Себастьян Ландкроон ждал нас наверху. Взгляд молниеносно пробежал по красной ковровой дорожке, покрывавшей узкую крутую лестницу, уходящую вверх, в бесконечность, туда, где ждал нас Себастьян, и мы стали подниматься. Так начиналась очередная вечеринка, которых было в Амстердаме так много, что я и рассказать-то про них ничего не смогу, – все слилось в одно сплошное общее впечатление и обрывки каких-то ничего не значащих сцен, в разноцветный закатный фон мартовского Амстердама.
Только что, например, мы забили на концерт Джульетт Льюис, выступавшей в клубе «Парадизо», мимо которого мы шли в гости к Себастьяну. Как знакомая девочка Эльза нас туда ни зазывала, нам было куда интереснее потратить этот теплый весенний вечер с Себастьяном в его патриархально-аристократической квартире на последнем этаже слегка готического (вполне типичного для этого города) дома – темного, узкого и высокого. В квартире, наполненной холстами себастьяновского деда, различной занятной утварью и горящими свечами.
Кроме свечей, в гостиной еще горел живой камин, а на пустых – пока еще пустых – бокалах колыхались блики пламени. Себастьян включил антифашистского Шостаковича, наполнил бокалы испанским вином и достал пачку макадэмий – божественных на вкус, хрустящих и тающих одновременно орешков. Разговор пошел о вчерашних событиях в квартале красных фонарей.
Вчерашний вечер закончился бегством. После получасовой прогулки по кварталу красных фонарей – среди падших улыбчивых красоток в розовых витринах и вонючих обдолбанных негров-барыг – мне и Лео стало невыразимо херово… Об этом мы и рассказывали Себастьяну. В ответ Себастьян признался, что тоже не любит этот район, и, когда ему приходится проходить через него, чувствует себя совершенно больным. «Но ведь все же есть там некоторое очарование, – я подобрал с пола небольшую щепку и бросил ее в камин, щепка моментально вспыхнула и сгорела. – В этой порочной атмосфере есть что-то романтично-притягательное».
«Да, – согласился Себастьян, – в квартале красных фонарей есть какое-то мистическое отчаянье. Как в фильмах Дэвида Линча, которого я так люблю. Некая призрачная экзистенциальность». Да… Так и есть. Мы были как два обезумевших от собственной слабости и почти сдавшихся ангела – вроде бы и спасать должны всех этих пробитых людей, а спасти-то не можем, а можем только слиться с их мерзостью, позволив им тем самым хоть на один миг ощутить какую-то небывалую близость к Богу… Себастьян что-то ответил, но я уже не слушал его – я смотрел на огромный портрет на стене. На портрете в полный рост был изображен Себастьян в юности – настоящий дэнди в котелке и во фраке. А вокруг – пасторальные картины из жизни старой голландской деревни – сенокос, крестьяне, все такое желто-зеленое, светлое, жизнерадостное, и среди этих крестьян и крестьянок – тоже косит траву – маленькая незаметная черная смерть. Дед Себастьяна был великий художник.
«Амстердам не жалуется на свою грязь, он просто принимает ее – и все равно остается красивым. За это я его и люблю», – сказал мне Лео. Мы пили пиво в каком-то уличном баре напротив живописно раскинувшегося перед нами, грязного, как Москва-река, канала. «В отличие от прилизанного Люксембурга, например, на который приятно смотреть, но который не живет с тобой». Лео в Амстердаме уже три месяца. Его привело сюда вовсе не желание без проблем накуриваться каждый вечер, а нечто иное. Оказавшись здесь, он просто влюбился в этот город и решил, что хочет жить в нем. Ничуть не смущаясь всеми этими наркоманскими опциями Амстердама, но и не используя их, он открыл для себя совсем другой Амстердам. Для которого наркотики – только одно из многих проявлений, и проявление это даже не имеет особого значения. Так, случайная побочка, и уж ни в коем случае не причина и не суть.
Мы расплатились по счету и пошли по улочке вниз. Из арки вырулили два бомжеватого вида велосипедиста и предложили велосипед за 10 евро. «Два велосипеда за десять», – стали торговаться мы. Велосипеды были, разумеется, краденные, а бомжам не хватало на травку – и, поломавшись слегка, бомжи согласились. «Слушай, Лева, зачем нам сейчас велосипеды?» – с сомнением спросил я. Беззубый негр в грязной болоньевой куртке омерзительно голубого цвета явно прочухал, о чем это я толкую, и озлобленно прошипел: «Что вы тут шутки шутите! Будете брать или нет???»
«Ок, вы тут всегда стоите? Давайте мы придем завтра, может быть, и купим у вас». Негр разозлился еще сильнее, плюнул мне под ноги, прошепелявив, что мы мазафакеры, и стал крутить педали, уезжая от нас. Черная тварь! Его блядская слюна блестела на поле моего эксклюзивного пиджака. Скотина! Я пришел в такое бешенство, которого вовсе не ожидал от себя после благостного пивораспития в живописном баре… «Иди сюда, нигер! – заорал я. – Ко мне!» Я почти даже догнал его, и, когда уже готов был долбануть ногой по багажнику его велосипеда, дабы свалить черного вора на землю и как следует отмудохать, он осознал вдруг, что моя решимость разобраться с ним куда сильнее, чем решимость купить велосипед, и закрутил педали с удвоенной силой.
Колокола, птицы, росистый воздух, крепкие скуластые люди, бутерброды с нежнейшей селедкой хайринг… Дома в лодках, узкие улочки и широкие кольца каналов, обветренные площади и торговые улицы магазинов, узкие четырехэтажные домики… Я понять не мог, как в одном и том же городе могут уживаться такие светлые люди, как Себастьян, и все эти пропащие наркоманы, живущие уже где-то совсем в другом мире, в своем каком-то бесконечном трипе…
Больной квартал красных фонарей, наполненный сексшопами, неграми, кофешопами и грязными бомжами-наркоманами. Грязь так и липнет к тебе изо всех щелей, она соскакивает на тебя из дредов проходящих мимо фриков, лоснится вокруг и кусает тебя за руки, соскользнув с лысины пожилого извращенца, приобретающего в сексшопе dvd с садо-мазо-порнухой.
Грязь пыльно оседает в носу вместе с запахом ганджи, когда ты проходишь мимо очередного кофешопа, в котором сонные улыбчивые люди потеряли время. Жалкой головной болью оборачивается жарко-поддельная улыбка проститутки, случайно подхваченная тобой из-за розовой занавески. Да fuck them all, какого черта! – думаешь ты. Какого черта они тут все делают! Ведь им же всем плохо и только становится все хуже и хуже от такой жизни – все эти продажные искусственные извращения, все эти политые химикатами травки и грибочки, вызывающие иллюзию какой-то необычной настоящей жизни. Лузеры. В этот момент очаровательная девушка, сидящая за прилавком в магазине Magicmushrums, поднимает голову и оказывается морщинистой старухой. Как??? Как хрупкая патриархальная чистота каналов и барочных домиков уживается с этой липкой порочной мерзостью красных фонарей – непонятно. Однако бездомный черный нищий, бьющий в колотушку, гнусавящий под нос себе какую-то частушку и просящий милостыню у проституток, наркодилеров и слюнявых задротов, внезапно умолкает, заслышав звон колоколов на церкви Аудэ.
Я вернулся в наш антисквот. По-голландски это называется «антикраак» («краак» значит сквот). Голландский закон гласит: нет такого пустующего дома, который не мог бы быть краакнут. Если дом пустует, значит его можно занять. То есть просто вселиться, если в нем уже больше года никто не живет (главное не быть пойманным непосредственно в момент взлома). И никто ничего не скажет. И никто не выгонит. Владельцам дома придется найти вам аналогичное по стоимости и месту расположения жилье, если они вдруг вспомнят, что у них есть дом, и захотят, к примеру, его отремонтировать и сдавать. Так вот, риэлторы недавно придумали следующее: если хозяева уже опомнились, но еще не отремонтировали свой дом, то фирма подыскивает какого-нибудь вполне благонадежного представителя среднего класса и подписывает с ним договор. Человек начинает жить в доме за сущие копейки – 150 евро в месяц. И целых четыре этажа, пусть и во вполне аварийном состоянии, – в полном его распоряжении. Вуаля. Но по договору он должен покинуть место по истечении определенного срока. Пока он живет в доме, дом гарантированно никто не краакнет. Лео был подходящим кандидатом для антисквота. Профессиональный скрипач из Америки, только что подписавший контракт на год с одним из лучших амстердамских оркестров…
Черный четырехэтажный замок. С электричеством и горячей водой. Чего ж еще? Лева обжил второй этаж. Третий был полностью в моем распоряжении. На четвертом не было ничего, кроме битых стекол на полу, истлевшего шкафа и сломанной ржавой плиты. Пол на всех этажах был кривым и, когда по нему ходили, страшно скрипел. Где-нибудь у окна на пыльном подоконнике можно было запросто обнаружить голландские гульдены пятидесятилетней давности. В окнах ярко светились остатки старинных витражей – розовые пастушки, желтые птички и другие красоты. «Этот дом никогда не скажет тебе, что он в порядке, даже если ты постоянно будешь им заниматься», – сказал Леве Себастьян, заделывая мокрой туалетной бумагой сквозные щели на улицу, которые я обнаружил в своей комнате, проснувшись ночью от леденящего ветра.
В центре просторной комнаты стояли музыкальный центр, два кресла и огромный обшарпанный диван, принесенный Лео откуда-то с помойки. (Помойки тут образуются каждую среду и воскресенье у каждого дома – люди просто выносят ненужное и оставляют у дверей своих домов, а утром мусорщики незаметно забирают все это. При этом среди мусора иногда оказываются вполне хорошие вещи – легко можно найти телевизор или пылесос в рабочем состоянии или какой-нибудь приятный журнальный столик.) У нас в гостиной вечно что-то звучало – то Игги Поп, то Шостакович, то Нина Симоне, то Сабрина, и постоянно шли вечеринки, сменяющиеся неизбежным утренним похмельем.
Достаточно было просто высунуться в окно, увидеть двух полупьяных красоток, только что вывалившихся из джаз-бара напротив и собирающихся ехать на своих велосипедах в дискотеку, и предложить им выпить вина. Голландки напьются и станут отплясывать на столе грязные танцы, обрывая провода, тянущиеся по потолку, и падая с грохотом в кучу пустых бутылок. В тот вечер аргентинское вино Urban въелось в мои внутренности терпким черным клещом, и я с ужасом продолжал кружиться по перекошенной деревянной зале нашего жилища. Себастьян, Машид, Жюстина, Лео, две эти безумные голландки – не помню уже, как их звали, – все смешалось. Я был пьян, и мне хотелось утра и воздуха. «Пойдем покупать билет во Францию! Я не могу больше жить в этой стране, – сказал я Леве на следующий день. – Здесь слишком много свободы».
Темнота, мы на третьем этаже нашего замка. Сквозь полузакрытые пыльные жалюзи мы, сидя в мягких креслах, видим окна дома напротив (улицы здесь узкие, так что дом напротив находится метрах в десяти от нашего). Мы пьем пряное, на этот раз южноафриканское вино, закусываем бананами и брюссельским шоколадом и разглядываем полуголую девушку в освещенной комнате дома напротив. Девушка готовится ко сну, намазываясь кремами. Со второго этажа доносится Шостакович.
Девушка села за компьютер, а я спустился вниз и вышел на улицу. На мосту рядом с входом на нашу улицу садилось солнце. Оно медленно таяло в темной воде, постепенно проявляя в ней отражения фонарей. В свете этих отражений медленно загорались и плавали прямоугольные окна домов. От ветра они изменяли очертания, как будто фотографию забыли опустить в закрепитель, и расплывались на множество маленьких, ничего не значащих световых иконок. И треугольные крыши тонули где-то далеко на дне. Понятно теперь, почему этот город так хорош, светел, грязен и безумен. Чего еще можно ожидать от людей, день изо дня наблюдающих, как их собственные дома к вечеру ближе превращаются в какие-то расплывчатые корабли, которые, покачиваясь и теряя очертания, тонут в бесформенном омуте каналов. Все слилось в одно сплошное общее впечатление и обрывки каких-то ничего не значащих сцен, в разноцветный закатный фон мартовского Амстердама.
Весна 2005 г.Фото: Глеб Давыдов
За день в Париже можно успеть многое. Родиться и умереть, влюбиться, разлюбить, устать, напиться, встретить множество милых людей и остаться в бесконечно удушливом одиночестве… Рассказ как раз об этом: как я провел день, или целую вечность, в городе-вампире, затусив с безумными русскими бебиситтершами, столкнувшись с певицей Пинк (и не узнав ее), а напоследок чуть не сделавшись жертвой трансвеститов.
Я просыпаюсь в отеле «Идеал». По парижским меркам он довольно дешев, всего 46 евро за ночь. Но, несмотря на приятный этот факт, сегодня мне предстоит сменить место жительства (вчера вечером, когда я прибыл в Париж из Амстердама, свободная комната в рекомендованном мне «Идеале» нашлась всего на одну ночь). Я договариваюсь с сидящей на ресепшн китаянкой, что оставлю свой чемодан, и выхожу в город – искать другой отель.
Чувствую себя чудовищно: по утрам мне необходим чай, а чай в Париже – настоящая проблема. Тут везде пьют кофе. «Сколько стоит чай?» – спрашиваю я в какой-то забегаловке. «3 евро», – отвечает мрачный француз и порывистым жестом призывает присесть за столик. Через минуту передо мной появляется чашка и маленький заварочный чайник. Из чайника торчит ниточка, увенчанная желтой этикеткой «Липтона». Пакетик «Липтона» за 3 евро… Я залпом выпиваю чашку, и мне становится лучше. Минут десять я трачу на поиски нового отеля, но найти недорогой ночлег в субботу оказывается непросто, и я забиваю на поиски.
Если нет отеля, надо хотя бы постричься… Я посмотрел на высокое голубое парижское небо, мелькнувшее в этот момент между двумя хорошенькими домишками… Небо улыбнулось мне, но улыбка тут же была смазана лысым черным черепом шедшего мимо высоченного негра. Сразу за негритянской лысиной на противоположной улице, как по заказу, помахала мне стеклянной витриной парикмахерская. На витрине – зазывная надпись: «8 евро!» Перехожу улицу, оказываюсь в салоне. Внутри – три турка стригут машинкой под горшок своих соплеменников. «Садись, подожди», – сигнализируют мне турки. Я с сомнением присаживаюсь на кожаный диван и оглядываюсь по сторонам. К большому зеркалу, в котором отражаются стригущие и стригомые турки, прицеплены два десятка фотографий еще двух десятков точно таких же бритых под горшок восточных ребят. Похоже, это у них фирменная стрижка. Не обращая внимания на протестующе-удивленные возгласы ориентальных парикмахеров, спешно ретируюсь.
Звоню Насте Меланхолик – жительнице Парижа, с которой познакомился в Livejournal. У меня есть смутная надежда, что она составит мне сегодня компанию. Других знакомых у меня в Париже нет, не считая двух абсолютно безбашенных девиц, встреченных вчера поздно вечером у Нотр-Дама… Меланхолик говорит, что сможет только вечером, поскольку днем она обязательно должна увидеться с Брайаном Ино.
Вспоминаю про вчерашних нотр-дамовских красавиц. К счастью, я забил в свою трубку номер одной из них. Ее тоже зовут Настя. «Давай встретимся в Люксембургском саду через час и будем бухать!» – кричит она в трубку. Погода отличная – приятное весеннее солнце желтыми бликами ложится на витрины модных магазинов, дорогих кафе и не очень дорогих фаст-фудов. Я покупаю два круассана и, глядя по сторонам, медленно иду вверх по бульвару Сан-Мишель, периодически сверяясь с карманным атласом. В направлении Люксембургского сада.
Вчерашняя эйфория от того, что Я В ПАРИЖЕ, сменилась каким-то озабоченным ощущением того, что Парижу-то до меня нет никакого дела. Я захожу в другой парикмахерский салон, здесь стрижка стоит 45 евро. Через десять минут ходьбы по Сан-Мишель обнаруживается более демократичная парикмахерская под вывеской Frank Provost. 28 евро – вполне…
Две парикмахерши, колдуя надо мной, увлеченно что-то обсуждают. Интересуюсь, что именно. Оказывается, свою коллегу, которая вечно занимает у них то машинку, то ножницы, то гель… Подстриженный раза в два короче, чем мне того хотелось (тема беседы, очевидно, крайне увлекла парикмахерш), я вхожу, наконец, в Люксембургский сад. На улице жарко, и многие здесь по пояс обнажены. Они с деловым видом сидят вокруг фонтана на пластмассовых стульях и охлаждаются. Статуи, француженки, фонтан, дворец, деревья, газоны, лето! «Это просто рай!» – вспоминаю я анонс с обложки какого-то глянцевого журнала…
В ожидании Насти и Нади принимаю счастливое решение: купить бутылку вина в ближайшем супермаркете. Задуманное осуществляется немедленно. Возвращаюсь в сад, встречаю девочек. Насте и Наде по 21 году. Они приехали сюда три года назад из Костромы. Учиться. На самом деле они давно уже не учатся. Работают бебиситтерами во французских семьях, а по ночам пропадают в парижских клубах и знакомятся с местными байкерами (они фанатки мотоциклов). В общем, сказала Настя, «прожигаем молодость в Париже, чтобы потом вернуться в Россию, выйти там замуж и родить детей».
Через двадцать минут бутылка кончена, и девочки везут меня на Елисейские Поля.
Я в первый раз вхожу в парижское метро. Настя вставляет билетик в турникет, проталкивает меня вперед и, обняв сзади, протискивается вместе со мной. По пути девы по-русски поливают грязью всех вокруг, орут, поют и всячески эпатируют метрополитеновскую публику. Меня забавляет их живость… И в то же время я начинаю понимать, почему во всем мире на русских смотрят косо. «Зачем?» – интересуюсь я. «Нам нравится! Иначе здесь очень скучно. Все эти французы – такие лохи, если б ты знал».
Кончается все тем, что Надя ставит подножку какому-то мужчине, тот падает, Надя на чистейшем французском обвиняет его в том, что он облапал ее, придурок, и что она этого так не оставит. Мужчинка спешит скрыться, а мы выходим на улицу и сквозь какие-то парки входим на начало Елисейских Полей. Где на траве выпиваем еще одну бутылку вина.
Мы прощаемся, и я еду на метро в сторону Булонского леса. Что меня туда потянуло – не знаю. Моя память просто подсказывала мне, что это какое-то достопримечательное и важное историческое место, а поскольку времени было навалом (про поиски отеля я и думать забыл), то почему бы не в Булонский лес… Станция «Порт Дафине». Я направляюсь в сторону показавшихся недалеко зеленых насаждений (наверное, это и есть «лес»).
Огромное обшарпанное, явно заброшенное здание, с виду напоминающее то ли бывший супермаркет, то ли бывший же ночной клуб. Влезаю внутрь через дыру в заграждении. Полуразбитые зеркала на стенах, огромные залы и маленькие кабинки, несколько этажей, связанных узкой винтовой лестницей… Когда-то – игорный дом. А теперь – сквот. Сковородки, старенький музыкальный центр, стираные футболки. Делаю несколько кадров и иду назад к выходу. На пути мне попадаются «хозяева». Два бомжа средних лет, потрепанные, но интеллигентного вида. С собакой.
Они о чем-то спрашивают меня, я догадываюсь, что им, наверное, интересно, что я тут делаю. Я отвечаю по-английски в том духе, что, мол, да так, гуляю я здесь просто. Бомжи понимающе кивают и идут дальше, внутрь своего жилища. Я выхожу снова на улицу, ведущую в лес, и краем глаза успеваю заметить, как во двор прошмыгивает маленький серый заяц.
В Булонском лесу меня сразу захватывает романтическая атмосфера. Птицы поют так пронзительно и изощренно, как я никогда не слышал, чтобы они пели, например, в России. Воздух свежайший, зелень, деревья, трава, ручьи, солнышко. И к тому же начинает накрапывать легонький теплый грибной дождик. Увлеченный своими поэтическими мыслями, я углубляюсь все дальше и дальше в лес, схожу в сторону с тропинки и… понимаю, что вляпался в говно. Дальше я иду, уже пристально глядя себе под ноги. То и дело приходится перешагивать через говно и использованные презервативы. «Да, – думаю я. – Действительно, очень романтическая атмосфера! Такая, что люди просто не выдерживают и тут же начинают совокупляться. Причем, кажется, очень многие». Я даже уже вижу кого-то из тех, кто не сдержался… Там, за кустами.
Тщательно вытираю кеды о траву, выхожу на дорогу и сажусь на лавочку. Откуда-то появляется некто похожий на индуса, подсаживается ко мне и тихонько спрашивает: «Сава?» Индус мне почему-то сразу становится неприятен, я отвечаю: «Сава», – и отворачиваюсь от него. Через минуту он опять за свое: «Сава?» «Да сава-сава! Сава бьен!» – говорю я с досадой, поднимаюсь и иду в сторону большой дороги.
У обочины – странного вида высокая и полная женщина климактерического возраста. В цветастом сарафане с открытыми плечами. Вроде бы это ее я видел с кем-то в лесу минут десять назад. Она сидит на стуле. Я понимаю, что это проститутка. Смотреть противно – очень непривлекательная.
Иду дальше. И встречаю колоритную латиноамериканскую мамбу в кожаных штанах. У нее огромные сиськи и, кажется, не только сиськи: ниже пояса у нее явственно выпирает НЕЧТО! Я вдруг с легким ужасом вспоминаю, чем именно знаменит Булонский лес. Мамба в этот момент подмигивает мне и кивает в сторону леса. Мол, пойдем, что ль…
Прочь, как можно скорее прочь!!! Спрашиваю у очередного транса, где тут метро. Он недовольно показывает мне направление. По пути сталкиваюсь с негром. У него в руке бутылка пива, он пьян, от него воняет, а по подбородку и щекам у него стекает плесень… Он пытается влезть в мой пакет, я по-русски очень внушительно посылаю его на хуй, отталкиваю в сторону и еще быстрее двигаюсь к метро…
Доехав на метро до центра, сверившись с атласом, иду по течению Сены в направлении Нотр-Дама. Как кошка, неудачно упавшая из окна и разбившая лапу, выползает в центр самого людного места в надежде, что ее кто-нибудь заметит и подберет, так и я – сажусь на перекрестке трех больших улиц и Сены на каменную ограду. И смотрю вдаль, на уходящие в синее небо ряды зеленых каштанов. Вокруг ревут моторы и снуют туристы, а я уже просто не могу и не хочу идти дальше. Передо мной Площадь Шатле, а сзади, на том берегу Сены – Дворец Юстиции (Palais de Justice).
Вскоре я все же превозмогаю себя, нахожу в переулке продуктовую лавку, покупаю за три евро бутылку бордо и пол багета и двигаюсь к Нотр-Даму. Там в садике под стенами собора я пью из горла. В песочнице напротив дети делают куличики. «Зачем они делают куличики?» – думаю я, и вместо ответа на Нотр-Даме раздаются первые удары колокола. Уже четыре. Я довольно пьян и размышляю примерно так: «Зачем жить дальше? Вот она, прозвенела моя жизнь колоколом на Нотр-Даме, и только легкий ветерок по моим закрытым глазам размывает оранжевый цвет в солнечную теплую улыбку. Зачем еще что-то будет дальше?» Я застегиваю карман пиджака, где лежат деньги и карточка Visa, и поднимаюсь…
На бульваре Монпарнас нищие говорят «мерси» и мило улыбаются, даже если ты им ничего не даешь. Но на Монпарнасе мне делать нечего… Мне уже нужно к Монмартру – там, у его подножия мы должны-таки встретиться с Настей Меланхолик, дабы вместе поужинать.
«Вот здесь снимался фильм „Амели“, – говорит Настя, указывая на какую-то забегаловку, а вот в этих кафе часто бывают всякие кинозвезды». Мы входим на улицу Абас. Выбираем кафе, садимся, заказываем еду. В ожидании разглядываю какую-то бабу за соседним столиком. У нее ободранный свитер и коричневая потертая кожаная куртка откуда-то из 60-х прошлого века. Выхожу в туалет. Вернувшись, застаю суету возле нашего столика. Кто-то сует мне в руки мыльницу и просит сфотографировать с бабой в драном свитере. В глазке вижу вполне глянцевый кадр и нажимаю на спуск. «А кто это, простите?» – спрашивает Настя девушку с мыльницей. «Ну как же! Это же певица Pink!» – отвечает та.
Я еду назад в «Идеал». Уже час как я должен был забрать свои вещи… В парижском метро душно, и постоянно трясет. Ступеньки в переходах со станции на станцию исписаны маркером, на платформе черный чувак курит сигарету и разговаривает сам с собой. В вагон входит молодая француженка и, включив караоке-бумбокс, начинает петь песню группы «Озон»…
Париж – это эффектный когда-то юноша, превратившийся в красивого молодящегося энергетического вампира. А метро – щупальца этого гигантского и на самом деле безобразного спрута. Метро – пышет жаром Парижа. Метро это его чрево, нутро, грязная потная сущность… Большинство посетителей парижского метро в московском смотрелись бы натуральными фриками… Тут – на них никто не обращает внимания (точнее, они не обращают внимания друг на друга).
Я заблудился. Переходя с одной линии на другую, я оказываюсь на какой-то очень странной полузаброшенной станции. Капли с потолка, разломанные сиденья, по пустому полутемному перрону летают пожелтевшие газеты, тишина, тусклый свет, вместо тоннеля в конце станции темнеет улица, над которой звезды… Чувство дыры в матрице. Стою минут пять в надежде, что все же придет откуда-то нужный мне поезд. Внезапный мужской голос из громкоговорителя выводит меня из оцепенения.
Наконец добираюсь до нужной мне станции, выхожу на темную улицу и иду к отелю. Преодолевая на каждом шагу маленькие препятствия в виде ручейков, ветвящихся из углов и от стен домов – французы обожают ссать на улице.
Я забираю свои вещи у китаянки, укоризненно качнувшей своей сонной фарфоровой головкой, и тащусь по темному теплому Парижу. В каждом отеле сидящие на реcепшн арабы сообщают мне одно и то же: «Ви арь фуль!» Я устал, мне хочется спать, мой чемодан нестерпимо тяжел. Свободны только комнаты за сто с лишним евро, но я не хочу тратить так много за одну ночь. В очередном четырехзвездочном я развожу какого-то алжирца на 80 и вселяюсь в двухместный номер с телевизором и ванной…
И почему-то всю ночь мне не спится. Я вспоминаю мимолетом встреченную сегодня на Монпарнасе студентку Сорбонны по имени Клеменс, которая убеждала меня, что Париж на самом деле – совершенно неромантичный город. «Романтичность Парижа – это миф, историческая аура, не больше», – говорила она и, глядя в небо своими прозрачными голубыми глазами, поправляла русые кудряшки… «Видела бы ты себя со стороны, детка. Ты отлично вписываешься в этот миф», – ответил я. Она улыбнулась и скрутила самокрутку… Я ворочался на широкой постели. Этой ночью в Париже шел град.
Весна 2005 г.Фото: Alejandro Díaz-Caro
Бесплатный фрагмент закончился.