за совет, сообщив, что подумает. Выходя, снова столкнулся со стариком, тот принялся узнавать, как и что прошло, надеялся на вышнюю волю.

– Именно, есть способ, – и рассказал подробнее. Разумеется, афганца это взбесило до крайности, он ругался неведомыми словами и долго стучал кулаком по журнальному столику, покуда его не вывели вслед за молодым человеком.

На следующий день он захотел найти старика, извиниться за выходку. Не зная, где искать, слонялся по гетто, покуда не добрел до ворот. Навстречу выезжал автобус, с окнами, закрытыми плотными шторами, сквозь прорези отчетливо виделись белые лица возвращаемых в Освенцим. Он спросил у охраны, увезли ли старика, разговор шел на английском, его не сразу поняли. Нет, не увезли, вчера он пытался покончить с собой, повесившись, его откачали, сейчас в лазарете на успокоительных. Вывезут позже.

Несколько дней прошли как в забвении. Звонил адвокат, настаивал, просил, намекал, молодой человек всякий раз отказывался общаться с ним. Нагибаться в поисках веры не хотелось. Сил не осталось. Совсем никаких сил.

– Я приехал сюда не за этим, – пытался он объяснить защитнику. – Я искал справедливости. Порядочности. Много чего. Но я не хочу получать надежду вот так.

– Постойте, вам надо немного подождать. Я подам апелляцию. В любом случае, я обязан ее подать, ведь вас перевели незаконно. Вы все равно будете в определенном выигрыше. Я предупредил Мари Дюмолан, вы ее знаете, чтобы заехала в миграционную службу вместе со мной. Понадобится отзыв от коммуны.

Попрощавшись, он отключил сотовый. В следующие два дня никаких звонков от адвоката не случилось, впрочем, он пропадал и дольше. А когда до решения суда оставалось трое суток, молодой человек решился. Написал СМС Мари, поблагодарил за все, собрал последние деньги и отправился через реку. Сотовый бросил по пути в квартал красных фонарей, больше ему не понадобится. План давно созрел, но оформился ясно и четко только этим утром, теплым, солнечным, когда так не хочется вставать.

60 ₽
Возрастное ограничение:
18+
Дата выхода на Литрес:
10 марта 2018
Объем:
281 стр. 3 иллюстрации
ISBN:
9785449052933
Правообладатель:
Издательские решения
Формат скачивания:
epub, fb2, fb3, html, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

С этой книгой читают

Новинка
Черновик
4,9
181