Тем не менее после случившегося кореец Еву не беспокоил: то ли из-за сумасшедшего графика, то ли из-за ее неприязни… Пересечений не наблюдалось, как, собственно, и причин начать разговор. Модель в свою очередь продолжала чувствовать неимоверный дискомфорт, когда по воле судьбы оказывалась заключенной с ним в одном помещении.
И этого хватало с лихвой, чтобы не желать выходить на работу. Подобное с девушкой случалось впервые.
(Истину, которую она утаивала, с легкостью раскрыл бестактный мальчишка. Стыд-то какой!)
Параллельно с тщательным игнорированием Да Хёна ее все же поражало стальное молчание со стороны этого юнца. Любой другой тотчас поспешил бы к журналисту вывалить прямо на публику грязное белье, не забыв еще и наплести какую-нибудь чушь от себя. Но кореец молчал, а в агентстве и вовсе был олицетворением самого спокойствия: возился с фотоаппаратом, носился по студии с лампами, слушал разъяснения работников и все время застенчиво улыбался, когда кто-то умудрялся его похвалить.
Ева негодовала. Жаль, степень его нахальства была известна лишь ей одной.
В скором времени планировалась съемка нового бренда одежды. Команду предупредили, что придется делать кучу фотографий и терпеть настырность гиперактивного маркетолога заказчика. Но то, что отныне придется в часы работы уживаться с корейцами, увы, умолчали.
Вернемся к Дилану: вы уже знаете, что он искусный манипулятор и тиран? Можете не отвечать. Вы понимаете это куда лучше, чем Ева. А размышляли ли над тем, насколько четко он рассчитывал свои шаги? Сейчас объясню.
Дилан Клейман на дух не переносил более высокое положение Ронан. Ева нашла в себе силы сказать это в открытую, без утайки и какого-либо угрызения совести. Такова истина, которую она посмела упустить из виду, строя вокруг стены из вины. Пока семя острыми корнями впивалось в землю, Дилан знал, когда нужно надавить на бывшую подругу физически, а когда – эмоционально.
Ева была неуравновешенным подростком, зависимым от нехорошего человека, отыгрывавшегося по полной на ее ментальном состоянии.
Тот день не задался с самого утра: Ева практически не спала, так как Дилан довел ее до очередной истерики. Беспокойно проведенное время отражалось на лице, несмотря на тонну косметики и солнечные очки, скрывающие и без того опечаленные глаза. Но, как говорилось ранее, в подобной сфере работодателя не интересуют твои проблемы.
«Что бы ни случилось, держи осанку и сохраняй ледяную маску спокойствия. Тогда никто не сможет тебя ранить. Во всяком случае, ни одну твою царапину не увидят!» – это и был слоган Евы на весь период ее карьеры.
Но есть еще один важный факт: когда ты сам не уделяешь своим проблемам должного внимания, то и окружение их ни во что не ставит. Ошибочно полагая, что ей удалось мастерски скрыться за ширмой, она и не подозревала, что остальные просто молча переглядывались.
Молча, потому что молчала она. Молчала она, потому что молчали они. Фраза «Is it better to speak or die?»* приобретала новый смысл. (прим. автора: прим. автора: слоган фильма «Назови меня своим именем».)
Еву подготовили к съемкам: нарядили в приталенное вечернее платье бежевого оттенка и нанесли прилагающийся к образу легкий макияж. Девушки работали быстро, поскольку Ронан тратила все свои силы на желание поскорее избавиться от их компании и уединиться дома, лежа на кровати и бесцельно думая о будущем.
Наверное, так бы и случилось, однако произошло кое-что непредсказуемое.
Подготовившись, Ева устремилась в студию. Она невесомо шагала по коридору на высоких каблуках, окруженная объемным шлейфом и с затуманенным разумом. В ее глазах отражалась искра, уверенность в себе – именно поэтому с ней и любили работать. На прямую спину спадала речушка светлых волос. Взор был ясным до самого дна, он расцвел кораллами и тропическими водорослями. Тонкое до синевы тело можно было сравнить с мрамором.
Она соткана из искусства. Она и есть искусство – фальшивое и все же отнимающее речь.
– …Думаешь, это правда?..
– А зачем ей врать?
– Ну, мало ли… Я как-то слышала, что он ей отказал…
– Ее отношения с Клейманом действительно странные. Потому я и верю…
Ева застыла. «О чем они говорят?» – завертелась в голове мысль, когда живот скрутился в узел необъяснимой тревоги.
– Но ведь, – робкий девичий голосок встал на защиту, – мисс доброй души человек… Как она могла толкнуть его под машину?.. Никогда не поверю!
– А что, если она совершила преступление? – Второй голос принадлежал женщине более зрелого возраста. – Ты только подумай, это многое объясняет: она сюсюкается с Диланом, словно с дитем малым, таскает его по встречам, знакомит со всякими шишками…
– Но…
– Ну на черта ей сдался этот калека, если не из-за страха?..
Сплетни потонули в убаюкивающей волне. Об этом инциденте знали лишь двое: Ронан и Клейман. Охотник и жертва. Если первый молчал, значит, заговорил второй. Она не хотела верить…
Ронан прошла вперед, юрко проскользнув через дверь, – да так, что сплетницы вздрогнули от неожиданности. Обе отвечали за декорации. Обе были не на шутку напуганы.
– Голубки, милые, – натянуто улыбнулась Ева, – я всякое слышала о себе и о Дилане, но чтобы строили настолько чудные догадки… – С ее губ слетел смешок. – Впервые слышу подобную чушь. Кто же вам наплел этот бред?
Работницы изумленно переглянулись. Ева терпеливо ждала. Секунды тянулись медленно, словно налитые свинцом. На кончике языка вскипело пламя. Однако, прежде чем оно вырвалось бы наружу, испепелив двух куриц, она ждала ответа. Любого, кроме…
– Ваша соперница.
– Мэвис? – тихо выдавила из себя Ева. В горле поскребли наждачной бумагой.
– Верно.
«Откуда?» – задумалась она.
Одна из девушек, будто прочитав ее мысли, выдала:
– А что, вы разве не в курсе?
– Ты о чем?
Собеседница сглотнула, опасливо посмотрев на нее исподлобья. Недобрый знак.
– Вчера во время интервью Мэвис призналась, что у нее с Диланом Клейманом роман.
Глухой ужас вмиг затопил ее в тотальном непонимании.
– Ты слышишь себя? – Голос Евы наполнился жесткостью, чему она сама поразилась. – Что ты несешь?
Грань между самоконтролем и желанием выплеснуть эмоции истончилась до еле различимой линии. Чем дольше работницы взирали на нее, тем ожесточеннее у Ронан чесались руки.
Но она сдерживала свои пороки в узде. Пока что.
Новые мысли нахлестывались на старые. Тревога ввинчивалась в кости. Стойкий солдат пал в ней окончательно, когда ей передали в руки телефон со статьей о Мэвис. Ронан обмякла, точно увядающее растение.
Эти слова острыми лезвиями кромсали ее плоть изнутри – «мой возлюбленный», «красавец Дилан», «мы с моим парнем», «любим друг друга», «свадьба, надеюсь, не за горами»… Глаза медленно застилала тонкая вуаль из слез, однако Ева оказалась сильнее. Прикусив щеку чуть ли не до крови, она спросила то, что мучило ее больше всего:
– И где она тут втирает дичь о том, что я якобы поранила Клеймана?
– Она не говорила этого в интервью, – был ответ.
– Тогда откуда слухи?..
Та, что настырно доказывала другой бесспорную вину Ронан, посмотрела на девушку и скроила смущенную мину.
– Мэвис мне лично рассказала.
Ева посмотрела на нее цепко, с осуждением. Последней стало некомфортно, еще чуть-чуть – и женщина попятилась бы, опасаясь оказаться в пасти хищника. Не стоило ей дергать за львиный хвост.
– Мэвис, как я погляжу, наскучило придерживаться здорового соперничества, – пожала плечами Ева, ощущая, как кипит кровь. – Ну а тебе, видимо, надоело получать высокую зарплату.
– Что?.. Н-нет!..
Ева широко улыбнулась, а потом и вовсе залилась смехом, словно серебряные колокольчики рассыпались по паркету.
– Да шучу я, не тревожься. Я не стану выгонять тебя из-за каких-то там небылиц, – ласково приобняла собеседницу девушка. В ту секунду она желала сомкнуть ее тонкую шею в своих ладонях. – Просто будь осторожна. Любой другой на тебе живого места бы не оставил – обвинение в преступлении отнюдь не шутки!..
Пока сплетницы убеждались в абсолютной доброте Евы Ронан, та стремглав побежала в студию, где ее, собственно, не могли дождаться. Окутанная болью, девушка подавляла желание пасть наземь и разрыдаться. Но нужно было крепиться, придерживаться уверенности в себе. Она судорожно прижимала ладонь к груди, чтобы сердце не выскочило наружу.
– А вот и наша Ронан!.. – встретили ее, как и всегда, до чертиков тепло.
Мелкая гадость Мэвис не меняла дерьмовую погоду Дилана. Еву бы ничего не спасло – душа ныла как проклятая богом.
Никогда прежде она не желала умереть так сильно.
***
Шоковое состояние – два слова, а сколько метафор.
Сердце стучит беспорядочно. Дыхание свистит, как сломанная флейта. Слабость и головокружение овладевают разумом. Сознание теряется во мраке. Взгляд тускнеет, подобно затухающей звезде.
Кажется, что ты плывешь в тумане, не видя берега.
Играешь в лотерею, не зная, каков будет итог.
Словно стоишь на перекрестке, не ведая, куда повернуть.
Войдя в студию, Ева столкнулась с уже до смерти надоевшей частью любых фотосессий: восхищением и штампованными комплиментами. Натянув улыбку, Ева лишь единожды всех поблагодарила и смело прошла вперед.
(Быстрее начнем, быстрее закончим.)
Напомню: никто не предупреждал, что в съемках будут участвовать корейские практиканты. Полагаю, именно поэтому Да Хён, возникший перед Ронан с камерой в руках, поверг ее в трепет.
Они сухо поприветствовали друг друга, лениво принявшись за дело. Напряжение между ними улавливалось без труда, однако команда и без того была занята, бурно обсуждая какие-то детали.
Ева меняла позы, избегая объектива (точнее, Да Хёна). Помимо случившегося, сердце сдавливалось в тисках непостижимого стеснения. Оно выстукивало бешеный ритм: под ребрами, в висках, по всему телу. Ева будто стояла перед фотографом полностью нагой, чувствуя сквозняк не только кожей, но и нутром. Часто цепенея, Ронан ощущала себя как под дулом пистолета.
В действительности же неизбежным был анализ со стороны Да Хёна – не зря ведь боженька наградил его острым взором.
Дыхание Ронан превратилось в судорожное и поверхностное. Воздуха катастрофически не хватало. Ее конечности затряслись в терзающем урагане. То, что грянуло, нельзя было ни предотвратить, ни проконтролировать.
«Это и есть паническая атака?» – сразу осенило Хёна. Он не был уверен в своей догадке.
Натянутый, словно тетива, он окаменел еще сильнее, смотря на нее прямо, а не через объектив.
Группа состояла практически из двух десятков человек – и каждый из них был слеп. Пускай Ева подавляла явные синдромы, глаза было не обмануть: побледневшая кожа, холодный пот… Кореец, оборачиваясь, желал привлечь чье-то внимание. Но разве возможно провернуть подобное среди тех, для кого чувства играют не самую важную роль?
Тогда Хён тихо произнес:
– Расслабься и будь собой. Представь, что здесь никого нет. Только ты и я.
Ева ошарашенно оглянулась по сторонам: его пущенные стрелой слова попали ей в сердце, не достигнув ни одного, кто там находился. Под прицелом была лишь она.
(Только ты и я.)
Они синхронно, с особой жадностью впились друг в друга. Если будущее каждый раз длится до следующего вдоха, то девушка, пожалуй, предпочла бы умереть. Ненавистные черные мертвые очи казались ей живее тернистого леса; живее всего на свете. Губы, разразившиеся горькой правдой, расплылись в мягкой, по-своему доброй улыбке – невольно улыбнулась и она. Боль, казалось, померкла.
(Только ты и я.)
Могу сказать, что его слова действительно сработали: хаотичное дыхание наконец отступило, на смену пришла непоколебимость. Ева выполняла свою работу так, как не делала с давних пор. А под конец кинула в камеру взгляд – он был наполнен сплетением множества чувств.
Этот снимок запомнился в ее карьере надолго. Многие считали его дерзким, Да Хён же – самым искренним из всех. В свою очередь Ева придерживалась мнения, что прилагательное «равнодушный» подходит как нельзя кстати.
Овации разразились громом. Они с Да Хёном словно вырвались из продолжительного транса, окунувшись в действительность. Им пришлось улыбаться в тридцать два зуба, благодарить каждые десять секунд… Одно было неизменно: покончив с работой, они разошлись по разные стороны баррикад. Потом Да Хён ей все же признался, что попросту не мог заставить себя посмотреть на нее из-за громко стучащего в груди сердца.
– Спасибо за шикарно проведенную работу, – первым прервал молчание Да Хён, затем поклонился и поспешил скрыться в шумном вареве толпы.
– И тебе, – выдала Ронан, желая напоследок ощутить на себе взор его очей.
Но каким бы жадным ни было это желание, сбыться ему так и не удалось.
***
Пока команда гуськом направлялась к выходу, Ева мысленно застряла не пойми где: то думала о тайном романе Дилана, то возвращалась к Да Хёну. Лишь оказавшись в гримерке, Ева поняла, в чем была причина неловкости с последним. Его слова, ее взгляд в объектив, всяческое пересечение глаз – все это со стороны походило на незаурядное, отчасти интимное действо. Будто новоиспеченные коллеги на самом деле были давнишними любовниками.
Да Хён увидел ее минутную слабость и не выдал с потрохами. Словно джентльмен, попытался привести Еву в чувства, привел к вере в собственное великолепие. Отгородил от ненужного внимания, уберег от лишней болтовни.
Угнездившаяся симпатия заставила девичью кровь вспыхнуть и затечь лавой. Что подумает Дилан, если заметит? Впервые в жизни Еве было глубоко наплевать на его реакцию. Но больше всего в краску вгоняло следующее: девушка не могла разобраться, нравится ей эта окрыляющая свобода или она ей только мешает.
Поглощенная хаотичными мыслями, Ронан заставила себя поторопиться: обычно Дилан возвращался к восьми вечера, поэтому следовало подготовиться. Монотонная практичность сковала ее руки в цепи; спешить модели вовсе не хотелось.
Однако от обязательств крайне сложно отрываться.
Через двадцать минут Ева была готова. Вызвав такси, девушка вышла из здания. Где-то неподалеку она отчетливо услышала бурный разговор на корейском; кажется, голос Да Хёна. Розовые очки, пускай и медленно, все-таки начали спадать. Не скрою: Ева остановилась – но прибытие Дилана по-прежнему будоражило ее сильнее.
Не меньше беспокоила и Мэвис. Какого черта он связался с этой прошмандовкой? Дилан был прекрасно осведомлен, что черноволосая бестия ее недруг номер один.
Прошел еще час. Ева успела принять душ, привести дом в порядок, а вместе с тем и мысли. Девушка отбросила произошедшее в студии в самую дальнюю ячейку памяти. Внутреннее дитя продолжало цепляться за их с Диланом юношество.
Юношество «до» – ведь девушка была уверена, что он ее простит. Рано или поздно Дилан обязательно это сделает.
Он вернулся, как и планировалось. Привычные атрибуты: пышный букет цветов, мерцающая сталью уверенность в тоскливых – тоскливых ли? – глазах.
– Прости, – выпалил он. – Мне правда очень жаль!
– Дилан, милый. – Услышанное грело душу, и модель легонько, практически невесомо погладила его по щеке; будто опасалась, что картинка перед ней всего-навсего мираж.
– Я правда недостоин тебя, – выдал Клейман, прижавшись к хрупкому девичьему телу. – Я самый плохой парень.
– Не говори ерунды.
– Просто… я жутко устал. Я… я так сильно ненавижу себя за эту травму! Ненавижу себя и свою жизнь.
(Ты же понимаешь, что отчасти в наших ссорах виновата ты?..)
Она закусила нижнюю губу. «Нет, это меня ты должен ненавидеть, меня!» – истошно кричало подсознание. Благо ей хватило ума ничего не озвучивать.
Ева задрожала, не в силах унять вихрь чувств. Беды в ее глазах обрели неописуемо сильную мощь, и не было никого, кто смог бы хотя бы утешить. Она одна-одинешенька – разразилось в ее голове ясной молнией в присутствии горячо любимого Дилана Клеймана.
Что-то рушилось. Неизбежно и очень медленно.
Актер почти против своей воли шагнул к ней. Она тихо вздохнула, поникнув в объятиях обидчика. Но никакого облегчения в ее теле не наблюдалось: мышцы напряжены и натянуты, словно гитарные струны. Клейману стоило бы испугаться, однако ему ли не знать, что Ронан никогда и ни при каких обстоятельствах не пойдет против него?
– Все будет замечательно! – уверенно произнесла она, избегая прямого взгляда Дилана. – Я сделаю так, чтобы вернуть тебе былую славу!
Дилан хотел отстраниться, на что Ева сжала его в объятиях еще крепче. Бороться он не стал. Во всяком случае, не в столь важный момент.
– Ты правда сделаешь это? – В его голосе Ева уловила нотки радости.
– Обещаю!
Несмотря на клятву, ее обуревало неведомое желание уйти.
Мэвис – имя резко осело на языке горьким, чуть ли не едким привкусом. Головокружение накрыло с новой силой, унесло Еву куда-то далеко-далеко. Губы сжались в тонкую линию, слова магнитом влекло выйти наружу. И тогда Ева все же спросила:
– Это правда?
– Что?
Ронан шумно сглотнула.
– Что там говорят о вас с Мэвис. – Слово «роман» изречь она так и не сумела.
– А что?
У Евы выбило почву из-под ног. Ее душило стойкое ощущение собственной незначительности, разрастающееся в груди адским пламенем.
– Почему ты не сказал?
– Я не говорил? Прости.
– Издеваешься?.. Как ты мог хранить от меня секреты?!
Дилан вскинул бровь и сурово оттолкнул девушку.
– А я обязан все докладывать?
Отказаться от собственных слов? Нет, не комильфо.
– Ты так сильно стремишься избавиться от меня, Дилан? – спросила она с нотками диктата в стальном голосе. – Даже учитывая мою помощь? Ты презираешь саму мою преданность?..
– Нельзя потерять то, чего нет, – процитировал он Ошо. – Тебе ли не знать?
– Что?.. – презрительно фыркнула Ронан. – Да что ты себе позволяешь?
– Ты не признаешь во мне человека, Иб, потому и усомнилась из-за каких-то там словечек Мэвис, – на удивление спокойно парировал парень. – О какой преданности идет речь?
– Тот же вопрос с успехом могу задать я: почему ты все время беспочвенно ревнуешь?
– Почему? – В его глазах тлела усмешка. – Еще и беспочвенно? Ты правда не понимаешь? Ах, ну да, конечно: не ты же инвалид.
Клеймо «инвалид» металось по комнате, ударяясь о стены. Ева не справлялась со злобой, пускай и понимала, что, если не отступит и не попросит прощения, Дилан настигнет ее и сотрет в порошок. Не опять, а снова.
Девушку это не пугало. Уставшему человеку в принципе чужд страх.
Дилан оставался совершенно невозмутимым – маска на каркасе лица сидела неподвижно. Вот только рука… рука, на которую были намотаны девичьи волосы, потянула сильнее.
– Мне больно, – поморщилась Ева.
Клейман и не думал отпускать. Не отводя глаз, медленно, неторопливо подняв ладонь, положил ее на лебединую шею. Ронан, нервно сглотнув, закрыла веки. Сейчас он начнет душить.
– Мне плевать. – Его голос обрел сердитую окраску.
Ева продолжала пребывать в темноте – уж слишком страшно было и посмотреть на него. Он вцепился в плечи, притянул к себе. Потом Дилан резко схватил ее за лицо и стал целовать, словно в последний раз. Слезы прочертили на бледных щеках влажные полосы. Ронан кое-как отвечала на внезапно возникшую псевдострасть, осознавая, что это самый противный поцелуй в жизни – бесчувственный и до жути тошнотворный.
Дилану было на нее все равно. Он чертовски зол. Это не мальчик из шатра.
– Не делай мне больно, пожалуйста, – слетело с губ. – Я люблю тебя, но не могу больше терпеть.
Он застыл. Ронан, полагая, что это ее шанс, продолжила:
– Я не удержусь за тебя, если ты удерживаешь подле себя Мэвис. В твоей жизни должна быть лишь я. Я не потерплю связей на стороне.
Веки девушки беспокойно подрагивали. Ева говорила:
– Любой человек причиняет страдания. И я выбрала того, от кого буду их принимать, – это ты. Однако… прошу, избавься от Мэвис.
Молчание прорезалось еле доносящимся тиканьем часов. Их переплетающееся в единое дыхание, медленно тянущееся время, безответное ожидание складывались в готовую прорваться дамбу.
– Открой глаза, – томно сглотнув, приказал он.
Ева повиновалась, и Клейман задумчиво прошелся по ее изнуренному лицу.
– Я люблю тебя, – изрек он сладкую ложь.
От нее стало даже больнее. Ева хотела было возразить, но не смогла. Она просто терпела и ждала, когда все закончится.
Дилан принялся целовать ее, касаясь щек и рта; она чувствовала вкус собственных слез. От его шеи пахло амброй, от губ – обыкновенным дешевым табаком. В эту минуту девушка ненавидела себя больше, чем когда бы то ни было.
А затем она почувствовала себя самой никчемной на свете.
Дилан подтолкнул ее к дивану и, когда она на него повалилась, одним движением перевернул на живот. Ева сжала веки, горячие слезы градом посыпались на обивку. Ронан захныкала, почувствовав мужские руки на талии. Прикусила нижнюю губу до крови, когда они стянули штаны и вместе с ними трусы.
Напряженные мышцы окаменели, атрофировались. Девушка заставила себя закрыть глаза, дабы удостовериться в контроле над своим телом, однако страх оказался сильнее всякой самонадеянности. Шелохнись она – и Дилан вновь набросится на нее с кулаками.
(Разве это происходит впервые, Ева?)
– Тише, – скомандовал голос. Девушка в ответ лишь промычала.
Его руки, – нет, все же лапы – хаотично пробежались по коже, взращивая поле мурашек. Они впивались в грудь, в округлые бедра. Пальцы опустились ниже, проникли внутрь, в нежное девичье лоно – и Ева затряслась всем телом.
Она ненавидела себя за то, что чувствовала неимоверную грязь.
Она ненавидела себя за то, что не могла ничего остановить.
Она ненавидела себя за то, как сильно намокло между ног от его действий.
(«Разве можно так просто искоренить то, что было выращено твоими же усилиями?» – вдруг пришло на ум Еве. – «Разве можно запретить телу желать чувствовать любимого человека? тепло, к которому ты невольно привык?»)
Сердцу не прикажешь, а вот отголоски разума еле пробивались сквозь толщи льда с мольбой прекратить этот затянувшийся кошмар. Пробивались, а до ушей не доходили.
Ева беспрерывно плакала – но тихо, пускай и хотелось закричать. Минуты казались часами, и все это растянувшееся до одури время она благодарила бога за то, что не видит лица Дилана.
Торговать телом можно и за любовь, вот только она будет фальшивой и краткосрочной. Когда он наконец взял ее силой, Ева мысленно договорилась с собой, что покончит с ним, если Мэвис не сгинет.
Бесплатный фрагмент закончился.