Я бросила грязные вещи на дно шкафа – надеюсь, с одеждой гостей здешняя прислуга управляется лучше, чем с комнатами… и ринулась в ванную, мою старую, привычную ванную, с до умиления знакомым дельфином на стене, и… Тристан все-таки провел водопровод! Я захлопнула за собой дверь, чувствуя, что улыбаюсь, как безумная.
Я затянула корсаж юбки. Блузка на спине слегка подмокла от влажной косы, но что поделаешь, сушилки в ванной не было. Не удивительно, стоит этот новомодный артефакт изрядно, с жалования горничной точно не купишь, а сюда, в провинцию, сушилки могли еще и вовсе не дойти. Напоследок еще раз прошлась полотенцем по слабо заплетенной косе. Я готова на подвиги! А подвиги будут, встречаться с Тристаном не подготовившись – по меньшей мере глупо, по большей… вот не знаю, что может статься по этой самой большей мере, но точно какая-нибудь пакость.
Дверь была заперта на обычный поворотный замочек, спокойно открывающийся изнутри. А вот внутреннего засова не было совсем, запирайся-не запирайся, комнату всегда можно открыть снаружи хозяйским ключом. То есть, кто б тут ни жил, к нему можно вломиться в любой момент. Забавно…
Я тихонько распахнула дверь, огляделась… пара светильников с приглушенными почти до невидимости огоньками, не столько рассеивали, сколько сгущали мрак. Но на первый взгляд вроде бы никого… Я выскользнула в коридор, привычно накидывая на себя иллюзию… и тут же торопливо ее сбросила. У меня отчаянно зачесался нос.
Анти-иллюзорный артефакт! Предельно дешевый, намного хуже того, что был в полицейском участке. Только от дешевки бывает такая вот почесуха. Удобно – для меня: иллюзию я успела сбросить раньше, чем артефакт хотя бы звякнул. Но неприятно: я потерла засвербевшие ладони, поскребла щеку. Ну и где эта гадость? Над соседней дверью – той самой «кладовки», где меня поселили – притолоку украшала гипсовая раковина. Если учесть, что никакой другой лепнины в коридоре не было… мдаааа… Зато не могу жаловаться, что к моему приезду не готовились. Готовились, просто не совсем так, как мне бы хотелось.
Я еще раз огляделась – артефакт мог быть не один. Что ж, обойдемся без иллюзий. Я двинулась по полутемному коридору на звук доносящихся издалека голосов.
Когда-то за этой дверью был рабочий кабинет отца, а теперь, видимо, Тристана. Медленно ступая босыми ногами по слегка протершейся и не очень хорошо выметенной ковровой дорожке, я замерла у тонкой полоски света, падающей из-за плохо закрытой двери, и прислушалась к доносящимся изнутри голосам.
– Марита, я клянусь, со мной все в порядке! Я не болен, и ничего от тебя не скрываю! Наверняка это O’Тул придумал, чтоб Летиция приехала!
Спасибо, дорогой братик, ты успокоил все мои сомнения! А с мастером O’Тул я потом разберусь.
– А она и счастлива! Примчалась, стервятница! Небось, рассчитывает на наследство! – голос Мариты звучал приглушенно, видно, она сидела на другой стороне кабинета. – Еще и приглашает к нам каких-то… Чем я стану их завтра угощать? Почему ты ей не запретил? Почему она вообще ведет себя как… как у себя дома! – выпалила Марита и это был истинный крик души. – Если твоя сестрица-горничная так тебе нужна… держи ее хотя бы подальше от приличных людей! Для твоего же собственного блага!
– Хватит, Марита! – голос Тристана зазвучал устало. – Если бы о приезде Летиции не знал никто, кроме нас, я бы еще мог попробовать… слышишь, попробовать держать ее в доме! И то сомнительно, нас сдала бы хоть горничная, хоть кухарка… разве что мы бы Летицию в подвале прятали, как в твоих любимых криминальных романах!
Как интересно…
– А она приехала с полицией!
– Баррака тебя уважает… – пробубнила Марита.
– Настолько, чтобы покрыть преступление? Не говори ерунды… – явно отмахнулся брат. – Я и так по краю закона хожу! Указом Его Величества власть главы рода на ограничение передвижения можно применять только к несовершеннолетним и больным родовичам, да и то потом придется доказывать специальным инспекторам, что это было сделано для их же блага. Летиция на нас уже завтра может в суд подать.
Могу…
– Кто ей позволит! – презрительно фыркнула Марита.
– Баррака и позволит, со всем ко мне уважением, – саркастически хмыкнул Тристан. – А военный, с которым она в поезде познакомилась, еще и поможет.
– Шлюха! – яростно выплюнула невестка.
В кабинете помолчали, и наконец Тристан процедил, явно сдерживая откровенную злость:
– Дорогая, я надеялся, что ты уже избавилась… от издержек купеческого воспитания. Называя шлюхой члена твоего рода, ты позоришь нас всех. Включая собственную дочь!
– А я что, я молчу! – испуганно выдохнул кто-то так близко от приоткрытой двери, что мне потребовалось усилие, чтоб не отшатнуться.
Это Агата? Она все-таки живет здесь, и… для кого же тогда готовили комнату с пустым шкафом и запором, который легко открывается снаружи?
– Вот и дальше молчи! – решительно отрезала ее маменька. – Чтоб наши грязные купеческие языки не замарали единственную истинную леди де Молино! Которая прекрасно успела замараться и без нас! Удрала из дома, вместо того, чтоб как все порядочные женщины слушаться главу рода и выйти замуж! Шлялась невесть где, и нате вам, вернулась! Думаешь, твои завтрашние гости не узнают, что у тебя сестра – горничная? Да еще, оказывается, на войне была! Небось со всем полком там…
Раздался звонкий звук оплеухи. Рядом с дверью громко ахнула Агата.
В кабинете снова повисла тишина, а потом неверящий голос Мариты спросил:
– Ты… Меня ударил? Ты ударил меня! Из-за нее!
– Из-за твоей дурости! – голос Тристана звучал одновременно зло… и виновато. – В этом ведь все дело, так? В гостях, верно? Сколько можно повторять – у нас нет другого выхода! Род должен жить!
– А я должна теперь всю жизнь терпеть в своем доме какую-то… какую-то… – голос Мариты прервался, и она бурно зарыдала.
Я озадаченно похлопала ресницами. «Всю жизнь терпеть в доме какую-то…»? Брат хочет, чтобы я… осталась тут? Ерунда какая…
– Марита, ну что ты… – виновато забормотал Тристан. – Не надо плакать! Для тебя ничего не изменится… Как была хозяйкой в доме, так и останешься…
– Это ты так говоришь! А она… – сквозь слезы прокричала Марита.
– А что она, ничего она, подумаешь – она… Самая лучшая – ты! Самая умная… самая замечательная… самая красивая… Прости меня, дурака, я не должен был… Прости… – судя по паузам, утешения перемежались поцелуями.
Если Марита от Тристана сейчас не сбежит, то Агату точно выгонят. Я рванула к лестнице. Оглянулась на скрипнувшую дверь…
Прямиком над притолокой кабинета висела еще одна гипсовая раковина. Я уцепилась за перила и почти скатилась вниз по ступенькам, на бегу давясь от смеха. Это гениально! Развесить по всему дому анти-иллюзоры… и ругаться при фактически открытой двери в кабинет!
Хотя да, меня же на ключ заперли, как я могла забыть!
По застилающему ступеньки полотну я бесшумно сбежала на первый этаж и скользнула в сторону кухни. На меня привычно дохнуло, кажется, въевшимся в пол и стены запахом щелока, и витающим в воздухе ароматом выпечки. Все кухни пахнут одинаково.
– Как это леди… и вдруг горничная? Может, леди Марита того… выдумывает? Видно же, что она эту… сестру лорда… зубами порвать готова! – раздался недоуменный девчоночий голосок.
Темный коридор разрезался надвое светом, падающим из настежь распахнутой двери кухни. Оттуда умиротворенно расползались клубы пара – не иначе, посуду кипятили – и слышался стук тарелок. Слуги ужинали и сплетничали о господах. И конечно же, главной сплетней дня была я! Хоть бы дверь прикрыли… их не услышат и мне удобнее, а то вот как я на другую сторону коридора теперь проскочу? А мне туда надо!
– А что ей, бедняжке, оставалось делать? – раздался воинственный ответ. Я не видела, но была уверена, что его обладательница решительно уперла кулаки в тугие бока.
На глаза опять навернулись слезы, так что даже губу закусить пришлось. Я этот голос сразу узнала. Флоренс! Она все еще здесь, в доме!
– Что они умеют-то, молодые леди, после своих Академиев! Росла ведь, как цветочек на окошке! – Фло шумно вздохнула. – Леди Ингеборга, благослови боги покойницу, дочку обожала, отец баловал, да и братец тогда тоже, казалось… Вместе-то они особо не жили: она маленькая была – он в столице учился, он вернулся – она учиться уехала, но на каникулах вроде как ладили, он ее гулять брал, пирожными кормил… И тут нате вам – брачный контракт! Она в ту же ночь в бега и кинулась, даже еды с собой не взяла! – в голосе кухарки прозвучало настоящее возмущение.
– Так ее что, замуж выдавали? – в резком голосе третьей женщины было возмущение. – Из-за этого она из ледей в убиралки подалась? Вот же ж дура!
– Замуж за де Орво, – внушительно ответила Флоренс… и в кухне повисло молчание.
– Правда, что ли? – наконец недоверчиво переспросила та самая, с резким голосом. – За ненормальных-то?
– Ну не за всех разом! – хмыкнула Флоренс. – За лорда Криштофа. Он тогда у де Орво меньшим был.
А теперь нет? – озадачилась я.
– Это чем же она так перед своим семейством провинилася? – протянула та, что с резким голосом.
– А тем, что когда молодая леди, Ингеборга которая, за старшего лорда де Молино замуж шла, они алтари-то… того… объединили, – с авторитетностью королевского герольдмейстера провозгласила Фло. – Без этого старый Тормунд, папаша ейный, в земли де Молина и гроша б не уронил, не то что фабрику строить. Ну и выходит, что лорд Тристан наш, хоть и кровный де Молино, а алтарю ихнему теперича не совсем родной. Леди Ингеборга его вроде как усыновила, даже главой рода после смерти отца смог стать, а все ж приемный сын пожиже кровного дитяти будет, – напевный рассказ Фло сопровождался мерным постукиванием ложки, в воздухе все сильнее пахло специями.
– А как старый лорд помер, от сестрицы, значится, избавиться решили, – деловито заключила та, что с резким голосом, – потому как она по обеим сторонам наследница выходит.
Вот такая я равносторонняя леди.
– Почему – избавиться? – с любопытством спросил молодой голос. – Лорд Криштоф красивый. И добрый, – стеснительно добавила обладательница голоса.
– Хлоп!
– За что? – вскричала девчонка, которой только что явно досталось полотенцем.
– За лордову доброту! – рявкнула Фло. – От которой у горничных навроде тебя живот на нос лезет!
– Не было ничего! – возмутилась девчонка. – Когда в том году бал давали, он приезжал! Обходительный… – в голосе ее появились мечтательные нотки и сразу последовал новый хлопок полотенцем. На сей раз девчонка промолчала.
– В полюбовницы к де Орво еще можно – не хуже, и не лучше других, – хмыкнула «резкая», – а вот в же-е-еныы… То не дайте боги!
– Да что такого-то? – вскричала девчонка.
– А то! Видала как нынешние леди де Орво, вдовы старших наследников ходят?
Вдовы? Сыновья лорда де Орво умерли?
– Видала – как нищенки! И глаза всегда в пол! – хихикнула девчонка. – Я думала, это потому, что вдовы! Мужей нет, вот и заступиться некому, а старый лорд де Орво, он… ну…
– Старый лорд, он, конечно, того… – я не видела, но была уверена, что обладательница резкого голоса покрутила пальцем у виска, – …истинный южный лорд и хранитель устоев! По-ихнему баба, даже ежели из аристократок – навроде ребятенка полоумного или пуще того, собачонки. Воспитывать да дрессировать надо, и воли не давать. По нынешним временам старшего де Орво еще поприжали, он невесток разве что оплеухами потчует. А папашка его, тоже истинный и хранитель… – судя по выразительной паузе «резкая» много чего хотела сказать, но не сказала. Или сказала, но про себя, а не вслух. – …женушку и кнутом, случалось, угощал и голодом морил.
– А до него так его папаша делал, и дед, и прадед, и все де Орво, сколько их в людской памяти осталось. И живут их жены недолго, вон, мать нынешнего лорда Криштофа померла – тридцати не исполнилось, – буркнула Фло. – А наша маленькая леди и в столице живала, и образование имела! И вот ее – да в эту семейку?
– При таком раскладе и правда лучше уж в горничных! – встряла «резкая». – Мы, ежели хозяин дерется, в суд подать можем, а невестки старого лорда-сволочуги только приседают да благодарят за науку, когда он оплеухи отвешивает! И жалованье горничным на руки выдают, а свое приданое невестки де Орво разве что в день свадьбы видели, а потом все, тю-тю, на что старый хрен лапу наложил, считай, пропало!
Приданого не было. Странно, после всего, что сталось со мной в жизни, я отчетливо помню тот вечер, и брачный договор, составленный О'Тулом и уже подписанный братом. Это показалось мне тогда по-особенному, отвратительно обидным: что брат не дает за мной приданого и что выдают меня за младшего де Орво, хотя у старого лорда еще наследник и второй сын не женаты. Я всегда знала, что я уж точно не хуже, а может и получше других девушек: и пусть дар маленький, но ведь не сплетничаю да тряпки перебираю, а учусь. Так папа говорил. Гордился, что у меня первое место в Академии по магометрии. И по теории магии. Хвастался. А тут… будто я какая-то… настолько ничтожная, что не заслуживаю даже того, что есть у дочери любого поденщика… мамина горничная с приданым замуж выходила, а я…
Это уже потом, в темноте своей комнаты – пусть думают, что наревелась и уснула!.. – утрамбовывая вещи в сумку, я сообразила, что невеста без приданого полностью переходит под власть главы рода мужа – был тогда такой милый закон, а законы я знала не хуже магометрии и теории магии. И понимала, что положение младшей невестки-бесприданницы в такой семейке как де Орво может оказаться хуже, чем у поденщицы на кухне. А в кабинете Тристана я просто скользила глазами по строчкам и думала: как он может! Папу же только похоронили, какая свадьба, какой брачный контракт и с кем – с де Орво, и… даже шкатулку с драгоценностями бабушки Тормунд в договор не включил! И очень хорошо, что не включил, без этого я бы, может, так быстро сбежать не решилась. И еще без его гримасы, когда я принялась лепетать, что хочу доучиться, и мама хотела, и папа обещал… Засевшая у стены в полумраке Марита на это звучно фыркнула, а у Тристана так искривились губы… что отправляясь к себе с наказом подумать до утра и перестать дурить, я уже просчитывала, удержу ли иллюзию до сейфа в старой маминой комнате.
И ведь удержала же, на одной злости удержала! Те украшения меня потом ох как выручили, без них бы я до Северной Академии и не добралась. Да и сейчас бы не помешало дальше двигаться, а не предаваться печальным воспоминаниям под дверью, рискуя, что в любой момент на кухню может явиться дворецкий, и меня увидят!
Думать вредно! Во всяком случае мне! В тишине вечернего дома отчетливо послышались тяжелые мужские шаги – кто-то шел со стороны парадной лестницы. Топ-топ-топ…
– Не буду ей пакостить, на чтоб там хозяйка не намекала, – вдруг как всегда резко объявила «резкая». – Горничная все-таки… своя… хоть и леди…
Спасибо, конечно, это очень мило и приятно… но замершие было шаги, вдруг снова затопали – топ-топ! И направлялись они прямо сюда! Кто б там ни шел, свернет к кухне – а тут я у дверей торчу!
Я бессмысленно засуетилась у прикрывающей меня створки: проскочить полоску света – увидят! Накинуть иллюзию – а если снова артефакт?
Скрааап-скрап… Половицы заскрипели совсем-совсем близко!
– Шоколаду, дорогая Тита? – явно одобрительно спросила Фло.
– Не откажусь! – залихватски согласилась «резкая».
– Ой, и мне! – пискнула девчонка, судя по звуку, придвигая чашку. На плите что-то пшикнуло…
«А вот теперь бегом!» – и я тенью мелькнула мимо распахнутой двери.
– И мне… – и тут же густой мужской бас удивленно протянул. – Видели? Кто это там бегает?
Да что ж ты глазастый такой!
– Кому тут бегать? – фыркнула Фло.
Бесшумными скачками я неслась по коридору.
– Да уж не знаю кому, а бегает – слышите, как топает? – возмутился мужик.
…Ушастый, вдобавок!
С грохотом отодвинулся табурет и этот самый глазастый-ушастый ринулся к кухонным дверям. В вихре взлетевшей юбки и колотящей по спине мокрой косы я метнулась за поворот. За спиной загрохотало – глазастый-ушастый выскочил в коридор, судя по топоту следом за ним высыпали остальные.
– Слышите, ну? Там он! – азартно заорал мужик и ринулся по коридору.
Уже не пытаясь сохранять тишину, я просто рванула со всех ног. Скачок – острая боль пронзила подвернувшуюся щиколотку. Я зашипела сквозь зубы… Мужик топотал. Мужик приближался. Я снова ринулась вперед по коридору. Еще один прыжок… еще два… Сейчас он добежит до поворота… сейчас повернет и… меня увидит!
Выбросив вперед руки, я с размаху впечаталась в заканчивающуюся тупиком коридорную стену.
Пшикнуло-мигнуло-сверкнуло… И на обклеенной дешевыми обоями стене словно под росчерком невидимого пера возник контур двери. Я распахнула эту будто нарисованную дверь… И в последнее мгновение нырнула в распахнувшуюся за ней жаркую темноту. Дверь за мной захлопнулась и тут же исчезла, снова растворившись в стене.
– Здесь он! – с победным воплем погоня вырвалась из-за угла.
Грохот, топот… и тишина. Я прижалась лбом к дверному косяку, прислушиваясь к звукам по ту сторону невидимой для слуг двери.
– Нет тут никого! – раздраженно буркнула Фло. – Вечно ты, Фредди…
– Ну, я же слышал! – растерянно пробубнил Фредди.
– Это у тебя в ушах звенит! Пить надо меньше! – фыркнула Тита.
– Я не пил!
– Тогда больше… – покладисто хмыкнула горничная.
Раздалось девченочье «Хи-хи».
– А может он того… в погребе спрятался? – Фредди все не сдавался.
– Что здесь происходит? – раздался возмущенный голос Костаса.
– Нашему Фредди люди в пустых коридорах чудятся! – съехидничала Тита.
– А может, и не чудятся! – вдруг вступилась девчонка. – Леди-то это… которая сестра хозяина… она маг-иллюзор! Я сама слышала! Может, она прямо тут, перед нами, прячется! Под иллюзией!
– Если уж вы, моя милая, так много слышите, так может, и видите хорошо? – ядом в голосе дворецкого можно было очистить подвал от крыс на ближайшие сто лет. – Извольте взглянуть во-он туда! Да-да, на вон ту стенку! Что там висит?
Артефакт там висит, анти-иллюзорный, мне даже и смотреть не надо – так все чешется, что сейчас взвою!
– Ни одна иллюзия тут и минуты не продержится! Никого тут нет! А если у вас так много сил, что хватает бегать по коридорам и лезть в дела хозяев, так я вам завтра работу найду! – закончил выволочку дворецкий. – Извольте отправляться спать! Все!
– Да, мастер Костас… – ответили ему в унисон и унылые шаги зашаркали обратно в сторону кухни.
Последними слышались ровные размеренные шаги дворецкого. Замерли на мгновение у поворота коридора… снова затопотали и стихли.
Я почесалась, постанывая, как скребущая когтями за ухом собака.
Костас прав, под артефактом, даже таким плохоньким, мои иллюзии не проживут и минуты. Только дверь в тупичке за кухней скрывает вовсе не иллюзия, а кровь.
Никто, кроме настоящих де Молино не мог ее ни увидеть, ни открыть.
Я медленно повернулась, вглядываясь в настороженно поджидающую меня темноту. Постояла на пороге, глядя как во мраке медленно, по одному начали разгораться слабые голубые и зеленые огоньки. И когда эти огоньки вдруг засверкали, наконец решилась и шагнула навстречу.
– Ну… здравствуй! Вот я и вернулась! – сказала я и голос мой дрогнул.
Шестьсот лет назад мир для людей был огромным и страшным, но были и те, кто отважно отправлялся в неведомое – на поиски лучшей доли: бедняки, которым нечего терять, разбойники и авантюристы всех мастей, младшие сыновья, лишенные наследства… Кто-то нашел верный заработок, кто-то – ничего, многие попросту сгинули. Но некоторые… некоторые исчезали, надолго, так что в родных землях о них и думать забывали, но потом вдруг возвращались, привозя с собой очень странных жен, с не менее странным приданым – искрой! Искрой, которую первые главы родов помещали в алтарь, обязательно сделанный собственными руками. Наш алтарь первый лорд де Молино, похоже, делал под руководством корабельного плотника – больше всего тот напоминал матросский сундук! Светящийся матросский сундук.
Алтарь ощутимо обиделся.
– Ну прости… Красивый ты, красивый… – я медленно двинулась к нему, аккуратно, бережно, плавно протягивая руку. Как к большой собаке. Или только что обретшему силу маленькому магу.
Невозможно объяснить, что такое алтарь тому, у кого его нет. Невозможно рассказать, невозможно описать то, с чего началась человеческая магия, позволившая людям выжить, встать на равных с другими расами нашего мира, а потом и превзойти их.
Алтари не мыслят, их ни в чем нельзя убедить, как бессмысленно доказывать луже на мостовой, что на траве в парке гораздо веселее будет ей и удобнее окружающим. Сколько ни говори – а лужа как была, так и останется поперек дороги. Но лужу на траву можно перенести силой – любой маг-водник, одним движением брови сделает это. К алтарю тоже можно применить силу… если ты такой рисковый и слегка сумасшедший. И чем демоны не шутят, пока боги спят, алтарь даже может подчиниться – если сам захочет. Потому что алтари, вне всякого сомнения, умеют хотеть. И хотят они блага рода. А вот как они понимают, что для рода благо, это уже другой вопрос, потому как… смотри выше – думать алтари не умеют!
Обычно благом считаются вещи достаточно простые: чтоб живы, здоровы, народу побольше, и богатств (вот откуда алтарь знает, сколько у рода на счетах в банках? А ведь знает же, при каждом существенном пополнении начинает нежно переливаться и всячески излучать довольство, а при потерях – шелушиться и трескаться!). Странно, но ценится такая нематериальная вещь как слава. Материи еще более тонкие, вроде счастья и уважения, на первый взгляд кажется, нет, что и приводит иногда к фокусам вроде раздачи девушек рода «в хорошие руки». Но потом вдруг – хлоп! Внешне успешный род с несчастными и обиженными родовичами начинает стремительно хиреть, а алтарь тускнеть и покрываться чем-то вроде темной плесени. В одном таком роду, из мелких центральных баронов, единственная уцелевшая женщина взяла сына и уехала в имение – просто жить и радоваться. Алтарь очистился и потихоньку начал светиться снова.
Алтари – самая насущная и потому самая обсуждаемая загадка нашего мира. Распространенная идея, что в алтарях частицы души, или разума, или магии, или вот еще крови основателей рода. Волосы и обрезки ногтей как-то не упоминаются, хотя почистить щетку для волос на алтарь или постричь на него ногти – дело привычное (просто мы это не обсуждаем). Еще на алтарь можно… так, мы это не обсуждаем! Много чего можно на алтарь, и он примет это с радостью и удовольствием если ты – член рода. Гхм… да… Что-то меня на пошлости потянуло… Новых родовичей алтарь тоже принимает, не одних лишь женщин, мужчин тоже, но только через ребенка! Зачать недостаточно, ребенок должен родиться и быть принесенным на алтарь, и только тогда в род может вступить родитель, не раньше. То, что провернули мои родители с Тристаном – совершенно уникальный фокус, возможный лишь при слиянии алтарей. Да и то усыновить его мама смогла (и захотела!) когда родилась я, и мое рождение сплавило наконец зелень де Молино с льдистой голубизной Тормундов.
Словно в ответ по тускло светящемуся алтарю пробежали цветные сполохи: сочная зелень виноградных листьев сменилась холодной синевой замерзшего металла и снова утихла.
Я родилась девочкой: как известно, алтари девочек не любят. Потому что мы уходим – в другие роды, рожать детей для других алтарей. Ожидать, что у моего немолодого отца получится еще один ребенок было рискованно, требовать от агукающей в колыбели меня привести мужа, согласного войти в род – долго, поэтому Тристана тоже сделали немножко Тормундом. Явно недостаточно.
Я снова окинула алтарь задумчивым взглядом: зелени много, голубизна едва проблескивает, отчего алтарь выглядит как пес, которому оторвали лапу. Скособочился, бедный…
Алтарь печально нахохлился – свечение почти погасло, мерцая слабенько-слабенько, как прикрученный ночник в детской спальне.
– Несчастный ты мой… – мне стало до слез, до кома в горле его жалко.
Ребенок Мариты так и не пришел сюда – а ведь он так его ждал, так хотел светить, хотел нравиться! Хотел, чтоб зелено-голубое свечение отразилось в маленьких, пока еще почти бессмысленных глазенках, и малыш загукал, жмурясь от яркого света и суча ножками. Алтари маленьким нравятся, а уж как маленькие нравятся алтарям! Марита тоже не пришла: он знает, что она есть, ходит совсем рядом, за стеной, но не способна увидеть ведущую к нему дверь, точно также, как слуги. А я… пусть я и осталась его частью, но я так далеко, и ничего, ничего от меня! Только всплески боли и потеря сил, когда он тащит меня обратно к себе, к свету, из постоянно норовящих засосать черных воронок. Он вытаскивал, а я все равно не приходила! Не приходила и не приходила, один только Тристан, с каждым годом все более уставший и недовольный, являлся и… требовал, требовал, требовал! Силы для себя, энергии для шумной и вонючей фабрики, брал, и снова уходил, бросал одного, никому не нужного, никому до него нет дела…
Под невысокими каменными сводами стало невыносимо, жутко, непроницаемо темно, и трудно дышать, и только тоненький, жалобный, горький, как отвар полыни, скулеж несчастного, одинокого, заброшенного существа заставлял безнадежно дрожать сгущавшийся воздух. Я слышала его стон не ушами, а током крови в своих жилах. Ему было плохо-плохо-плохо, бросили-бросили-бросили!
И тогда я пошла на свечение – слабенькое, как угли под пеплом погасшего костра, но такое родное! Мое!
Я шла, и шла, и шла, и дорога сквозь темноту в крохотной алтарной комнате все тянулась и тянулась, и мерцание было все дальше и дальше, мелькало обманным огоньком на болоте, ускользало… Угасало.
– Подпусти меня, – прошептала я – слова сорвались с моих губ облачками морозного пара. Влажная коса стала хрусткой от прихватившего ее инея. Я вытянула руки – мои ладони погрузились в сплошной чернильный мрак и пропали, я их не видела, лишь чувствовала. Я сделала шаг – и пошла вперед. Каменный пол обжег босые ступни ледяным холодом. Я тихо вскрикнула – больно! И сделала еще шаг. – Подпусти…
Воздух размашисто ударил меня по лицу. Меня отшвырнуло, приложив спиной об каменную стену, так что с маху вышибло дух, а тьма надо мной вскипела яростью, обидой, болью, почти ненавистью… «Ты не хотела ехать…», «Я тебе не нужен…», «Тебе все равно… Все равно! Все равно! Все равно!» С каждым неслышным беззвучным вскриком тьма лупила меня по лицу точно мокрым холодным полотенцем!
– Не все равно… – прохрипела я, вытирая кровь из разбитой губы. – Я просто не могла! Меня бы не приняли! Ты бы меня не принял – Тристан велел, и ты бы не принял, что, неправда?
Тьма взбесилась. Слабенький зелено-голубой свет полыхнул неистовой вспышкой и погас совсем. Мрак обрушился на меня гранитной плитой, вдавливая в стену, потом отскочил, ударил снова, едва не размазав по камням, и снова…
– Прекрати! – прохрипела я. – Прекрати, или подарок не получишь!
Меня еще раз вдавили в каменную кладку так, что ребра заскрипели по камням… и зелено-голубой свет замерцал снова. Потянулся, точно принюхиваясь к моей протянутой руке и… невидимый язык попытался слизнуть кровь с ладони…
Я быстро отдернула руку.
Свет полыхнул снова. Свет орал – без слов, какие слова, но и так все было понятно… «Дай!» «Дай-дай-дай-дай!»
– Подпусти! – упрямо набычившись, крикнула я. – Подпусти и получишь! Подарок! Тебе! Подпусти!
От беззвучно визга заложило уши, кровь в моих жилах вскипела, кажется, норовя сварить меня изнутри… и давление исчезло. Я хлюпнула носом и шагнула вперед, потом еще и еще. Свечение усиливалось и на подгибающихся ногах я, наконец, доковыляла до настороженно поджидающего меня алтаря. Сунула руку в кармашек под юбкой… и принялась вытирать с алтаря прячущуюся под свечением пыль тоже не особо чистым платком. То и дело поглаживая его окровавленной ладонью… как гладила бы озлобившегося, голодного, нечёсаного, но отчаянно тянущегося к людям пса.
Всё замерло. Застыл свет, точно замороженный, замер воздух, неподвижный настолько, что не вдохнуть, исчезли звуки, запахи, чувства. Единственное, что я ощущала – камень под ладонями. Теплый, как лучи солнца поутру. И прохладный, как вечерний ветер с моря. Сухой. Влажный. Гладкий. Колючий. И даже немножко пушистый! Живой.
Словно жесткий, как терка, язык прошелся по моим ладоням, слизывая кровь и… я ощутила безграничное, почти человеческое изумление и разгорающееся под ним робкое счастье.
Да что там разгорающееся – как полыхнуло! Зелено-голубое пламя взвилось костром, ударило в сводчатый потолок, заметалось, облизывая стены. Воздух над алтарем задрожал от напряжения, предвкушения, надежды…
«Это что, мне?» – звука не было, связных слов не было, но звучало… чувствовалось именно так.
– Тебе, тебе… – проворчала в ответ я.
А кто-то меня, между прочим, даже подпускать не хотел!
Это самый «кто-то», кажется, даже хотел извиниться – ну, насколько это вообще возможно для алтаря. Но не смог – от жадности. Скорее, как можно скорее, схватить, завладеть, присвоить, удержать…
Двухцветное пламя налетело на меня горячим вихрем, обернулось тугим коконом, и я вспыхнула вся, от кончиков босых ног до влажных волос. Меня обжигали, холодили, передо мной танцевали – внутри и снаружи – кажется, меня кусали и облизывали, прыгая и скуля от счастья. И я сама уже шагнула навстречу и обняла алтарь обеими руками, прижимаясь к нему всем телом.
Было немножко больно – он очень старался быть аккуратным! А потом стало совсем хорошо – и я словно почувствовала в своих ладонях маленькие детские ладошки, теплые, спокойные и доверчивые, и прижалась к алтарю еще крепче, и он прогнулся как каучук, будто впуская меня в себя. И это длилось, длилось и длилось, а потом раз – и закончилось!
Я отвалилась от алтаря и плюхнулась на пол, кашляя, чихая, обливаясь потом и тяжело, с присвистом дыша.
– Ох! Фух! Однако…
Как-то тяжело мне все это далось!
Я огляделась. Комнатка снова была маленькой, только кирпичные стены и своды больше не казались мрачными, никакой грязи, пыли, плесени, наоборот, они сияли чистотой и просто сияли – немножко. А алтарь посредине сиял отчаянно! Ярко, с переливами и завихрениями, точно красуясь – вот какой я! Смотри, и так могу, и этак! В сердцевине закрутился особенно лихой двухцветный протуберанец.
– Вижу, вижу, просто красавец! – пробурчала я, со скрипом, как столетняя бабка, поднимая себя с пола. И ежась от боли в словно занемевшем теле, поковыляла к стоящему в уголке дивану. В этом был весь дедушка Тормунд, который даже такую непростую штуку как алтарные бдения пытался обставить с максимальным удобством и комфортом.
Бесплатный фрагмент закончился.