Добравшись до Дворцового проспекта, Клим понял, что ему предстояло преодолеть ещё версты три. Утешало то, что на Николаевской набережной можно было отдохнуть на скамейке и полистать «Путеводитель по Ораниенбауму». Да и вид на Финский залив был необычайно красив.
Пройдя городские купальни, Ардашев добрался до устья реки Карасты и пристаней. Одна принадлежала кронштадтскому купцу Сидорову, а другая – «Ораниенбаумскому пароходному обществу». Между морскими перевозчиками шла конкурентная борьба. И дела Сидорова, имевшего лишь колесный пароход «Николай» и два паровых буксира для грузовых барж, ухудшались с каждым днём. Об этом свидетельствовало совсем небольшое количество пассажиров у сходней «Николая». Из «Путеводителя по Ораниенбауму» следовало, что «Ораниенбаумское пароходное общество» продавало билеты до Кронштадта вдвое дешевле.
Отсюда до театра было уже совсем недалеко. Купленная афишка рассказывала о большой популярности служителей Мельпомены у местного дачного общества. Чего тут только не ставили! Спектакли «Френолог и физиономист», «Гувернёр», «Свои собаки грызутся», «Шутники», водевили «Любовные проказы», «Средство выгонять волокит», «Выдал дочку замуж», «Путешественник и путешественница»… Давали даже увеселительный вечер «Праздник на Олимпе» с эквилибристско-фейерверочным представлением.
Неожиданно Клим услышал людские голоса. Они нарастали. На главной аллее сада показалась толпа возбуждённых людей – мужчин и женщин. Они что-то возмущённо обсуждали, но, дойдя до небольшой площадки, остановились. Один из них, худощавый юноша с лицом желтушного цвета, забравшись на лавочку, провещал:
– Капиталистам нет дела до нужд простого народа. Им всё равно, голодные мы или нет. Я точно знаю, что новый хозяин суконной фабрики собирается её закрыть и на месте наших цехов построить лесопильный завод. Нас всех уволят!
– А что ты предлагаешь? – спросил кто-то из толпы пьяным голосом.
– Забастовку! С завтрашнего дня мы не должны выходить на работу. Останемся дома.
– А детей чем кормить? – вопросила какая-то тётка. – Ты подумал об этом? Так хоть какие-то деньги получим. А с твоей забастовкой мы точно по миру пойдём!
– Нет! Нет! И нет! – горланил выступающий. – Забастовка поможет нам добиться всех положенных выплат при увольнении. Мне говорили, что новый хозяин фабрики – грек Папасов – ещё тот мироед! Он в Казани так замучил рабочих на кожевенном заводе, что они пошли жаловаться тамошнему губернатору. А тот вызвал солдат, и рабочих высекли шомполами.
– Это неправда! – возмутилась слегка полная барышня лет двадцати двух. Её рыжие кудри развевались на ветру, а россыпь веснушек, покрывавшая курносый нос, и ямочки на щеках придавали ей легкомысленный вид. Но всё исправляли круглые очки, добавлявшие серьёзности. – В Казани рабочие фабрик Папасова обеспечены жильём, для них построена больница, школа и скоро появится народный театр. Никто не собирается закрывать вашу суконную фабрику. Трудитесь на здоровье! Кормите свои семьи! Господина Папасова не интересует ни продажа, ни обработка леса. Наоборот! Он собирается завести в цеха новые американские станки. Ни один рабочий не будет уволен! Если фабрика начнёт давать прибыль, у вас вырастет заработок. Неужели это не понятно?
– А ты откуда знаешь? Откуда ты взялась такая разодетая?
– Смотрите-ка, робяты, у этой фифы часы золотые на поясе! Нам и за год на такие не накопить!
– Кто знает эту лахудру? – вопросила работница в косынке.
– Это же папасовская дочь! – вскричал выступающий. – Я видел, как она с отцом по фабричному двору шлялась.
– Её специально подослали, чтобы лица наши запомнить, а потом жандармам донести! – завопил кто-то. – Мразь рыжая!
– Гнать её надо отсюда поганой тряпкой!
– У! Харя конопатая!
– А вот зададим ей феферу! – истошно голосила всё та же пьяная баба.
– Держи её!
– Сейчас тебе мало не покажется, барское отродье! – прорычал едва стоящий на ногах мужик и, сжав кулаки, бросился к девушке.
Неожиданно для самого себя Клим влетел в толпу и, рассекая человеческие тела, точно ледокол льдины, оказался рядом с барышней в тот момент, когда пьянчуга занёс над ней кулак. Студент двинул дебошира ручкой трости в челюсть с такой силой, что раздался хруст сломанной кости и нападавший повалился на землю. Толпа расступилась, освободив проход.
– Бежим! – крикнул Ардашев и, схватив незнакомку за руку, потащил за собой. Приподнимая свободной рукой длинное платье, девушка послушно изображала бег, да и то недолго. Её дыхание сбилось, и она перешла на шаг.
Погони не было. Клим остановился.
– Ой, – выговорила незнакомка, оглядывая себя. – Я, кажется, сумочку потеряла.
– Стойте здесь, – велел студент и побежал обратно.
– Куда же вы? Бог с ней! Вернитесь, пожалуйста! – жалобно проголосила барышня, вытирая рукой испарину, выступившую на лбу.
Ардашев появился через полминуты. В левой руке он держал дамскую сумочку и слегка помятый путеводитель. Он шагал важно, выкидывая вперёд трость, будто ничего не случилось. Правда, канотье слегка съехало набекрень, и это рассмешило девушку, но она сдержала улыбку.
– Прошу, – серьёзно выговорил Клим и протянул незнакомке потерянную вещь.
– Благодарю. А у вас шляпа съехала, – уже с улыбкой проговорило рыжее создание.
– Простите, – слегка кашлянув, извинился студент, поправив головной убор.
– А как же вам удалось забрать сумочку? Они же могли разорвать вас на части?
Ардашев пожал плечами и ответил:
– Сумочка и путеводитель валялись на траве. Я молча подошёл и поднял их. Одни рабочие были заняты осмотром того негодяя, который хотел на вас напасть, а другие уже разошлись. Так что никакого геройства с моей стороны не было.
– Не скажите! – возмутилась девушка.
– Давайте я провожу вас до дома, – предложил студент. – Вам не следует ходить по саду одной. Здесь неспокойно.
– Да, я была бы вам очень признательна.
– А вы не знаете, где тут выход?
– Пройдём по этой аллее и свернём направо, к дороге. А вы, что же, недавно в Ораниенбауме? – осведомилась она.
– Только сегодня приехал. Как видите, обзавёлся путеводителем, а вот театральную афишку потерял. Но не беда, куплю новую… Позвольте представиться – Клим Ардашев.
– А я Ксения Папасова. Дочь того самого эксплуататора трудового народа, – вздохнула она.
– Вы из Казани?
– Да, приехали недавно. Папа купил тут фабрику и дачу.
Пара вышла к дороге. Завидев свободную коляску, студент махнул тростью и спросил:
– Какой у вас адрес?
– Еленинская 2.
– Неужели?
– А что в этом удивительного?
– Нет, ничего, – опустил глаза Клим. – Интересное название у вашей улицы.
– Обычное, – слегка скривила губы она.
До двухэтажной деревянной дачи, выстроенной в древнерусском стиле из круглого бруса, ехали недолго. Здание поражало изысканной красотой и деталями внешней отделки. Из-за забора виднелись крыши других, но уже одноэтажных построек.
– Вот мы и на месте, – объявила барышня.
Клим помог спутнице сойти и проводил до калитки.
– Позвольте ещё раз поблагодарить вас, – пролепетала она.
– Не стоит. Берегите себя, Ксения Ивановна, – улыбнулся Клим и, запрыгнув в коляску, велел вознице трогать.
Экипаж застучал колёсами по булыжной мостовой и вскоре скрылся из вида. Девушка смотрела ему вслед и вдруг тихо вымолвила:
– А откуда ему известно моё отчество?
Ардашев отворил калитку ключом и вошёл в дом. Не успел он снять пиджак, как раздался стук в дверь.
– Да-да, войдите.
Появилась хозяйка:
– Добрый вечер, Пантелей Климович! Рановато вы вернулись. Надоело гулять? Ну тогда прошу к ужину. Вам сюда принести или в беседку?
– Пожалуй, лучше я спущусь. Простите, но меня зовут Клим Пантелеевич.
– Ой, всё перепутала. Ну, вы не серчайте на дуру старую.
Студент улыбнулся, но промолчал.
Ужин разнообразием не отличался – опять гречка с мясом и чай с булкой. Покопавшись в тарелке, постоялец выпил чаю и поднялся в комнату. Он открыл книгу на недочитанной странице. Ардашев никогда не пользовался закладками. Последняя страница запоминалась сама собой.
«Офицер молчал, а статский советник, вперившись в него немигающим взглядом, ждал ответа. Когда ему это надоело, он изрёк:
– Советую говорить правду. А то ведь так недолго и в пыточную Канцелярии тайных розыскных дел угодить. К тому же я допросил конвойных солдат. Они рассказали мне много интересного.
– Отпираться не буду, – тряхнул головой капитан, – кой-какие подарки были…
– Кой-какие? Ну-ну…Так и какие же?
– Шапку взял меховую, соболиную. Думаю, дорога длинная, зима в пути застанет. Вот и польстился.
– И всё? – подняв брови, осведомился Некрячев.
– И шубу лисью… пупковую17, – выдохнул капитан.
– Дальше.
– А когда проезжали мимо моего хутора, то светлейший изволил денег выдать на обзаведение скотиной. Хватило на жеребца, шесть кобыл, четырёх коров и двух бычков. Овсом я запасся и сеном, купил три сотни брёвен для построек. – Капитан посмотрел жалостливо на статского советника и добавил: – Александр Данилович не токмо мне одному пособлял. Он и солдатам отпустил по два с полтиной рубля, капралам по пять, сержантам по десять, а капитану-поручику – пятьдесят.
– Вы бы ещё вспомнили, что он каждому солдату в день по копейке набавил на мясо и рыбу, – усмехнулся Некрячев.
– Подарки, конечно, были. На мой день рождения, супружницы моей на день ангела и на день ангела светлейшего…
– Что именно?
– Отрез золотой парчи, три поношенных камзола князя, табакерка.
– Какая?
– Серебряная.
– И всё?
– Вроде бы да.
– А часы золотые английские, а четыре перстня?
– Часы – дарил, а перстень только один был, с изумрудом. Остальные просто золотые.
– Это вам один, а жене вашей?
– И ей тоже… два. Или три. Запамятовал. Только я не пойму, в чём моя вина? На тот момент от Верховного тайного совета ещё не было указания о конфискации имущества князя в казну, и он законно всем владел. Ему разрешили взять в ссылку самые ценные вещи, что Меншиков и сделал. – Видя, что статский советник молчит, капитан осмелел и продолжил: – И при чём тут пыточная? Почему вы ею грозите? Разве я циркуляр какой нарушил или артикул? Секретарь Верховного тайного совета никаких инструкций насчёт запрета на получение княжеских подарков не давал. Да ежели бы я тогда ведал, что будет конфискация у Меншикова, разве бы я согласился взять от него хоть копейку? Но я не вещун. Способностей сих мне Богом не дадено. Но как только в начале января двадцать восьмого года пришла новая инструкция – всё изменилось. Имущество его я переписал, всё отобрал, сургучом скрины18 опечатал и отослал в столицу. С князя и членов его семьи даже одежду снял, как было велено, и на крестьянские полушубки поменял. Светлейший в исподнем остался. Всё с себя скинул, несмотря на мороз, и сказал при этом, что ему жалко тех, кто тешится его горем. Мол, только ничтожные людишки могут злорадствовать. А он начинал жить с бедности, в бедность и вернулся. Сильный был человек.
– Ишь как вы заговорили, господин капитан, – тряся от негодования толстыми щеками, возмутился Некрячев. – Слова государственного преступника пересказываете. Может, вам ещё и жалко его?
– Да какая теперь разница, ваше высокородие? Князь Меншиков, супружница его Дарья Михайловна и дочь их Мария Александровна, обручённая с императором, – все в Бозе почили. Нет теперь никаких преступников.
– Среди покойников, может, и нет, а среди офицеров, нарушивших воинский артикул, есть. И отвечать придётся по всей строгости закона, – злорадно осклабился статский советник, а потом спросил: – А что будет, если я докажу вину того самого капитана, коей Меншикова сопровождал? Какая участь ему достанется? Не знаете? Выбор будет небольшой: колесование, или посажение на кол, или три тысячи ударов шпицрутенами. Как вам известно, за ложные ответы могут язык отрезать, а уж потом в Сибирь сослать. Простая ссылка без телесных наказаний – это благо! И его надо заслужить. А для этого надобно изо всех сил стараться мне угодить и понравиться честными и подробными ответами».
За печной трубой стрекотал сверчок, и, слушая его, Клим не заметил, как книга упала на пол и он провалился в мягкую перину сна. Вернее, в узкую и продавленную кровать с тонким матрацем. Ещё донимали комары, и укрываться приходилось с головой, а от этого становилось нестерпимо душно. Но усталость побеждала неудобства, и студент вновь уносился в мир грёз. Снились какие-то офицеры в треуголках, с крысиными лицами. Они были со шпагами и в высоких сапогах. В руках они держали факелы и гнались за Ксенией, которая – о Боже! – прогуливалась по Николаевской набережной и даже не замечала преследователей. Клим пытался окликнуть её и предупредить об опасности, но язык точно прилип к горлу. Вместо крика получился беспомощный стон. Ксения вошла в синюю дымку тумана и, растворившись в нём, исчезла. Не стало и людей-крыс. Но вдруг он услышал её голос, звавший на помощь. Он доносился откуда-то сверху или даже снизу, из подземелья. А может, это вовсе и не голос был, а просто плакал сыч, предсказывая чью-то погибель, или выла собака, почуявшая волка.
Стоило начаться новому дню, как назойливые мухи облюбовали молодое лицо. Клим проснулся. Тело ломило, точно он всю ночь таскал мешки с мукой. Сверчок за трубой давно затих, и только неугомонные петухи продолжали будить дачных обывателей, хвастаясь ночными подвигами в куриных гаремах.
Ардашев возрадовался – гречневой каши на завтрак не было! Яичница из трёх яиц и хлеб с маслом, чай и крыжовенное варенье – сказка! Правда, и ломтик сыра, подёрнутого слезинкой, тоже не помешал бы. Ну да чего уж там! И так хорошо.
Постоялец уже допивал второй стакан чаю, когда в комнату постучали. Трижды и отрывисто. Не надо было быть инспектором Скотленд-Ярда, чтобы догадаться, что за дверью стояла хозяйка.
– Войдите! – ставя на блюдце чайный стакан, выговорил студент.
– Ой, простите, боюсь ошибиться, как вас по батюшке величать – Пантелей… а вот дальше забыла…
– Клим Пантелеевич.
– Да, вот я и говорю, Клим Пантелеевич, вас внизу какой-то господин спрашивает. Он представился, но я уже забыла, кто он. Память у меня на имена никудышная. Вы спуститесь? Или, может, мне ему сказать, что вы не принимаете? – извинительным голосом осведомилась Прасковья Никаноровна.
– Отчего же не принять? Я и так собирался прогуляться.
– Ага, вот и ладно. Тогда я заодно тарелки ваши унесу. Не возражаете?
– Да, сделайте одолжение.
Ардашев поправил галстук, брызнул на себя парфюмом и, надев канотье и прихватив трость, вышел на лестницу.
Сверху, с лестницы, незнакомец был хорошо виден. Статный господин, лет сорока, с бакенбардами и нафиксатуаренными усами. Глядя на него, Клим невольно потрогал тонкую нитку своих усов, подумав, что если бы даже он и решил их отпустить, то не скоро они бы превратились в такие же густые гусарские, как у визитёра, облачённого в фетровую шляпу, строгий чёрный костюм и синюю жилетку, из кармашка которой свисала серебряная цепь часов. Белоснежная сорочка и тёмно-синий галстук довершали его наряд. «Либо чиновник, либо какой-нибудь управляющий, – мысленно пронеслось в голове у студента. – Подобные франты нравятся женщинам всех возрастов. Кстати, мошенники и картёжные шулера тоже выглядят похожим образом. Скорее всего, он отставной военный. Наверное, капитан, но мог дослужиться и до полковника. Уж не жандарм ли? Но без трости. Стало быть, пришёл по делам. Выходит, он не дачник, а местный».
Увидев Клима, пришелец шагнул навстречу и осведомился:
– Ардашев, Клим Пантелеевич?
– Да. Чем могу служить?
– Позвольте рекомендоваться: Плещеев Андрей Владимирович. Я управляющий у Папасова Ивана Христофоровича. Он просит вас оказать ему честь своим визитом. Экипаж ожидает у ворот. Не соблаговолите ли проехать вместе со мной? Тут недалеко. Его дача находится на этой же улице.
– Я не против, но в чём причина такого интереса ко мне?
Плещеев улыбнулся и спросил:
– А вы разве не догадываетесь?
– Дело во вчерашнем беспорядке в городском саду, не так ли?
– Вы абсолютно правы. – Плещеев закашлялся, потом вытер платком рот, извинился и продолжил: – Однако я не уполномочен обсуждать сей инцидент. Моя задача – доставить вас на его дачу. Так мы едем?
Клим кивнул.
– Тогда прошу в экипаж.
Уже в коляске, запряжённой двойкой молодых и холёных лошадей вороной масти, управляющий прокашлялся и сказал:
– Не скрою, его превосходительство восхищён вашим вчерашним поступком.
Клим бросил в сторону спутника недоумённый взгляд и спросил:
– Его превосходительство? А разве господин Папасов не купец первой гильдии?
– Был раньше, но после высочайшего пожалования ему чина действительного статского советника получил и потомственное дворянство. Ранее он служил в Казанском государственном банке и был членом Учетно-ссудного комитета, но потом по состоянию здоровья вынужден оставить службу. Замечу, что господин Папасов был на особом счету у императора. Ещё в шестьдесят седьмом году дамское седло, упряжная сбруя и брезентовая армейская палатка, изготовленные на его фабриках, были удостоены бронзовых медалей на Всемирной выставке в Париже, за что российский помазанник Божий вручил ему личную письменную благодарность. А в следующем году Иван Христофорович пожертвовал десять тысяч рублей на закупку муки голодающим крестьянам Архангельской и Новгородской губерний. И опять самодержец удостоил его чести – подарил именной золотой перстень. А учебные стипендии, учреждённые ещё его первой супругой? А благотворительное строительство больниц, школ и приютов в Казани? Поэтому нет ничего удивительного в том, что государь пожаловал ему чин статского генерала.
– Что ж, теперь мне всё понятно. Благодарю вас за разъяснение.
– Не стоит. Мне хотелось, чтобы у вас была полная ясность в отношении человека, с которым вам предстоит встретиться через несколько минут.
– Тогда, Андрей Владимирович, позволю задать ещё один вопрос: как вы нашли меня?
Плещеев развёл руками, и вновь улыбка осенила его лицо.
– Ксения Ивановна Папасова, дочь Ивана Христофоровича, запомнила ваше имя, а фамилию, к сожалению, забыла, но, как выяснилось, из всех пяти с половиной тысяч дачников и почти четырёх тысяч местных жителей зарегистрировано только три человека с именем Клим. Один – шестилетний, другой – старец, а третий – вы. Благо ваша законопослушная хозяйка подала ваш паспорт в участок ещё вчера.
– Я не знал, что полиция Ораниенбаума выполняет функции адресного бюро, – съязвил Ардашев.
– Нет, конечно, – прищурив глаза, ответил управляющий. – Но они уважают господина Папасова и не посмели отказать мне в любезной просьбе помочь отыскать вас… Вот мы и на месте.
Перед Ардашевым вновь возник двухэтажный особняк, одной стороной обращённый на деревянную Спиридоновскую церковь Офицерской стрелковой школы, а другой – смотрящий в сторону экзерциргауза19 лейб-гвардии Волынского полка.
За высоким забором раскинулся довольно приличный участок, похожий на парк с аллеями. Туи, липы, вязы и дубы создавали тень для гуляющих. Справа и слева от входа в дом рабочие под присмотром какого-то человека с седой бородой и усами заливали раствором два короба высотой немногим выше аршина20. Их старший, облачённый в картуз, ситцевую рубаху, подпоясанную узким ремешком, носивший брюки и брезентовые штиблеты, размахивал руками и ругался на подчинённых. Те опасливо кивали и заделывали щели в деревянных конструкциях, из которых выливалась жидкая масса. Поймав на себе взгляд управляющего, он замолчал. В этот момент Плещеев и обратился к нему:
– Как дела, Павел Данилович?
– Помаленьку, Андрей Владимирович. Постаменты заканчиваем.
– И слава Богу, а то Иван Христофорович у меня справлялся насчёт них.
Ардашев поднялся по ступенькам и вслед за управляющим вошёл в дом. Они остановились перед кабинетом.
– Присядем пока, подождём, – опускаясь на турецкий диван, предложил Плещеев. – Там, судя по всему, посетитель.
Клим сел рядом и взглянул на часы – они показывали четверть десятого.
Неожиданно за дверью раздался возмущённый голос:
– Я ещё раз повторяю, господин Папасов, – вы поступили не по-купечески! У меня уже была устная договорённость с предыдущим хозяином суконной фабрики о её покупке. И цена была определена. Мы ударили по рукам. И тут появились вы и предложили цену на десять тысяч больше! И сорвали сделку! Как вы посмели?
– Вы не ко мне адресуйтесь, а к господину Шувалову. Именно он расторг с вами прежнее устное соглашение, а не я.
– Да что вы говорите? В прежние времена таких купцов, как вы, топили в Волге.
– Позволю заметить, милейший, что я потомственный дворянин. И к купеческому сословию, кстати, глубоко мною уважаемому, отношения не имею.
– Да уж, слыхали! Действительный статский советник! Скажите, пожалуйста, а сколько чемоданов ассигнаций надобно отвезти в столицу, чтобы получить чин статского генерала? Или можно закладными бумагами рассчитаться? А?
– Простите, я не отвечаю на глупые вопросы. К тому же я очень занят. У меня аудиенция.
– Аудиенция? Ох, каков гоголь-моголь! Так и у меня были бы аудиенции, если бы вы сделку не сорвали. Я ведь мечтал развить производство. Но вы всё испортили. Одно вам обещаю – я с вами поквитаюсь. И мне всё равно, генерал вы, адмирал или целый генералиссимус! Недаром о вас по всей Казани ходит дурная слава. Скольких волжских купцов вы разорили? Скольких обманули? Скольких сделали несчастными? Но ничего, расплата близка, и справедливость восторжествует… Так что ждите дурных вестей. Они прилетят отовсюду. И с берегов реки Казанки тоже.
– Вы мне угрожаете? Что ж, я вправе заявить на вас в полицию. Пока, правда, повременю. Послушайте, Александр Владимирович, давайте начистоту: ведь это ваш человек второго дня споил фабричных рабочих и подбил их на забастовку? Деньги на водку небось из вашего кармана утекли?
– Какая глупость! Я не имею ни малейшего отношения к вчерашней бузе в городском саду. Узнал об этом событии из газет.
– Не знаю, не знаю… Но надеюсь, полиция и жандармы разберутся.
– Я к этому непричастен. – Скрипнули ножки стула по паркету. – Не смею более задерживать ваше купеческо-дворянское превосходительство.
Послышались шаги, и полный господин с недобрым лицом появился в дверях кабинета. Взглянув на Ардашева, он остановился и воскликнул удивлённо:
– Вы?
– Здравствуйте, – поднялся Клим, ожидая, что ему подадут руку. Он тоже узнал посетителя. Это был тот самый попутчик по дороге в Ораниенбаум, которого он окрестил капиталистом.
– Никогда не имейте дела с этим человеком, – грозя пальцем в сторону резной двери, выпалил он и, так и не подав студенту руки, удалился.
Проводив ушедшего взглядом, управляющий изрёк:
– Такие ссоры иногда случаются у деловых людей. Но нас это не касается. Вы подождите минутку, я доложу о вас.
– Как угодно, – кивнул Ардашев и вновь опустился на диван.
Плещеев скрылся за дверью кабинета, но через некоторое время оттуда вышел не управляющий, а совсем другой человек, с греческим носом, роскошными нафиксатуаренными усами и бородкой клинышком, в костюме с жилеткой в клетку и с крахмальным стоячим воротничком. Седина уже обсыпала инеем волосы, усы и бороду. В его чёрном галстуке красовалась булавка с неприлично большим солитёром21. Он носил модные светлые брюки в полоску.
Студент поднялся.
Незнакомец улыбнулся и, протянув руку, сказал:
– Папасов, Иван Христофорович. Очень хочу с вами познакомиться, господин… простите от дочери мне известно только ваше имя – Клим, а фамилию мне ещё не доложили.
– Ардашев Клим Пантелеевич, – рекомендовался студент, отвечая на рукопожатие.
– Очень рад! Прежде всего разрешите выразить вам признательность за спасение мой дочери.
– Не стоит благодарности.
– Надеюсь, вы окажете нам честь и разделите с нами завтрак?
– Удобно ли?
– Конечно, удобно! Не стесняйтесь.
– Право, я уже позавтракал, но выпью чаю или кофе.
– Вот и ладно, сударь вы мой, тогда пройдём в китайскую беседку. Надеюсь, там уже все собрались. – Папасов повернулся к управляющему и добавил: – Андрей Владимирович, прошу к столу.
– Благодарю, Иван Христофорович.
Ардашев зашагал по аллее вслед за управляющим и хозяином дома. Ещё недавно едва заметный ветерок усилился, качнул верхушки деревьев и пригнал с Финского залива облака, закрывшие солнце. Вместо жары на землю опустилась безмятежная летняя прохлада.
То, что называлось китайской беседкой, не было похоже на привычные русские бельведеры. Климу не доводилось раньше видеть строений в восточноазиатском стиле. Изогнутая кверху крыша на деревянных столбах напоминала перевёрнутую лилию. Это сооружение стояло на сваях, обитых досками, посередине небольшого круглого пруда с уже раскрытыми кувшинками. Пройти к нему можно было по каменному мостику, украшенному по краям зубцами на манер тех, что изображены на рисунках Великой Китайской стены. Высокие старые ивы почти касались ветками воды. В их кронах переговаривались между собой птицы.
За уже накрытым столом кипел самовар, и суетилась горничная – вполне привлекательная блондинка в косынке и простом платье, лет тридцати.
Два стула из шести были заняты Ксенией и брюнеткой лет двадцати восьми, с едва заметными восточными чертами лица. Она была стройна, а большие глаза с крылами-ресницами притягивали взгляд. Полные страстные губы довершали портрет красавицы. Но было в её облике что-то холодное. Ею хотелось любоваться, как дорогой фарфоровой статуэткой. «Такие женщины созданы лишь для того, чтобы любили их, но сами они любить не могут», – подумал студент, задержав взгляд на незнакомке. Она заметила это и слегка улыбнулась.
Папасов обратился к гостю:
– Позвольте представить вам мою супругу, Елену Константиновну.
– Очень приятно, Клим Ардашев.
– Да-да, – вставил реплику фабрикант, – вчерашний спаситель нашей дочери.
Брюнетка вымолвила:
– Мы вам очень благодарны.
– Не стоит.
– Как это не стоит? – возмутилась Ксения. – Вы не побоялись ещё и вернуться за моей сумочкой. Не каждый бы на это отважился.
– Всё уже в прошлом, – скромно заметил гость.
– Вам чай или кофе, – осведомилась Елена Константиновна.
– Кофе, если можно.
Горничная налила из кофейника в чашку горячий напиток и поставила перед Климом.
– Позвольте узнать, каков род ваших занятий? – глядя на Ардашева, осведомился Папасов.
– Учусь в Императорском университете, на факультете восточных языков.
– А сами откуда будете?
– Из Ставрополя.
Наверное, если бы на плечо фабриканту села шаровая молния, он бы удивился меньше. Широко раскрыв глаза, он выдавил из себя:
– Простите, из какого Ставрополя? Что на Волге?
– Нет, наш город находится на Кавказе.
– В самом деле?
– Да, Иван Христофорович, мы с вами земляки. Ваша семья у нас в большом почёте. А продукция пивзавода Папасовых в ставропольских портерных самая ходовая. Кто не знает «Экспортное», «Мартовское», «Венское», «Черное»?..
– Вот как? – удивился промышленник. – Я очень польщён, но моей заслуги в этом нет. Это успех моих родственников. Я пиво не варю. Но мы, греки, к торговле с детства приучены. Вот и я, знаете ли, покинул Ставрополь ещё в 1856 году. В девятнадцать лет я уехал в Казань и начал заниматься коммерцией. Старший брат посоветовал туда перебраться. Обещал золотые горы. На первых порах многое не получалось. Сначала чуть было не разорился, но потом удачно купил небольшой кожевенный завод, и дело пошло. В те годы я был самоуверенным, смелым и, если хотите, циничным. Здоровый цинизм в начале карьеры просто необходим. Иначе, – он махнул рукой, – конкуренты съедят и возрадуются… А вы где в Ставрополе живёте?
– На Барятинской.
– Вверху или внизу?
– Вверху, седьмой дом.
Папасов задумался на миг, а потом сказал неуверенно:
– Знаете, в позапрошлом году я приезжал в Ставрополь. Правда, без дочери и жены. Ксения в Лондоне училась, а супругу мигрень мучила. Помню тогда весь город гудел после трёх убийств. – Он внимательно посмотрел на Клима и добавил: – Насколько я помню, в газете писали, что злодея отыскал некий господин Ардашев22. Этот полицейский ваш родственник?
– Нет. Так получилось, что это был я.
– Вы? – слегка прищурив правый глаз, удивился фабрикант.
– Ага, я поняла, – вмешалась в разговор Ксения, – вы оказались случайным свидетелем преступлений и опознали убийцу, да?
– Нет, меня вообще не было во время убийств. Я отыскал злодея путём логических умозаключений.
– Как такое возможно?
– Ничего особенного. – Студент пожал плечами. – Правда, для этого пришлось изучить каждую мелочь на месте происшествий. Я ведь отучился два года на факультете правоведения, посещал свободные лекции по другим предметам, и мне это очень помогло. В восемьдесят восьмом году меня послали в научную командировку в Лондон. На пароходе я познакомился с английским профессором. Мы договорились встретиться с ним у Темзы, но его убили. Позже я отыскал преступника, и Скотленд-Ярд направил в университет благодарственное письмо. Это была моя первая удача в раскрытии преступлений.
– Как интересно! – восхищённо воскликнула Ксения. – А ещё расскажите что-нибудь?
– В прошлом году отец отрядил меня в Ростов-на-Дону закупить земледельческие орудия на заводе, где управляющим был его бывший сослуживец. Когда я к нему приехал, он был уже мёртв. Полиция считала, что он упал с лестницы, и судебный следователь не хотел возбуждать уголовное дело. Мне не оставалось ничего другого, как попытаться расследовать и это преступление самому. И я отыскал убийцу23. Да, кстати, ростовские газеты тоже об этом писали.
– Но как вы на этот раз сумели обо всём догадаться? – удивилась Ксения.
– Всё также: я составил картину преступления, исходя из логики поступков злоумышленника и скрытых деталей, ускользнувших от внимания судебного следователя.
– Клим Пантелеевич, вы совсем ничего не едите, Ксения вам продохнуть не даёт своими расспросами, – укоризненно глянув на девушку, выговорила Елена Константиновна.
– Ничего подобного, – фыркнула барышня. – Еду у нашего гостя я не отбираю.
– Клим Пантелеевич, угощайтесь, пожалуйста, – не обращая внимания на недовольство девушки, продолжила хозяйка. – Бутерброды с белужьей икрой, голландский сыр, ветчина тамбовская, осетровый балык, двинская сёмга, свежие овощи и фрукты, студень из фруктов в стаканчиках, пирожные, соки…
– Благодарю. Мне достаточно кофе.
– Если вы делаете несомненные успехи в распутывании подобных дел, то почему же тогда вы бросили юридический факультет и перешли на восточные языки? – намазывая масло на хлеб, поинтересовался Папасов.
– Мир хочу посмотреть, а по дипломатической части это проще всего. А то ведь, кроме Британии, Санкт-Петербурга, Ростова и Нахичевани-на-Дону, я нигде не был. Если повезёт, то в начале учебного могут послать на практику в Египет, но для этого я должен стать лучшим в арабском и турецком.