Я бегу по холодному полу. Мимо на стенах пролетают картины. Я стараюсь бежать быстро, но ноги меня не слушаются и лишь медленно волочатся. Я должна успеть, я должна…
Подбегаю к двери, распахиваю ее и сразу же врываюсь в комнату. Джордж, мой брат, стоит на коленях в воде. Почему в комнате столько воды? Мои ноги намокают и начинают болеть от холода. Мне больно стоять.
– Это не вода, – произносит мой младший брат, будто прочитав мои мысли. – Это атландия, Кейтлин.
Что? Я не понимаю. Откуда ее здесь столько, и зачем?
– Вставай, пошли отсюда, – произношу я, подходя к брату, но с каждым моим шагом воды или атландии становится все больше, сначала по щиколотку, потом по колено, по живот, и, когда я касаюсь руки брата под водой, ему уже по шею. Я хватаю его за руку и тяну к двери, через которую вошла. Но как бы я ни старалась, нас тянет в обратную сторону. Засасывает обратно.
– Мы все утонем в атландии, – произносит Джордж.
Вода накрывает меня с головой, и мне становится нечем дышать. Я никогда не любила нырять и задерживать воздух под водой. Но Джордж в этом мастер, и я думаю о том, что он справится. Я не дышу пару секунд, потом еще несколько. Легкие болят, хочется вздохнуть. Я крепко держу брата за руку и пытаюсь продвинуться к двери, до каждый шаг вперед отбрасывает меня обратно. Последнее, что я слышу – это голос Джорджа, ясный, громкий, ровный.
– Мы все утонем. Мы все утонем, мы все утонем в атландии.
******************
Я просыпаюсь. Мне до сих пор кажется, что я тону, но это не так, по крайней мере не буквально. Моя кожа и футболка, в которой я сплю, влажные от пота. Мне хочется снять ее с себя и принять душ, чтобы смыть пот и неприятные ощущения после ночного кошмара. Отлично, теперь и во снах мне не будет покоя.
С того момента, как я подписала договор, мне снился хороший сон один раз, все остальные ночи я проводила в бессознательном состоянии. И мне нравилось это. Сон был мои спасением.
Я повторяю про себя, что с мамой и братом все будет хорошо, и иду в ванную комнату. Здесь нет душевой кабины, только маленькая ванная, еще более маленькая раковина, тумбочка под ней и туалет. Я раздеваюсь и забираюсь в ванную. Включаю душ и направляю его на себя. Я сижу так некоторое время и прокручиваю сон у себя в голове пару раз. Кожа краснеет от горячей воды и приятно пульсирует. Я вылезаю из ванны и чищу зубы. Вытираюсь мягким полотенцем, надеваю длинную футболку и свободные шорты. Смотрю на часы, которые висят на стене. Без пятнадцати семь. За последние две недели я ни разу так рано не вставала. Но спать не хочется: вдруг приснится еще кошмар. Мне всегда было сложно заснуть снова, если я просыпалась от кошмара.
Здесь я привыкла сразу же есть после пробуждения. Интересно во сколько Чарли приносит завтрак?
Журналы или плеер? Ничего из этого не вызывает у меня интерес. Я застилаю кровать и сажусь на пол. В голову сразу начинают лезть мысли о вчерашнем вечере. Неприятный разговор с Грэгори и Софией, понижение возрастного ценза, тот странный тип и та бедная девочка.
Кто-то стучится в дверь. Наконец-то Чарли принес завтрак. Я быстро ложусь на кровать и закрываю глаза, притворяюсь, будто бы сплю – не хочу разговаривать с ним. Пусть он, как всегда, положит его на тумбочку и уходит. Я лежу полминуты, но никто не заходит. Значит, это не Чарли с едой. Но тогда кто? Стук повторяется. Я аккуратно встаю и подхожу к двери.
– Кто там? – Мне почему-то становится страшно.
– Привет! Меня зовут Джон. Я тоже подписал договор об умерщвлении. Хотел предложить тебе вместе позавтракать.
Что? Какой еще Джон? В смысле вместе завтракать? Он, наверное, ненормальный. И что мне сказать?
– Нет, спасибо.
– Я просто заметил, что ты все время сидишь в камере, не выходишь и не говоришь ни с кем. Вот я и подумал тебе предложить, может быть ты стесняешься.
Какой он… Зачем я ему нужна? Ну сижу себе и сижу, никого не трогаю. Он что, типа такой сердобольный?
– Ладно, не хочешь, не буду давить на тебя. Если что, выходишь, потом налево, прямо до конца, самая последняя дверь – это моя. Заходи, когда захочешь.
Слышу шаги. Уходит. Шаги затихают и пропадают. Ну наконец-то. Выглядываю тихонько из-за двери и вижу, как кто-то стоит прямо передо мной. Молодой парень, не старше Эрика, в зеленой клетчатой рубашке и темных штанах. Светлые волосы аккуратно расчесаны и приглажены. Он ярко улыбается и смотрит с явным ехидством. Радуется, что провел меня. Огонек в его зеленых глазах меня раздражает.
– Мышонок выглянул из норы? – задорно усмехается, как я понимаю, Джон.
– Чего?
– Джон. Приятно познакомится. – Он протягивает мне ладонь, я смотрю на нее в ступоре и растерянности.
– Ладно, скажешь хоть, как тебя зовут? – Парень опускает руку, не дождавшись рукопожатия.
– Кейтлин, – произношу я, с опаской глядя на незваного гостя.
– Красивое имя.
Джон нерешительно проводит рукой по затылку. Понятно. За напускной храбростью и ребячеством он прячет неловкость. Или ему стало неловко от моей реакции на него. Так часто бывает: люди принимают мои отстраненность и холодность за высокомерие, хотя мне просто не по себе, когда я разговариваю с незнакомыми или малознакомыми людьми. Это просто стеснение. Хотя должна признаться, в этот раз примешивается еще и возмущение.
– Кто проснулся так рано? – Из-за поворота выныривает Чарли. – Чего это ты, а?
Он катит тележку на колесиках, на которой стоят контейнеры с едой. Стучится в соседнюю камеру, заходит туда на пару секунд, чтобы отнести завтрак, и направляется к нам. Я молчу.
– Доброе утро, Чар, – здоровается Джон.
Чар? Они что, друзья? Этот Джон, видимо, до всех доколупывается.
– Доброе, доброе, – отвечает Чарли. Почему у всех такое хорошее настроение? Почему они такие громкие? Чарли направляется ко мне справа, а Джон стоит напротив, мне почему-то становится трудно дышать.
– Захотела впервые попить горячий кофе, а не остывший? – обращается ко мне Чарли и подает белый контейнер с едой и теплый картонный стаканчик с кофе. Я беру молча, стараясь не сильно хмуриться. Чарли дает такой же контейнер и стаканчик Джону и катит свою тележку дальше.
– Не передумала на счет моего предложения? – спрашивает Джон.
– Почему ты здесь? – вопросом на вопрос отвечаю я.
Если он из тех ненормальных, которые тащатся от мысли, что их съедят (таких немного, но все же они существуют), я не буду с ним общаться. Обычно люди продают себя, чтобы заработать в безвыходных ситуациях, но есть и те, для кого это – мечта. Они отправляются в камеры ожидания, как на курорт.
– Моя мама болеет, ей нужны деньги на лечение. Большие деньги, – просто отвечает Джон, будто бы смирившись. Будто бы он не подписал себе смертный договор, а просто устроился на работу. Тяжёлую, но все же высокооплачиваемую.
– Понятно. – Мне жаль Джона и его мать, но не больше и не меньше. Очень трудно сочувствовать людям и переживать за них, когда ты тоже в ужасной ситуации.
– Ладно, пошли, – произношу я, и глаза Джона загораются.
Я сама удивляюсь себе. Не знаю, зачем, но я просто соглашаюсь.
Делаю глоток горячего кофе. Хорошо. Все это так отличается от моих предыдущих дней в камере, что я ненароком забываюсь и, может быть, даже успокаиваюсь.
Мы проходим по узкому коридору. Так как мы находимся в конце цокольного этажа, темно-серые двери, ведущие в камеры расположены только справа, слева глухая стена.
Интересно все камеры одинаковые? По крайней мере я увижу ещё одну помимо своей.
Я не знаю, какие из камер сейчас пусты, а какие держат внутри человека или, может быть даже, нескольких. Согласно слухам, у Филлипсонов всегда все камеры заняты, у них одни из лучших условий для хранения людей.
Ну конечно же, ведь Грэгори лидер ГЗСВ и держит репутацию. По закону Атландии после подписания договора должно пройти минимум две недели или максимум год после того, как человек будет умерщвлен. День умерщвления должен быть указан в договоре. Мой день умерщвления чуть меньше, чем через две недели – через двенадцать дней.
Мы доходим до камеры Джона, и он, открыв дверь, пропускает меня вперед. Я захожу и оглядываюсь, с сожалением замечая что его камера ничем не отличается от моей.
– Что я должен сказать? Ну… чувствуй себя как дома, – по-доброму усмехается Джон, даже немного неловко.
Я не отвечаю.
– Садись. – Джон указыват на кровать.
Я осторожно присаживаюсь, и Джон садиться следом, разворачиваясь всем телом ко мне. Слишком близко. Я немного отсаживаюсь, насколько позволяет размер кровати.
Делаю ещё глоток кофе. В желудке непривычно и неприятно пусто. Открываю контейнеры с едой. Овсяная каша с фиолетовым джемом. Сэндвич с курицей, салатом и помидорами.
Я жую первую ложку каши, и перемешиваю джем.
– Ты не особо любишь говорить, да? – спрашивает он как-то с жалостью и удивлением.
Поднимаю на него взгляд и отправляю в рот ещё одну ложку каши. Джем оказывается черничным и очень вкусным.
Джон издает смешок.
– Я знаю, почему ты здесь. – Произносит он легко. – Я переехал сюда спустя неделю после тебя.
Черт. Зачем он поднял эту тему? Я пытаюсь сохранить рассудок и не хочу обсуждать и проживать это вновь и вновь. Я сжимаю ложку слишком сильно, пытаясь отвлечься.
– И знаешь, между нами, – снижает он голос до шепота, – я считаю с тобой поступили нечестно.
– Если ты продолжишь говорить об этом, я уйду. – Произношу я серьезно.
– Ладно, ладно. – Он поднимает руки в примирительно жесте, будто бы успокаивая меня. – А о чем ты хочешь поговорить? Если вообще хочешь. Могу рассказать что-нибудь, а ты послушаешь.
– Какое твое любимое время года?
Джон явно не ожидал такого вопроса, да и, наверное, вообще, что я что-то спрошу сама, поэтому теряется на пару секунд, но быстро спохватывается и отвечает:
– Зима.
Я ненамеренно фыркаю.
– Что такое?
– Да нет, ничего. Просто зима занимает четвертое место в моем топе. А у тебя – первое. Неудивительно.
– Ты знаешь меня всего несколько минут, а уже противопоставляешь нас? Почему нам не может нравиться что-то одно?
Я молча и теперь более неловко доедаю кашу. После подписания договора у меня появилась удобная особенность: не отвечать, если не хочу. В обычной жизни это было бы странно и грубо, но здесь и сейчас мне все равно.
– Мне нравится зима за ее холод, – продолжает Джон, поняв, что ответа не дождется. – Знаешь, когда на улице минус, а ты сидишь в теплой комнате и занимаешься своими обычными делами, или на кухне есть готовишь, а за окном метель. Но она не страшна тебе, хоть и близко. Ты можешь наблюдать за снегом, можешь любоваться им в свете фонарей, но тебе не холодно, и снежинки не летят противно в лицо.
Я удивляюсь, что ему нравится в зиме почти то же, что и мне. Откладываю пустую тарелку из-под каши и беру сэндвич.
– А ты любишь быть в центре внимания, да?
Я думаю, что он опять прикалывается надо мной из-за моей скрытности и спокойствия, но тут он продолжает, и меня прошибает холодный пот.
– Помню, как вы приехали. Точнее, вернулись. В школе тогда все говорили о вас.
Когда я была маленькой, а мой брат только-только родился, наши родители развелись. И мы с новорожденным братом и мамой уехали на ее родину. Из Атландии сложно уехать. Нужны веские причины. Нам тогда, можно сказать, повезло, ведь мама не работала и не имела своего жилья в Атландии, а на родине у нее осталась семья, которая согласилась нас принять. По крайней мере мама так думала до того, как родня бросила ее с двумя детьми. Нам сложно жилось в то время, и мама решила, что нужно возвращаться. Она помирилась с отцом. Но я даже не знаю, что сложнее: выехать из Атландии или въехать. Нам вновь повезло, – если возвращение в страну, где меня теперь хотят убить, можно считать везением, – нас, как граждан этой страны, впустили обратно. Я помню, как на меня смотрели на родине мамы – как на чужую, странную девочку с острова, про который рассказывают страшилки. И половина из них – правда. Когда я вернулась в Атландию, на меня тоже странно пялились. Не каждый день в город, в котором ты живешь, приезжают из другой страны. Правда потом все привыкли, ведь все-таки я родилась в Атландии. И я перестала быть диковинкой. Не знаю, с чего это Джон вспомнил об этой истории.
Я доела свой завтрак. Я не голодна, но хотелось заполнить желудок еще. Разговор утомил меня, а я еще и мало поспала.
– Спать хочется, – произношу я и встаю с пола.
Забираю пустую грязную посуду, прижимаю ее к футболке и поворачиваюсь к двери.
– Знаешь, а мне понравился наш завтрак. Может пообедаем сегодня тоже вместе? Как ты поспишь.
– Я подумаю, – говорю я, хотя знаю, что не повторим. Мне и одного раза хватило. Слишком уж ты разговорчивый, да еще и на неприятные темы.
– Тебя проводить? – спрашивает Джон. И я почему-то бешусь от этого.
Его хорошее настроение еще сильнее портит мое, и без того плохое. Как он может быть таким радостным и делать вид, будто мы и правда просто завтракали у него в гостях? На свободе. А не в камере ожидания умерщвления. И будто он предлагает мне дойти до дома, а не до моей камеры. Ужас.
Я сжимаю пустые боксы и выбегаю в коридор. Прощай, Джон, было не очень приятно с тобой познакомиться.
Черт! Я плохо помню, как возвращаться. Иду прямо и надеюсь, что никого не встречу. Дохожу до поворота и вижу впереди ряды совершенно одинаковых дверей. Они не запираются, у них буквально нет замочных скважин. Я, надеясь, что правильно выбрала дверь, – не хочу завалиться к кому-то чужому, – открываю ее.
И выдыхаю.
Моя камера.
Я удивляюсь собственной реакции. После приятно болезненной встречи с Эриком, после выматывающего и взбалмошного знакомства с Джоном привычная и одинокая камера кажется…
Тихой.
Спокойной.
Мирной.
Не выводящей на эмоции. То, что надо мне сейчас.
Я бросаю грязную посуду на тумбочку, а сама падаю на кровать, и укрываюсь одеялом. Сон мягко накрывает меня, и я засыпаю.
Просыпаюсь ближе к вечеру.
Чарли приносит ужин. Он даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрывает, когда видит мое тоскливое лицо.
Он уходит, тяжело вздохнув.
Я ужинаю и принимаю душ, чищу зубы. Снова ложусь в постель. Сон – мой лучший друг – снова спасает меня от реальности и собственных мыслей о том, что я уже потеряла и что еще предстоит потерять.
Или о том, что у меня забрали и еще заберут в скором будущем?
Следующие два дня проходят спокойно и безопасно. Джон больше не приходит ко мне. Это и к лучшему, так я могу не позволять своим эмоциям делать мне больно.
Я отбрасываю мысли о семье и Эрике каждый раз, когда они норовят вгрызться мне в голову.
Я не принимаю свою реальность и просто избегаю ее… так легче. Не думать о свободе, будто ее и нет. Нет мира за стенами камеры. Весь мой мир уменьшается до одной песни и одного журнала. Одна и та же песня на повторе. Я читаю один и тот же журнал. Перечитываю его в пятый раз, в десятый, двадцатый. Песня въедается в сознание. Слова теряют смысл.
Но тут, спустя еще десяток перечитываний журнала, когда текст статьи смешивается с текстом песни в непонятную, но успокаивающую кашу, кто-то трясет меня за плечо, и я испуганно отшатываюсь.
– Это я. Не бойся.
Джон. Опять. Что он делает в моей камере?
Мир снова обрушивается на меня. Возвращается в десять раз ярче и сильнее. Джон выключил песню, и теперь без нее так непривычно. В голову, больше незанятую чтением, ползут едкие мысли.
– Прости. Я стучал и звал тебя, но ты не отвечала. Испугался, что с тобой что-то случилось. Вот и зашел. – объясняется Джон и смотрит одновременно виновато и боязливо.
– А ты не подумал что я просто не хочу с тобой разговаривать или типа того, а? – Лучшая защита – это нападение.
Джон виновато опускает взгляд, а потом и вовсе зажмуривается.
– Прости, мне не стоило нарушать твои границы.
Я встаю с пола и сажусь на кровать. И что мне делать теперь?
– Я зашел, а ты тут на полу. Я зову, зову, а ты не реагируешь. Нет, ты, конечно, не отличаешься общительностью и все такое, но… – Он смотрит мне прямо в глаза. – Ты в порядке?
– О нет! Только не начинай, пожалуйста. Мне, знаешь ли, и так тошно.
Держись, Кейтлин. Просто сосредоточься на этом приставучем парне. Он скоро уйдет, и ты вернешься к журналу.
– Я лишь хотел помочь тебе.
– Ты не можешь мне помочь! – Вырывается у меня. – Я просто пытаюсь сделать так, чтобы мне было как можно легче дожить до моего дня умерщвления, понятно? Я не хочу обсуждать, что я чувствую, потому что стоит мне задуматься обо всем этом… И я буквально чувствую, как мне физически становится больно. И я будто задыхаюсь.
Я вспоминаю свои первые дни в камере. Все так и было. Тогда я впервые поняла, каково это, когда у тебя не остается слез для плача, и ты просто стонешь и кричишь на сухую. Когда тебе буквально хочется рвать волосы на голове и причинять себе боль. Когда задыхаешься от страха и отчаяния.
– Так что оставь меня в покое и не усложняй! – срываюсь я.
Зачем он вырвал меня из моего спокойствия? Что ему нужно от меня? Чего он добивается?
Джон виновато вздыхает.
– Прости.
– Хватит извиняться! Просто уходи.
– Я понял. Ты сбегаешь от самой себя. Я понимаю тебя и ни в коем случае не осуждаю, Кейтлин.
Я смотрю на него и пытаюсь не заплакать.
– Но ты можешь взять меня с собой? – вдруг спрашивает Джон и я не понимаю, о чем он.
– Что?
– Давай вместе прятаться от этого, – предлагает Джон. – Я могу показать тебе кое-что лучше, чем вот так входить в транс.
– Что ты имеешь в виду?
– Знаешь, в чем плюс нашего с тобой положения? – спрашивает Джон и сразу же отвечает на свой вопрос: – Нам нечего больше терять. Свои жизни мы потеряли, как только подписали договор.
Я не согласна с ним, что то что нам нечего терять – это плюс. Не понимаю, к чему он клонит и почему я вообще его слушаю.
– В этом доме есть несколько секретных ходов. Некоторые из них всегда закрыты, некоторые бывают открыты. Хочешь, я покажу тебе их? Можем прогуляться.
Признаю, что он заинтересовал меня. Может быть, есть еще способ убежать от реальности? Не обязательно делать так, как я делала пару минут назад. Тем более от этого у меня разболелась голова. Я просто пройдусь по каким-то проходам. Не буду думать о договоре, дне, что скоро наступит, и о маме с братом. И об Эрике.
Я встаю с кровати и, глядя Джону прямо в глаза, произношу:
– Только с одним условием.
– Конечно! – отвечает радостный и весьма удивленный Джон.
– Никаких разговоров о семье, жизни до договора и об умерщвлении.
***
Мы выходим из моей камеры, и Джон ведет меня к своей, но мы проходим мимо и направляемся дальше. Упираемся в тупик, в дверь, которая отличается от всех остальных дверей, что ведут в камеры. Эта меньше и черная. Джон оглядывается и достает что-то из кармана. А потом подносит это что-то к двери и открывает ее.
– Где ты взял ключ?
Джон самодовольно ухмыляется.
– Ты что, украл его?
– Не волнуйся. Он просто подумает, что потерял его.
– Он?
– Охранник.
Я закатываю глаза и протискиваюсь в дверь мимо него. Делаю пару шагов и слышу смешок сзади. Джон заходит после меня, прикрывает дверь и останавливается совсем рядом. Я не могу идти дальше. Здесь слишком темно. Маленькие тусклые светильники на потолке не особо помогают, а только добавляют пугающей атмосферы.
– А ты, случайно, не украл фонарик? – Интересуюсь я.
– К сожалению, нет, но к следующему разу придумаю что-нибудь.
К следующему разу? Ладно, проехали.
– Давай, я пойду первым, – произносит Джон и проходит вперед. – Здесь не так уж и темно, глаза скоро привыкнут. Возьми меня за руку.
Я не говорю ему, что боюсь темноты и тесноты.
– Ладно, пошли, – отвечаю я, но не беру его за руку, потому что мне это все равно не поможет.
Джон начинает идти, и я следую за ним. Во что я ввязалась? По бокам темные стены, проход довольно узкий – максимум два человека смогут пройти бок о бок. На потолке через каждые метров десять – белые или зеленоватые неяркие светильники.
Мы идем молча. Джон, может быть, и хочет поговорить, но, наверное, боится спугнуть меня, боится, что я вернусь обратно.
Смогу ли я и вправду развернуться и дойти до той черной двери сама? Скорее всего, нет. По крайней мере пока у меня нет серьезной причины. Но Джону совсем не обязательно об этом знать.
Здесь, – практически в полной темноте, тишине и за пределами камеры, – мне становится легче дышать. Я слежу за каждым своим шагом. Поменять обстановку и правда было отличным решением. Уйти от проблем можно не только мысленно, но и физически. Камера кажется такой далекой, как и день умерщвления. Все осталось за черной дверью. А здесь, в освещении тусклых фонарей, в приятном запахе сырости, в звуках наших шагов нет ничего плохого. Только умиротворение и расслабленность. Я вдыхаю воздух полной грудью и спокойно выдыхаю, а потом еще раз и еще. И с каждым вздохом, с каждым шагом мне становится все лучше и лучше.
Мы доходим до еще одной двери. Джон быстро открывает ее даже без ключа. Находит на ощупь выключатель. Загорается свет. Теплый и яркий. После прогулки по темным проходам этот свет обволакивает и обнимает. Я захожу внутрь и тут же понимаю, куда мы пришли. Сердце пропускает удар, а потом начинает биться с двойной скоростью.
Кладовая.
Перед глазами проносится тот день.
flashback
Год назад.
– Я сейчас принесу тебе сухую одежду. – Сказал Эрик.
Несмотря на влажные волосы и промокшее платье, которон довольно неприятно липло к коже, я чувствовала себя хорошо. Даже если бы я промокла насквозь в ледяной воде, я бы не ушла домой, не отказалась бы от того, что сейчас происходило.
Эрик скрылся за дверью, тоже промокший под осеннем дождем.
Я знала, что сегодня вечером должен пойти дождь, но все равно не смогла отказаться от предложения Эрика прогуляться по берегу. По тому самому, на котором мы впервые увидели друг друга. О том, чтобы зайти в воду, не могло быть и речи, потому что было слишком холодно, а темно-серые густые тучи не пропускали солнце. Я не заметила, как прошло несколько часов. С Эриком так всегда. Он занимал все мои мысли и чувства, когда находился рядом.
Первые капли холодного дождя накрыли нас, когда мы спускались с маленькой горы. Дождь начался резко, и ему не нужен был разгон, чтобы полить со всей силы. Земля быстро промокла и превратилась в непроходимое месиво, которое липло к кедам.
А теперь мы были у Эрика дома, на минус первом или, даже может быть, минус втором этаже. В кладовой, как он сказал. Здесь хранились вещи которыми они пользовались нечасто, и ненужные вещи, которые жалко выбросить или которые могут все-таки когда-нибудь пригодиться. Среди этих вещей семья Филлипсон хранила старые фотографии.
Послышались приглушенные шаги, а потом появился Эрик.
– Чистая футболка и полотенце. – Он протянул мне их, его теплые пальцы коснулись на мгновение моих холодных ладоней.
– Ты переодевайся, а схожу нам за чаем.
Я сняла мокрое платье и повесила на спинку дивана, чтобы оно высохло. Вытерлась полотонецем и промокнула им волосы. Футболка оказалась мне велика, и прикрывала бедра, но все равно была короче платья.
Эрик пришел с подносом.
– Черный чай с бергамотом, и вишневый пирог.
Мы сидели на изношенном годами, но довольно мягком и приятном диване. Эрик нашел в коробках шерстяной плед и укрыл меня им. В этот момент я чувствовала себя так хорошо.
– Вот это мой прадедушка Маркус по отцовской линии и его жена, моя прабабушка Этель, – произнес Эрик.
Эрик держал на коленях огромный альбом для фотографий, и листал его, объясняя и рассказывая.
– Когда наступил голод, ему почти исполнилось тринадцать.
Ужасно, что ему пришлось пережить такое.
– Маркус и Этель познакомились во время голода. Им было обоим по семнадцать, они поженились спустя пол года. Мой дедушка рассказывал что они бы поженились еще раньше, но они ждали когда станут совершенолетнними.
На следующих фотографиях Этель держит на руках ребенка.
– Летом, в первый год по новому исчислению, у них родился сын. Они назвали его Генри. Это мой дедушка. Он кстати жив. Но отец с ним не ладит, и я с самого детства с ним мало общался.
Эрик листал альбом, а я рассматривала фотографии, от них веяло теплом.
– Здесь им около тридцати. – Эрик достал фотографию из альбома, перевернул ее и прочитал несколько предложений, написанных красивым почерком.
– «Моему дорогому на нашу десятую годовщину. Люблю тебя так же сильно, как в день нашей свадьбы. Давай встретим вместе следующую годовщину, и следующую…»
– Так мило. – На душе стало тепло от их любви, но грудь тут же сковало болью: они уже мертвы.
– Прапрабабушка Этель любила делать фотографии и дарить их родственникам и друзьям. – Эрик бережно уложил фотографию обратно в альбом.
– Они отмечали еще годовщины? – с надеждой спросила я.
Эрик ухмыльнулся по-доброму.
– Да, и десятую, и двадцатую. Дедушка умер за полгода до шестидесятой годовщины, а бабушка не дожила до нее несколько месяцев. Они умерли в один год. И шестидесятую годовщину провели тоже вместе.
Но только уже на том свете.
Меня легко довести до слез, тем более такой романтичной и печальной историей любви. Я, как мне кажется, незаметно потерла глаза, но Эрик все равно заметил.
– Прости, не нужно было начинать с грустной истории. Хотя мне она не кажется такой. Они нашли свою любовь, прожили долгую и счастливую жизнь. Умерли в один год и недолго были в разлуке. О таком можно только мечтать.
– Я согласна с тобой. Я плачу из сентиментальности. Это так романтично…
Эрик сжал мое плечо на несколько секунд и отпустил.
Мы посмотрели целый альбом, посвященный молодости Этель и Маркуса. И я только еще сильнее убедилась, как сильно они любили друг друга.
Эрик встал чтобы убрать этот альбом и взять дргугой.
Охваченная романтичным настроением, в окружении старых фотографий, мне в голову приходили смущающие мысли.
Я представила, что через много лет после того, как мы с Эриком прожили бы долгую счастливую жизнь и обзавелись своими альбомами с воспоминаниями, наш праправнук показывал бы своей невесте наши с Эриком фотографии. И так же, как Эрик, рассказывал бы ей о дедушке с бабушкой, которые самозабвенно любили друг друга и умерли в один день.
Эрик вернулся с новым альбом в кожаном переплете, и я залилась краской от своих мыслей.
the end of the flashback
– Ты чего? Все нормально? – Голос Джона вырывает меня из воспоминаний.
Мне кажется, что я все еще ощущаю тепло Эрика, сидящего рядом. Чувствую вкус сладкого чая на языке, слышу запах вишневого пирога. Но все это быстро проходит, будто сносит ветром.
– Да. Я просто задумалась, – отрешенно отвечаю я.
Надо же было Джону привести меня именно сюда.
– Точно? Не хочешь сесть? Здесь есть диван.
Диван, на котором мы с Эриком смотрели старые фотографии. Сидеть сейчас на нем с Джоном кажется мне кощунством.
Интересно, а альбомы все еще тут? Я молча прохожу вглубь комнаты. Прямо к металлическим стеллажам. Здесь ничего не изменилось с того дня. Я прохожу мимо полок в поисках нужной. Не знаю, почему, но сейчас мне просто необходимо найти те альбомы, или хотя бы тот самый. Просто взглянуть на него, хотя бы на одну фотографию из прошлого. Не столетней давности, а всего лишь годичной. Из моего прошлого.
Джон тактично меня не трогает и ничего не спрашивает. Вот и хорошо.
Я нахожу кожаный коричневый переплет. Тянусь к нему, но боязливо останавливаюсь в нескольких сантиметрах. Перевожу дыхание и все-таки решаюсь взять альбом в руки. Он оказывается очень тяжелым. Раскрываю его на первой странице. На меня смотрят радостные Этель и Маркус, совсем как в тот дождливый вечер. Я готова отдать все, чтобы вернуться туда. Без договора, без страха смерти. С Эриком. С грозой за окном и кружкой горячего чая в руках. Я резко захлопываю альбом, подняв облако пыли, кладу его на место и отворачиваюсь.
Слезы выступают на глазах, и я вытираю их до того, как они прольются. Наша с Эриком судьба намного печальнее, чем судьба Маркуса и Этель. Не будет никакого альбома, только короткая мрачная и скорбная реальность.
Воображение приносит печальную картину. Будущий сын Эрика рассказывает своей возлюбленной, что когда-то давно отец любил одну девушку, но та трагически погибла. И он так и не смог ее разлюбить даже после того, как женился. Вот такая печальная история. Хотя я понимаю, что обманываюсь. Будет совсем по-другому. Эрик спустя время забудет обо мне. Я останусь тусклым воспоминанием. И время, проведенное со мной, будет маленькой каплей по сравнению с целой жизнью. Он встретит новую девушку, полюбит ее, а она, конечно же, полюбит его. И Эрик никому не расскажет про меня. Я стану незначительной частью его прошлого. Просто влюбленность из времен юности. А спустя много лет в этой кладовой появятся новые альбомы со множеством фотографий, на которых Эрик будет не со мной.
Я перевожу взгляд на Джона, тот стоит молча. Растерянный.
– Это мы тоже не будем обсуждать, – Только произношу я.
Он медленно кивает.
Бесплатный фрагмент закончился.