Ужин я готовила на автомате, голова, забитая мыслями, гудела, но гудение это не приводило ни к чему хорошему. Впрочем, от этой жизни я давно уже ничего хорошего и не ждала. Ларину картину – вчера забыла забрать с собой – прислонила к стене, после разговора мне было неприятно видеть ее. Черное и желтое – агрессивно, словно гадюка на полотне свернулась.
А возвращения Тимура я так и не дождалась – заснула.
Утро началось рано – позвонил один из вчерашних "нужных" людей с интересным предложением. Пришлось в срочном порядке срываться и нестись на другой конец города, тут уж не до разговора с Никой, тут одеться бы успеть. Ладно, будет вечер, будет время, будет и разговор.
– Сделаем вид, что я тебе поверил. – Сущность и та по раннему времени зевала.
– Да ладно тебе. – Огрызнулся Тимур, не хватало еще, чтобы оно ему диктовало, что и как делать. – Вернусь и все улажу.
– Посмотрим.
– Посмотрим.
Приснопамятный разговор все-таки состоялся. Ничего для себя нового Тимур не выяснил, Ника, уставившись зелеными глазищами прямо в душу, упрямо твердила, что ей нужно жить именно здесь, а почему и для чего нужно, не понятно. Похоже, она и сама не знала. Странное дело: на наркоманку она не похожа.
– А Лара похожа была? – в последнее время Сущность оживилось.
– Ты меня до гроба попрекать станешь?
– Нет, если ты раньше ума наберешься.
– Если не наберусь?
– Тогда до гроба.
С Сущностью все понятно, у нее роль такая – скептицизмом и рационализмом душить прекрасные порывы. А все равно Ника на наркоманку не похожа. И на сумасшедшую тоже. Хотя, говорят, что безумие бывает разное, иногда и врач не сразу определит, что у пациента крыша поехала. Однако, для психоза у нее слишком все конкретно, квартира, срок, только объяснения нет.
– То есть, ты хочешь жить здесь в течение полугода?
Она кивнула, соглашаясь. Сумасшедшая, нет, определенно сумасшешая, нормальным людям подобные идеи в голову не приходят.
– И я должен согласиться?
Она снова кивнула. Зеленые глаза смотрели со страхом и обреченностью.
– И почему?
– Я заплачу́.
Скорее уж запла́чет. Женщины всегда прячутся за слезы, когда хотят чего-то добиться от мужчины. Слезы – средство испытанное, но не на сей раз. Тимур не настолько выжил из ума, чтобы позволить ей жить в квартире. Это то же самое, что строить дом на неразорвавшейся противотанковой мине, в любой момент бабахнет так, что костей не соберешь.
– Правильно, гони ее, пока не поздно. – Сущность к женщинам относилась с подозрением и постоянно попрекала Ларой.
– Тебе ведь нужны деньги. У тебя нет. – Ника шмыгнула носом. Господи, такое чувство, что она только и делает, что рыдает в подушку, утром заплаканная, вечером заплаканная. Истеричка, одним словом.
– Нет. – Рассказывать ей о том, что у него есть, а чего нет, Тимур не собирался. Ее логика понятна, раз сидел, вышел, значит, денег нет. Впрочем, в другом случае так бы и было, но ему повезло. Крупно повезло, но не стоит шутить с Фортуной, везение в любой момент может закончиться.
– Вот. – Обрадовалась Доминика. – Я тебе заплачу, хорошо заплачу. И мешать не буду. Я и в квартире убираться могу. И готовить. И… еще что-нибудь. – Сказав про «что-нибудь», она залилась таким густым румянцем, что Салаватов не выдержал и рассмеялся. Да, правду говорят: неисповедимы пути Господни, еще недавно орала, словно кошка ошпаренная, а тут уже «что-нибудь».
– Хорошее предложение, ты подумай, Тим, полный сервис на дому да еще с доплатой. – Захихикала Сущость. – И девочка из себя очень даже ничего такая. Только, мой тебе совет…
– Уже слышал твои советы.
– Что? – Ника часто-часто заморгала, так делают, когда в глаз попадает мошка.
– Ничего. Значит так. Убирать, готовить, это хорошо. Платить… Ну, если тебе деньги девать некуда, можешь и платить, расценки нынешнее тебе известны, я пока не очень хрошо ориентируюсь. Насчет постели…
Ника замерла испуганным котенком. А пускай понервничает. Полезно иногда.
– В качестве жены ты мне не подходишь, в качестве любовницы… подумаю. Хотя… нет, определенно нет. Я более пышных люблю. И блондинок, шатенки не вставляют. Основное правило – под ногами не крутится.
– Идиот. – Прокомментировала Сущность.
– Пока месяц. – Предупредил Салаватов. – Если ты решила поиграть, подставить или я не знаю, что ты там еще себе придумала, но предупреждаю – шею сверну. Ясно?
Ника радостно кивнула.
– Полный идиот.
Комната, в которой должна была состояться приватная беседа походила на дорогую табакерку: маленькая, аккуратненькая, обставленная роскошно и со вкусом. Тут и свечи не чадили. Камушевская присела в резное кресло – почти точную копию того, которое пустовало сегодня в обеденной зале – а Палевичу досталась низкая софа. Неудобно, теперь получается, что пани Наталья смотрит на него сверху вниз, точно на проштрафившегося лакея. Подобного конфузу в его практике еще не случалось, однако же злости или раздражения Аполлон Бенедиктович не ощутил: столь умной женщиной можно было лишь восхищаться.
– Итак, о чем вы хотели спросить?
– О вашем брате.
– Котором. Олег или Николя? – Наталья вздохнула. – Мне не удалось сдержать данное вам слово, к несчастью, Николя снова выпил. Я просто поражаюсь его способности находить спиртное!
– Он стал свидетелем ужасного происшествия. – Осторожно заметил Палевич.
– Да бросьте вы! Николя и раньше пил, неужто еще не донесли? Нет? Я решила, что лучше сама расскажу, как есть. – Наталия говорила быстро, точно боялась передумать. – Вы кажетесь мне человеком достойным, таким, который не станет сплетничать или смеяться над чужой бедой. А Николя – моя беда. Его разбаловали. Ему потакали с детства и во всем. Мама умерла, отец постоянно болел, вот Олег и чувствовал за нас ответственность. А потом, когда заметил, в кого Николай вырос, стал его презирать. А за что, спрашивается? – Тонкие пальчики пани Натальи выбивали нервную дробь на резном подлокотнике кресла. – Олег стал суров и строг, а Николя не мог понять причин этой строгости, страдал и…
– И начал пить?
Девушка кивнула. Бледное лицо и яркие пятна краски на щеках выдавали волнение. А она храбрая девушка, если решилась на подобную откровенность с посторонним, по сути, человеком.
– Николя хотел быть храбрым, как Олег, но он не умел, у него получалось лишь, когда выпьет, тогда он способен на многое. И теперь он, видимо, боялся собственных воспоминаний, оттого и заглушал их вином. Гадость какая!
– Вам нечего стыдиться.
– В тот вечер разговор действительно был, я присутствовала и даже пыталась отговорить, но Олег, он знаете какой? Уж если что решил, то ни в жизни не свернет. И надо мною только посмеялся. А я боялась, я чувствовала, что добром это не закончится, ко мне ведь Она приходила! – Наталья вдруг перешла на шепот.
– Кто?
– Вайда! Ее появление верный признак скорой гибели кого-то из Камушевских. Я умоляла Олега выбросить идею из головы, а он не послушал и в Вайду не поверил, я же на самом деле ее видела. Она красивая. Личико нежное-нежное и глаза зеленые, точно изумруды, а волосы распущены. Такие, знаете ли, неприлично рыжие, как огонь. – Натали замолчала. Палевич тоже не знал, что сказать. В призраков он верил не более, чем в оборотней, и в другой ситуации списал бы "явление Вайды" на излишнюю впечатлительность свидетельницы. С женщинами всегда так, сначала начитаются романов про подземелья и привидения, а уж потом в каждой тени призрак видят. Но Наталья Камушевская чересчур благоразумна, чтобы подобный эксцесс имел место. Значит ложь? Подозревать ее во вранье было неприятно, но никакое другое объяснение на ум шло. Разве что призрак действительно существует и действительно являлся Наталье. Нет, чушь, никаких призраков, оборотней, проклятий.
– Вы мне не верите. Пытаетесь понять, говорю ли я неправду или же просто принимаю желаемое за действительное. Знаете, раньше мне все эти сказки из прошлого казались ерундой, но… Погодите. – Поднявшись, Наталья подошла к секретеру. Выдвинув резной ящичек, она принялась искать что-то внутри. Палевич ждал, хотя подозрение в том, что его пытаются разыграть, росло с каждой минутой. Слишком уж она сегодня откровенна.
– Вот! – Наталья протянула красивую шкатулку. – Откройте.
Аполлон Бенедиктович открыл. На первый взгляд ничего особенного. Портрет какой-то женщины, черты смутно знакомы, но изображение нечеткое, поэтому узнать не получалось.
– Это Катажина Охимчик. – Подсказала Камушевская. – Мать Юзефа, а это – Наталья протянула круглый медальон с миниатюрой – Вайда.
Медальон старый, это Палевич и на глаз определил – серебро потемнело от времени, да и тяжеловесная работа свидетельствовала о немалом возрасте вещи, сейчас такое не делают, сейчас стремятся к легкости и изяществу. Изображение внутри растрескалось и местами выцвело, да и уровень исполнения оставлял желать лучшего – сразу видно руку крепостного мастера, который, по-видимому, отличался немалым талантом, однако не владел необходимыми для работы знаниями. Жаль, если такая вещь пропадет, Палевич умел ценить такие вот кусочки прошлого.
Вот она, значит, какая, Вайда – мать знаменитого оборотня.
– Неужели не видите! – Наталья нервничала. – Это… Это же невозможно не заметить!
О чем она? Аполлон Бенедиктович повертел медальон в пальцах, и – о чудо! – увидел, что именно хотела показать ему Камушевская. Сходство, невозможное, поразительное сходство между двумя женщинами! И дело даже не во внешности – попробовав сличать отдельные черты, Палевич убедился, что между дамами нет ничего общего. Но как тогда объяснить, что вместе эти самые черты давали такой эффект узнавания? Мистика, самая настоящая мистика!
– Она, – Наталья благоговейно взяла портрет Катажины Охимчик, – и есть Вайда, а Юзеф – оборотень.
– Но вы привечаете его в своем доме? – Ситуация выглядела более чем странной, при вере в пророчество пани Наталье следовало опасаться Охимчика, а не угощать обедами.
– Я боюсь. – Только и ответила она. – Вы даже себе не представляете, насколько мне страшно. Здесь… Здесь происходят ужасные вещи!
И, словно в подтверждение ее слов раздался крик. Палевич даже не сразу понял, что этот крик – не есть плод его воображения, а существует сам по себе, идет откуда-то из сердца дома. Господи, да что здесь творится-то?!
Утром Тим ушел раньше, чем я проснулась. Еще не факт, что он вообще приходил ночевать. Он и не обязан ночевать дома, в конце концов, взрослый человек, у него разные… интересы могут быть. Однако, мысль о том, что у Салаватова имеется подружка, у которой тот ночует, была неприятна.
Чем заняться? Кажется, еще недавно завидовала домохозяйкам, которые день-деньской валяются на диване и занимаются исключительно собственной внешностью. Пожалуйста, валяйся, занимайся, чем хочешь – внешностью, уборкой, готовкой, росписью по стеклу… А не хочется! И страшно, жду, что Тим вернется и выгонит, по этой же причине боюсь выйти из квартиры. И Лара обещала…
Наверное, я схожу с ума, нормальным людям умершие родственники не звонят с утешениями. Нормальные люди не ждут шесть лет, чтобы отомстить другому человеку, это только в кино герой двадцать лет томится ненавистью, а потом взрывает полгорода, выплескивая праведный гнев.
Пакет принесли в обед, я даже точное время могу сказать – пятнадцать минут третьего. Просто, когда в дверь позвонили, я на часы посмотрела, еще удивилась, что Тим так рано вернулся. Оказалось, не Тим, оказалось, посылка с того света. Пятнадцатилетний пацан в красно-желтой фирменной майке и кепке с козырьком почти торжественно протянул пакет и потребовал расписаться. Расписалась, имя стоит мое, значит, и пакет тоже мне предназначается. Открыть – не открыть? Пока не решилась, а вдруг внутри… ну, не знаю даже, взрывчатка, наркотики, ворованные алмазы? Адрес отправителя мой, получателя – Тимуров. Имя отправителя – Лариса Лютова.
Лара.
Пакет я спрятала в шкафу с твердым решением не заглядывать внутрь. Рассказать Тимуру или не стоит? Не стоит, еще сдаст в психушку и будет прав. И вообще, Салаватов еще не согласился терпеть мое присутствие в этом доме, может, вечером я к себе вернусь.
А, возможно, и не вернусь. Это уж как получится.
Уговорить Салаватова оказалось проще, чем я предполагала. Хотя странно. Что он вообще стал со мной разговаривать, ну да не важно. Главное, я выполнила Ларино пожелание. И теперь… Действительно, а что будет теперь? И как мне жить с этим вечнохмурым типом, в котором от былого Тима ничего не осталось?
Сидит на кухне, прикрыв дверь, значит, не хочет, чтобы я видела, чем он там занимается. Хотя чем он там заниматься может? Наркотики фасовать? Бриллианты в хлебные катышки упаковывать? Награбленное за день в крупу прятать? Глупости, совершенно не представляю Салаватова в этой роли.
Скучно. За окном темно, гулять на улице уже поздно да и не хочется одной, предполагаю, что Тимур к предложению пойти погулять отнесется, мягко говоря, с подозрением. Вот и приходится лежать, тупо уставившись в телевизор. Показывали очередной сериал, нечто детективное, с трупами, погонями, коваными интригами и, как водится, большими деньгами.
Лара обещала позвонить. Ждать или нет? На часах уже пол-одиннадцатого, и спать хочется, но я дождусь, непременно дождусь, она обещала сказать, что дальше делать.
– Ника! – Позвал Тимур. Кричать в ответ пошлое «чего?» не хотелось, а вставать и идти на кухню, чтобы узнать, какого лешего Тиму понадобилось, было лень.
– Ника! – Придется, видимо, расстаться с теплым местечком.
– Ника!!!
– Тут я.
– А. Я зову, зову. – Пробубнил Тим. – Ужинать будешь.
– Чем?
– Ну, тебе виднее, ты за повариху быть обещалась.
– Обещанного три года ждут. – Бурчала я чисто из вредности и палку старалась не перегибать. Салаватов, кажется, это понял, иначе как объяснить его ехидную усмешку.
– За три года с голоду подохнем.
Что верно, то верно, и кушать в самом деле хочется. Только йоги способны три года без еды прожить, а я не йога. И Тим тоже не похож.
– Макароны будешь? С колбасой? – Завтра же надо будет закупиться, а то в Салаватовском холодильнике не то, что мышь – таракан с тоски подохнет.
– Буду. Я вообще неприхотливый. Отучился. – Тим помрачел. – Ладно. Ты ту пока… Я сейчас вернусь.
Ушел. Обиделся? Но я же ничего обидного не сказала, только про макароны спросила, а он сразу и обиделся. В квартире сразу стало как-то пусто, темно и страшно. Работающий телевизор раздражает – не кино, а пародия на жизнь. Телевизор выключила, нечего ему работать, если я все одно на кухне торчу.
Макароны сварились, колбаска подрумянилась, а Тима нет. Ну и куда он пропал? Сам же ужин требовал, а сейчас, значит, задний ход. Телефонный звонок повернул мысли в другую сторону. Лара? а я и забыла. Господи, ну как я могла забыть о собственной сестре?
– Ники?
– Лара?
– Я, а ты еще кого-то ждешь? – Она засмеялась.
– Нет, что ты… – Мне стало неудобно за ложь, но и говорить ей, что я жду Тимура, который сбежал, лишь бы не находится в одной квартире со мной, не хотелось.
– Как дела?
– Нормально.
– А почему голос грустный? Что случилось? Обидел кто-то? Тим, да?
– Нет… Да… Я запуталась. Он другой стал. Совсем другой, понимаешь, Лар?
– Люди меняются и он изменился, и ты. Потерпи, милая, скоро мы встретимся.
– Да? – Вместо ожидаемой радости я ощутила беспричинный страх. Что значит «встретимся»? Она придет ко мне? Дух, светящийся в темноте или же полусгнивший труп, отвратительный и вонючий. Не хочу.
– Да, Ника, скоро, совсем скоро. Не надо противиться, это не больно.
– Что не больно?
– Умирать. Страшно, но не больно. А потом… Но мне нельзя говорить, что будет потом, это тайна, в свое время сама узнаешь. Скоро уже. Я просила за тебя. ОН простил…
– Я умру? – Трубка вдруг стала скользкой и холодной. Я вытерла вспотевшие ладони о шорты. Сердце колотится.
– Боишься… Не надо бояться, не надо противиться. Это будет чудесно, мы вместе, как раньше, только намного, намного лучше, чем раньше. Здесь мама… Ты ведь хотела встретиться с ней? И тетушка. Она так ругала меня за пастушку, ты не представляешь! Знала бы, ни за что в жизни пальцем не прикоснулась бы к этой фарфоровой штуковине!
– Я не хочу умирать!
– Дурочка. – Ласково укорила Лара, совсем, как раньше, когда я в слезах прибегала домой, чтобы зализать раны после очередной неудачи. – Помнишь, ты, когда на танцы ходила, влюбилась в своего партнера? Не помню, как звали, чернявый такой, с родинкой на щеке?
– Игорь?
– Игорь, точно, Игорь. Теперь вспомнила. С танцами у тебя сразу не заладилось, но ты не бросала, к каждому занятию готовилась, словно солдат к параду, все надеялась, что он на тебя внимание обратит. А он не обращал и не обращал. Ты плакала втихую, пока однажды не услышала, как твой драгоценный Игорь рассказывает дружкам, какая ты неуклюжая, неповоротливая, и бегаешь за ним, точно собачка за хозяином. Помнишь, как больно было? Ты три дня ничего не ела, лежала, в стену уставившись. Даже мне не сразу рассказала… Жить больно, Ника, а здесь хорошо. Легко. Нет ни боли, ни страданий, одно сплошное счастье.
Входная дверь распахнулась: Тимур, наконец-то вернулся, но он не спасет от Лары.
– Ника, ангел мой, не бойся. Ничего не бойся, знай, что я буду с тобой, что бы не случилось. Ты получила пакет?
– Пакет?
– Да, солнышко, пакет. Сегодня днем я отправила тебе подарок, ты его получила?
– Да.
Тимур подошел, неслышно, как кот. Остановился рядом, чувствую запах его туалетной воды и теплое дыхание на своей шее. Сразу стало как-то спокойнее, и страх исчез. Салаватов защитит, он ведь такой… надежный, он надежный.
– Заглядывала внутрь?
– Нет.
– Трусиха. – Лара рассмеялась. – Какая же ты трусиха, Ник, ни капли не изменилась.
Тим начертил в воздухе вопросительный знак. Спрашивает, с кем это я беседу веду, и что ему ответить?
– Загляни, Ник, я ж не для того его тебе присылала, чтоб ты в шкафу прятала, знаешь, чего мне стоило отправить? А ты даже не удосужилась внутрь заглянуть!
– Лара, я…
– Посмотри. – Перебила она. – Обязательно посмотри. Это только для тебя, чтобы ты поняла.
– Что поняла?
– Не имею права говорить, но ты поймешь… Как Тим?
– Он… Он здесь. – Стоит сзади, дышит в затылок, отчего волосы шевелятся, и кровь бежит быстрее.
– Скажи ему, что… Хотя ничего не говори. Скоро мы увидимся. До свидания, Ник.
Она повесила трубку, а я расплакалась. В последнее время я слишком много плачу, это неправильно.
Мой дневничок.
Алик – урод. Выставил условие – либо я работаю на него, либо остаюсь без лекарств. Согласилась, а что мне делать? Салаватову пожаловаться? Скажет, что сама виновата. А еще за Алика голову свернет, у того фотки есть, где мы с ним… Это было ошибкой, но Тимка не простит, бросит и меня, и Нику, и выставку организовывать не станет. Я-то переживу, а вот выставка… выставка нужна, как воздух. Все увидят, какая я талантливая. Нет, Тимка мне пока еще нужен.
Алик обещал, что я не только долг верну, но и для себя заработаю, это то же кино, только для взрослых, это не проституция. Конечно, не хватало еще, чтобы он из меня проститутку сделал. Тот клиент, оказывается, режиссером был, а я не трахалась – пробы проходила. Прошла. На главную роль. И смешно и противно.
Но, если таблеточку принять, все пофигу становится, и даже наоборот, круто. С Салаватовым так не бывает. Он вообще теленок, несмотря на бабки. Только зарабатывать и умеет.
Но Алик все равно урод.
Салаватов вышел из дому за сигаретами.
– Ложь.
Нет, вправду сигареты закончились, а курить охота так, что челюсти сводит. А работающий круглосуточно ларек, Тимур еще днем заприметил.
– Зачем ты ее оставил? – Сущность отличалась поразительным упрямством, настырностью и абсолютной бесцеремонностью во всем, что касалось Тимуровых дел. В данном случае ее беспокоила Ника.
– Хочу разобраться.
– В чем?
– Во всем.
– Ага, открыть наново законы Вселенной, осознать и переосознать великие философские истины, разложить по полочкам математику и что еще там мы забыли?
– Твое молчание.
– Не дождешься.
Салаватов сразу поверил, впрочем, не верить самому себе глупо. А Ника… Ну, пускай поживет, одному сложно, а она какая-никакая, но память о прошлой жизни.
– С которой ты хотел расстаться.
– Перехотел.
Ларек работал, и сигареты в нем были, и пиво. А, действительно, почему бы не попить вечером пивка, лежа у телевизора, помолчать, подумать о тех же самых законах вселенной.
– Лучше подумай о том, как жить теперь будешь. – Пробурчала Сущность, отворачиваясь: обиделось.
Как, как… Обыкновенно, как все живут, так и он будет, вернется домой, поужинает и спать завалится. Ника, наверное, заждалась уже.
Ника разговаривала по телефону, вернее, стояла, прижимая телефонную трубку к уху, вцепилась в нее обеими руками, словно боялась, что отберут. Больно надо. Интересно, с кем это она болтает в такое время? На его вопрос Ника лишь мотнула головой, судя по всему, обещала рассказать попозже.
– Или послала тебя подальше.
Тоже вполне возможно. Судя по всему, разговор давался Нике с огромным трудом. Тимур заметил мертвенную бледность, испуганный взгляд и капельки пота, застывшие над верхней губой. Складывалось впечатление, что разговор тяготит Нику, но она не решается повесить трубку.
Интересно Более чем интересно.
Стало еще интереснее, когда Ника расплакалась.
– Ну, чего стал, иди, утешай. – Фыркнула Сущность. – Только для начала вспомни, чем прошлое утешение закончилось.
Тимур помнил, но, похоже, ничему не научился. Отобрав телефонную трубку – пришлось силой разжимать Никины пальцы, Тимур на всякий случай выдернул шнур. Вообще не следовало телефон подключать, чтобы не звонили всякие там.
– Вставай, пойдем.
– Куда? – Ника заморгала, от слез глаза приобрели оттенок молодой листвы. А нос распух и покраснел. Смешная она, сущий ребенок, домашняя кошка, которая изо всех своих кошачьих сил старается походить на льва.
– На кухню.
– Зачем? – Ну, хоть плакать перестала, уже достижение.
– Ужинать будем.
– И поговорим заодно. – Добавила Сущность. Ему тоже было любопытно, кто звонил.
– Я вообще-то редко плачу. – Ника сидела, уткнувшись взглядом в тарелку. Она окончательно успокоилась, и даже пыталась улыбаться, хотя улыбка выходила нервной и кособокой. И руки трясутся – вилку вон раза три уже роняла.
– Охотно верю.
Ника посмотрела недоверчиво, точно пыталась сообразить – издевается он или говорит серьезно.
– Тимур… Как ты думаешь, я нормальная?
– Это смотря что нормой считать. Внешне, вроде, нормальная, но откуда ж мне знать, чего у тебя в голове происходит.
Доминика вздохнула и, старательно отводя глаза, призналась.
– Мне Лара звонила.
– Какая Лара?
– Наша Лара. Моя Лара. Она ОТТУДА звонила.
Тимур попытался сопоставить два факта: Лара погибла и Лара звонила. Факты не сопоставлялись, чего, в общем-то, и следовало ожидать. Как она могла звонить, если умерла? Никак. Наверное, Нике снова примерещилось.
– Твоей Нике с иглы бы соскочить. – Присоветовала Сущность.
– Значит, тебе звонила Лара? – В ситуации требовалось разобраться, пока это еще возможно.
– Считаешь, у меня крыша поехала? – Доминика моментально подобралась. И что ей ответить, если нормальным людям покойные родственники не звонят?
– Я сама не уверена, что… что мне не привиделось. Прислышалось. – Ника путалась в словах, точно новорожденный жеребенок в ногах. – Но, если бы мне мерещилось, если бы я сошла с ума, я бы не задумывалась над тем, что схожу с ума? Верно?
Интересный аргумент, однако: "я не сумасшедшая, так как сомневаюсь, не сумасшедшая ли я". Впрочем, относительно звонков у Тимура имелась своя собственная теория, странно, что Ника не додумалась, ей это объяснение еще раньше должно было в голову придти. Другой вопрос – кто и зачем этот цирк устроил.
– Когда начались звонки?
Ника ответила не задумываясь:
– Позавчера. Нет, раньше на день. Вчера я тут была? Мне Лара сказала придти к тебе, а сказала она за день до этого. Значит, все-таки позавчера. Только Лара еще до звонков появлялась, она бывала в квартире, это точно. Там запах ее духов, и записки, и вещи…
– Какие вещи?
– Картина, ну, та, которую я потом тебе принесла, – Ника густо покраснела, – только она от Лары, честное слово, от Лары, я ж не сама рисовала! Я вообще рисовать не умею! Еще духи были…
– Черная магия?
– Ага. И суп, в самый первый раз она написала, что ночевать не вернется, и чтобы я суп ела. Я ела. А потом сок бы. И вино. Да, точно, вино было, красное, я всего полбокала выпила… Кажется, полбокала, а потом ничего не помню. Только у тебя очнулась.
– Совсем ничего?
– Ну… – Доминика повертела вилку в руках. – Цветы говорящие, которые отчего-то на стенах росли, чудовища, Лара за мной гналась…
– Жаль, что не догнала. – Прокомментировала Сущность. – У девицы явный психоз.
– Боюсь, тут кое-что посерьезнее психоза. – Тимур окончательно убедился в правильности своей догадки. Кто-то играет в покойника. Логично ведь, Ника играла с ним, а теперь играют с ней. Декорации те же, только зритель поменялся. Для полной уверенности требовалось уточнить еще кое-что.
– Ты колешься?
– Что? – На ее лице проступило такое удивление, что Тимур сразу поверил: она не колется.
– Доверчивый.
– Что?
– Я спросил, ты колешься? Может быть, порошок нюхаешь, колеса глотаешь, куришь, свечи ставишь? Ну, я не знаю, что еще делают. – С каждым словом Никины глаза распахивались все шире и шире, пока не стали похожи на два огромных зеленых блюдца.
– А… И свечи ставят? – Отчего-то шепотом спросила она.
– Ставят. – Подтвердил Тимур.
– Думаешь, я наркоманка, да? Укололась и забылась? И поэтому мерещится всякое?
– Ну…
– Вот, смотри. – Ника вытянула руки вперед. – Видишь, никаких следов, ни синяков, ни дырок, НИЧЕГО!
В самом деле ничего, кожа белая, тонкая, нежно-голубые ниточки вен просвечивают, словно драгоценные жилы на мраморе. Хотя, в мраморе никаких драгоценных жил не бывает, мрамор сам по себе драгоценен.
– Убедился? – Ника спрятала руки под стол. – Нет, скажи, убедился?!
– Убедился. – Тимур против ожидания улыбнулся. Забавная она, подумаешь, вены на руках показала. Небось, Нике и в голову не пришло, что колоться можно не только в руки. Есть же вены и на ногах, Лара, к примеру, предпочитала именно в бедренную артерию колоть. Говорят, некоторые умельцы умудряются и в живот, и в подмышку, и в щиколотку героин вводить, а не станешь же ее целиком осматривать.
– А ты попробуй.
Опять же, и без уколов можно неплохо оторваться, современная наука предоставила любителям дури огромное количество способов употребления оной дури без необходимости дырявить тело. Поэтому вопрос оставался открытым. Хотя… Не похожа она на наркоманку. Совсем не похожа.
– Зато похожа на чокнутую. – Сущность осталась при своем мнении, которое Тимур снова проигнорировал.
– Не веришь?
– Верю.
Ника удивилась. Впрочем, сам Салаватов удивился еще больше, зарекался же держаться от нее подальше.
– Рассказывай. Все с самого начала и подробно, ничего не пропуская и не додумывая. Понятно?
Магдалену убили, и на сей раз не приходилось сомневаться: сие преступление суть дело рук человеческих. Убийца сидел тут же, в комнате; рыдая пьяными слезами, пытался вытереть окровавленные руки о брюки.
Руки-брюки. Что творится в этом странном доме? Палевич пребывал в редком для него состоянии, когда он точно знал, что следует делать, но чувствовал – это не правильно.
– Я ее не трогал! Я только вошел, а она уже! Я хотел поглядеть только!
Магдалена лежала на диване. Белая с золотым тиснением ткань обивки, светло-голубое платье, волосы цвета солнца и много-много крови. Чуть ниже левой ключицы торчала изогнутая рукоять ножа. Убийство произошло недавно: тело еще не успело утратить живое тепло и окоченеть, да и кровь вялыми красными капельками катилась вниз по тонкой руке. Ее руки похожи на стебли болотных лилий, мягкие, нежные и мертвые, а глаза – погасшее небо. Присев на корточки рядом с телом, Палевич закрыл их – мертвые не должны видеть, что творится в мире живых.
– Я только посмотреть хотел! Я не убивал, не убивал я… – Лепетал Николай. Он выглядел таким омерзительно-беспомощным, что Аполлону Бенедиктовичу с превеликим трудом удалось подавить в себе желание взять этого мерзавца за ворот и вытряхнуть из него всю правду.
Убить такую женщину!
– Что мне делать? – Спросила Наталья, прижимая к груди медальон, точно портрет двухсотлетней давности мог защитить ее от оборотня. – Что мне делать?
– Ничего. Хотя, нет, займитесь Элизой, она в обмороке. А здесь я сам.
– Зачем он… В доме… Моем доме… Будет скандал. – Кажется, она не услышала ни одного слова. – Боже мой, какой будет скандал…
– Идите. Вам нельзя смотреть на это. – Палевичу пришлось буквально вытолкать Наталью из комнаты. Бедняжка, потерять обоих братьев и подругу.
– Я не убивал! – В серых, как у сестры, глазах Николая жил страх. – Я не убивал.
Я рассказала, с самого начала, как он просил. И о том, как придумала идиотский план – теперь-то мне ясно, что он с самого начала был обречен на провал, и оттого было вдвойне стыдно. Рассказала и о том, как готовилась – покупала духи, училась писать Лариным почерком – изо дня в день переписывала ее конспекты, пока, наконец, однажды растерялась и сама не смогла понять – какой из двух листов ее, а какой мой. То есть, мною написанный. И о том, как приходила в Тимурову квартиру, чтобы подбросить картину, и про саму картину, и про щи в холодильнике, чашку с остатками кофе под кроватью, томатный сок, Ларин любимый, и звонки с того света. Вот только про пакет рассказывать не стала, Лара ведь подчеркнула, что пакет предназначен исключительно для меня. Я завтра же посмотрю, что внутри, и тогда уже решу, говорить ему или нет. Салаватов слушал молча, не перебивал, не уточнял детали, просто слушал, подперев щеку кулаком. А я не находила в себе сил отвести взгляд, все гадала, колется щетина или нет. Глупая мысль, да и сама я дура. Тут еще и рассказ закончился.
– Почему ты поверила, что это именно Лара?
Его вопрос поставил меня в тупик. Почему? Да потому что это – именно она, кто ж еще. Зачем кому-то звонить и представляться Ларой? Да я бы раскусила этого шутника в два присеста. У чужака не могло быть Лариных привычек, и Лариного таланта – картина ведь ей принадлежит, тут я точно не ошибусь. Чужак не знал бы о сигарете и о моей разнесчастной любви к красавцу-Игорю, закончившейся слезами и уверенностью в собственном ничтожестве, чужак вряд ли бы догадался и о чувстве, которое я некогда испытывала к Тимуру. Я о нем даже Ларе не говорила, настолько было стыдно.
– О Лариной привычке прятать грязную посуду под кровать или под диван, легенды ходили. Это знали все, ты просто не помнишь. – Уверенно заявил Тимур. – Картина нарисована…
Бесплатный фрагмент закончился.