Всю дорогу по пути к городскому моргу Нестор не умолкал – он на все лады восхищался Лилией, попутно успокаивая ее:
– Дорогая Лилия, вам совсем не стоит переживать по поводу нашего визита в морг, вы выглядите очень натурально!
Лилия, одетая сестрой милосердия, нервно одер-нула белый передник и поправила сползавший плат с красным крестом.
– Вы просто сидите и входите в транс, – продолжал Барабанов, – я прекрасно понимаю, что это для вас стресс, особенно после того, что вам довелось пережить!
– Дорогой мой Нестор, – отозвалась Ансельм, мгновенно вызвав краску на небритом лице молодого человека, – не бойтесь за меня. Свое дело я сделаю. И я вам благодарна.
– Это вам Роман Мирославович посоветовал не говорить со мной? – спросил Нестор. – Что же, понимаю, но вы ведь можете послать мне мысленный сигнал! Я же тоже увлекаюсь парапсихологией. Вот сейчас… я пошлю вам мысленный сигнал!
Лилия с усмешкой посмотрела на Барабанова – тот стоял, крепко зажмурившись, еле слышно что-то шепча. От мысленного усердия на шее надулись жилы.
– Вы услышали? Разобрали? – с надеждой в голосе спросил Нестор, открывая глаза.
– Я все сразу услышала, Нестор. Еще там, в Энске, как только вас увидела.
Барабанов смутился, снова густо покраснел, а затем тут же побледнел. Лилия с интересом наблюдала за метаморфозами на его лице и добавила:
– Но время еще не пришло, вы это сами знаете.
Нестор хотел что-то сказать, но она повернулась и пошла дальше по улице. Он, понурившись, поплелся вслед за девушкой, проклиная себя за свою неловкость.
Наконец они дошли до морга. Снаружи это было ничем не примечательное одноэтажное здание, выкрашенное в желтый цвет. Окна были завешены белой марлей. Внутри было тихо и чисто. В приемной их встретил местный эксперт – пожилой патологоанатом в пенсне и с редкой седой бородкой. Он довольно резво вскочил с табурета, покрытого белой тканью, и принялся трясти Нестору руку со словами:
– Здравствуйте, добро пожаловать в наши владения! Как же, как же, мне уже доложили о вас – все уже готово! Тела я подготовил, копии протоколов там же. Смотрите, так сказать, изучайте!
Он наконец отпустил руку Нестора и обратил внимание на Лилию.
– О, вы с сестричкой? – радостно выпалил он. – Прекрасно! Но если что, то могу дать вам санитаров. У меня весьма толковые ребята, свое дело знают! А то вон сестричка какая хрупкая у вас, еле дышит!
Лилия дернула плечами и посмотрела на Барабанова. Тот состроил на лице подобие улыбки и ответил:
– Ничего, она будет записывать, спасибо. К те-лам я ее не подпущу.
На этом Нестор быстрым шагом направился в сторону анатомического зала. Ансельм, так и не проронив ни слова, последовала за ним.
В большом и светлом зале на нескольких столах лежали тела, накрытые серой тканью. В нос ударил крепкий запах формалина, карболки, спирта и немного сладковатый запах трупного разложения. Лилия поморщилась и прикрыла нос рукой. Нестор подошел к ней и убрал ее руку от лица.
– Не надо, Лилия, – прошептал он, – так быстрее привыкнете. Готовьтесь записывать.
Он указал ей на стол, возле которого стоял круглый табурет на вращающейся ножке. Лилия молча села, положив руки на колени. Нестор надел черный фартук и принялся мыть руки в умывальнике, скребя их специальной щеткой.
– Вы вот что, Лилия, – сказал Барабанов, вытирая руки застиранным, в бурых пятнах, полотенцем, – вы, стало быть, записывайте мои тезисы, но главное, попытайтесь войти в транс и найти что-то на этих телах. Только подумайте, это будет гениальное открытие для всей судебной медицины! Никто еще не использовал медиумов в этих целях!
Ансельм судорожно вздохнула, ничего не ответив. Она взяла из стопки на столе чистый лист бумаги и выжидающе посмотрела на Нестора. Тот замялся и подошел к ближайшему столу. На каждом теле лежала копия протокола осмотра. Барабанов взял бумагу и прочитал:
– Валентин Ничипоренко, сорок три года. Студент первого курса юридического факультета. Что ж, посмотрим, что у нас тут…
Он сдернул покрывавшую тело ткань и принялся осматривать труп, начиная с головы.
– Хм, странно, – проворчал Нестор, снова взглянул в протокол и воскликнул: – Ага, понятно!
Барабанов резко, одним движением, перевернул труп на спину, и голова мертвеца с глухим стуком ударилась о стол, от чего Лилия вздрогнула.
– Убит ударом ножа в спину! – довольно сказал Нестор, не обращая внимания на девушку. – Так, тут все ясно. Кто там дальше?
Нестор переходил от стола к столу, делая быстрые и краткие выводы о причинах смерти жертв:
– Доктор Евдоким Пилипей, шестьдесят лет. Асфиксия в результате механического сдавления дыхательных путей или, проще говоря, его задушили. Далее, художник Роман Никольский, тридцать семь лет.
Нестор некоторое время повозился возле тела и перешел к следующему. Лилия быстро записывала все, что говорил Нестор, скрипя пером по желтой бумаге, время от времени со стуком окуная перо в стеклянную чернильницу.
– И последний, Евген Радевич, пятидесяти лет от роду, – продолжил Нестор, осматривая грудь трупа, – учитель истории. Итак, все убитые – это взрослые мужчины. Валентину нанесли удар со спины, а остальным – в грудь. У каждого из убитых отрезан палец. Причем, стоит отметить, здесь есть занимательная деталь – у каждой жертвы палец разный! У Романа это указательный, у Валентина – средний, у Евдокима – безымянный и, наконец, у Евгена – мизинец…
Нестор наложил на глубокий порез в груди несчастного учителя стальной ранорасширитель и, вооружившись огромной лупой, засунул в рану пальцы, внимательно всматриваясь внутрь.
– Да, – сказал он, подняв с пола упавший протокол осмотра, – все причины смерти установлены правильно. Они тут довольно грамотные, не лаптями щи хлебают! Так что я предлагаю, чтобы не было у нас с ними никаких конфликтов, просто написать в своих протоколах, что все установленные сведения я подтверждаю. Вы слышите, Лилия?
Нестор обернулся и посмотрел на девушку – медиум сидела неподвижно, опустив руки, и полуприкрытыми глазами смотрела на обнаженные трупы.
– Вместе! Как на фотографической карточке, – прошептала она.
Не желая отвлекать девушку, Барабанов на цыпочках вернулся к столу и снова погрузился в работу, бормоча себе под нос:
– Пальцы ампутированы, скорее всего, одним и тем же предметом, края раны рваные, неровные. В протоколе они записали клещи или топор, что вполне может быть. Правда, согласно результатам осмотра мест происшествий, никаких следов от ударов топором не нашлось. Так что это, могу предположить, скорее плотницкие клещи или что-то вроде них. Да, вот, тут хорошо видно, что кость размозжена.
Нестор перешел к другому телу, бросил взгляд на оцепеневшую Лилию и продолжил говорить вполголоса:
– Так, плотник укладывается в нашу версию с куклами – плотники, столяры, деревянных дел мастера и прочее. Однако в этом ряду пока совсем лишней выглядит сама кукла. Убийца же положил в рот убитому не просто деревяшку, а именно куклу, точнее, ее определенную деталь – руку. То есть, – Нестор вытер пот со лба рукавом, – было бы логично предположить, что убийца использует всего одну-единственную куклу – одному в рот кладет руку, другому – ногу, а третьему – скажем, голову. Так и на Петрушках можно сэкономить. Но здесь другой случай, фигурирует только рука, причем всегда правая, у левой руки шарнир в другом месте. Таким образом, мы приходим к выводу, что наш петрушечник для каждой жертвы использует по одному Петрушке, кладя в рот исключительно правую руку куклы. И это не может быть простым совпадением, для него этот ритуал почему-то важен. Ни одной жертве он не стал класть в рот левую ручку.
Барабанов медленно ходил между столами с телами, продолжая рассуждать, уже не смотря на Ансельм:
– Да, а вот палец у жертв ампутирован, наоборот, на левой руке и у каждого свой, особенный. И опять же, это не совпадение. Например, если взять средний палец, то возни с ним куда больше, но убийца отхватил именного его, а не, скажем, большой. Следовательно, это для него имело какое-то особое значение. Почему?
Этот вопрос Нестор задал уже Лилии. Он обернулся и замер – на лице медиума блуждала странная улыбка, и Барабанов понял, что она в трансе. Он сделал несколько шагов к ней, но Лилия вдруг встала и медленно, словно во сне, принялась вальсировать возле стола, держа руки на весу, будто обнимая невидимого партнера. Нестор замер и испуганно следил за жутким танцем. Она тем временем начала ускоряться, затем закружилась и, ударившись о край стола, упала на колени, прижав руки к губам. Лилия несколько раз повторила этот странный жест и наконец, обмякнув, стала валиться в изнеможении на холодный кафельный пол. Нестор едва успел подхватить девушку и помог ей сесть на стул. Белая косынка на ее голове сбилась набок, руки дрожали, а в глазах застыли слезы.
Услышав шум, в дверь вошел патологоанатом. Он пристально посмотрел на Ансельм и сказал, улыбнувшись:
– Ну, а вы говорили, она опытная! Молоденькая еще, рано ей на такое смотреть. Сейчас нашатыря дам.
– Не надо, – слабым голосом сказала Лилия, – мне уже лучше.
Эксперт посмотрел на Лилию – та действительно уже сидела ровно и улыбалась так, как не стала бы улыбаться какая-нибудь дамочка, что лишилась чувств при виде покойника.
– Я все же схожу, – сказал старик.
Она посмотрела на Нестора и сказала, проводя взглядом патологоанатома:
– Я была там, дорогой Нестор. Но уже ничего не помню. Сразу все смывается как волной, когда переходишь. Надеюсь, вы со стороны что-то увидели, и очень надеюсь, что вы что-нибудь из этого поняли.
Нестор тем временем стащил перчатки и бросил их в таз на полу.
– Хм, – проговорил он, запуская руки в лохматую шевелюру, – видеть-то я видел, но вот не очень понял. Да и ваш странный жест можно трактовать по-разному.
Эксперт вернулся, держа в руке пузырек с нашатырным спиртом, улыбка не сходила с его лица.
– Вы не переживайте, – сказал он, – дорогая моя. Уж такое у нас дело – здесь и мужчины взрослые без сознания падают, бывает. И рвет даже некоторых. Я сам, когда учился, пару раз испытывал такое помутнение. Все с опытом приходит, это дело привычки. Нынче-то мы на секционном столе запросто с санитарами и выпиваем, и закусываем. И я вам скажу, это не ради бравады какой-то, а просто чтобы в другой зал не бегать.
Выдав эту тираду, он подошел к ближайшему столу, демонстративно сдвинул ногу вскрытого трупа и стал изображать, как они тут закусывают с санитарами, поднося ко рту руку. Делал он это очень натурально, изображая, как что-то кусает и тщательно пережевывает, закусывая разбавленный медицинский спирт.
Барабанов с удивлением смотрел на манипуляции старого эксперта, а затем подпрыгнул, словно ошпаренный, и бросился к одному из трупов. Он схватил изуродованную кисть, поднял ее вверх и принялся трясти ей, показывая Лилии и испуганному доктору.
– Ну, конечно же, – закричал Нестор, – это был не топор! И не клещами пальцы ампутированы! Их откусили зубами!
В сопровождении двух сыщиков из главного городского полицейского управления, отряженных Цеховским, Муромцев направлялся, чтобы наконец познакомиться с главным и самым загадочным участником этого дела, свидетелем, а возможно, и обвиняемым – самим мистером Панчем, Пульчинеллой, Полишинелем или, по-русски, Петрушкой. В центре города уже несколько дней стояла большая ярмарка, и, помимо торговых рядов, плясок, музыки, ряженых и жуликов всех мастей, там можно было найти и старейший в городе кукольный балаган. Там Муромцев и рассчитывал встретить носатого скандалиста в красном колпаке.
– И что, в К. народ все еще ходит на ярмарки? Неужели уличный балаган еще кому-то интересен? – поинтересовался он у одного из хмурых сыщиков, явно недовольных перспективой провести воскресный день в шумной сутолоке. Тот почесал затылок, сплюнул табачную крошку на мостовую, откашлялся и ответил:
– Вы не думайте, Роман Мирославович, что мы тут в губернии лаптем щи хлебаем, город у нас культурный, даже весьма. Народ все больше по театрам, по операм! Билетов не сыскать! Да хоть бы на галерку если достать удается, и то хорошо…
– Да, народные вкусы здорово поменялись, – согласился со вздохом второй сыщик по фамилии Поплавский. – Ярмарочный балаган, каким мы его знаем с детства, увы, доживает свои последние деньки. Но нынче ярмарка большая, и если вы хотите увидеть представление петрушечника – мы непременно найдем его там. Вот уже и пришли. Вон, видите, слева от спуска, там, где кончается улица?
Издалека действительно доносились уханье му-зыки, гомон и крики торговок, а праздничная толпа наполняла уже подходы к ярмарке. Сыщики, навострив уши и внимательно глядя вокруг, ловко продвигались среди праздной публики и вскоре вывели столичного гостя в дальний угол площади, откуда доносилось глухое посвистывание шарманки. Там, перед импровизированным дощатым балаганом, толпились зрители с задранными вверх головами. Подростки, семейные люди с детьми и просто зеваки дружно внимали громоподобному хриплому басу, отвечая свистом, улюлюканьем и взрывами хохота.
Поплавский сделал знак напарнику, и тот, вооружившись кулечком гарбузовых семечек, занял наблюдательную позицию у входа в балаган. Сам же, ловко раздвигая толпу, провел Муромцева прямо в первый ряд, откуда было видно лучше всего.
Обладателем оглушительного баса оказался солидных размеров мужчина с огромными, жесткими, как стальная дратва, черными усами. Он грозно хмурил брови, топорщил усы и зазывал зрителей, размахивая пачкой билетиков:
– Ну, ребята, налетайте, мои билеты раскупайте! Вам билеты на цыгарки сгодятся, а у меня в кармане гроши зашевелятся. Все билеты участвуют в лотерее, разыгрывается воловий хвост да два филея! Еще разыгрывается китайский фарфор, был выкинут во двор – чайник без дна, только ручка одна, а я подобрал, да так разумею, что можно и фарфор разыграть в лотерею!
На вопрос Муромцева о шумном толстяке Поплавский только отмахнулся:
– Это дядя Яша, фрукт нам известный. Он уже не первый год тут «дедом» работает, то есть зазывалой в балагане. Это целое отдельное искусство, а дядя Яша в своем деле большой мастер.
Дядя Яша был действительно хорош. Его внешность, в другом случае показавшаяся бы комичной, здесь идеально вписывалась в амплуа. Он был еще не стар, но благодаря толщине, косматым бровям и громовому оглушительному голосу выглядел невероятно внушительно и солидно. Кроме того, Яша был отменным комедиантом. Публика слушала его, разинув рты или покатываясь от хохота, особенно дядю Яшу обожали дети. Стоило ему только, изогнув бровь, посмотреть своим самым грозным взглядом на маленьких баловников, как мальчишки и девчонки с визгом и смехом прятались за спины своих родителей в приступе того сладкого и веселого полупритворного ужаса, на который люди способны только в детстве.
Даже если Яше случалось раздухариться и его шутки становились чересчур развязными, то и тут публика принимала благосклонно все насмешки и издевательства. Обаяние дяди Яши было таковым, что даже самые грубые прибаутки выходили у него смешными, а самая вульгарная клоунада вместо стыда вызывала хохот.
– Эй вы, сестрички, собирайте тряпички, и вы, пустые головы, пожалте сюды! – басил он со своего скрипучего балкончика, ловко меняя билетики на монеты, а люди с улыбками выстраивались в очередь.
Однако бывало так, что не у всех хватало терпения на Яшины шутки. Однажды зазывала приволок в балаган смешное чучело на палке и размахивал им перед толпой с криком:
– Эй, сторонись, назем, – Губернатора везем!
А на следующий день в балаган пришел городовой, и Яшу на неделю посадили в «холодную», чтобы подумал над своими прибаутками. Но, освободившись, дядя Яша лишь принялся острить еще развязней.
Но вот зазывала исчез со своего балкончика, последние взрывы хохота затихли, и выцветший занавес балагана со скрипом раздвинулся, открывая зрителям полосатую ситцевую ширму и задник с аляписто намалеванным городом. Зрители замерли, открыв в ожидании рты, старый шарманщик наконец проснулся, и балаган огласился звуками шарманки, хрипло выводившей «Прелестную Катерину». Внезапно из-за ширмы раздались пронзительный дребезжащий смех, неразборчивые, но крайне лихие возгласы, и над ситцевой загородкой высунулась носатая кукла в красной рубахе, полосатых шароварах и лаковых сапожках. Огромную голову украшал красный дурацкий колпак. Кукла обвела зрителей жутковатыми нарисованными глазами и неожиданно заговорила пронзительной дребезжащей скороговоркой, визжащим нечеловеческим писком, кланяясь и подпрыгивая:
– Здравствуйте, господа! Я пришел… Я, Петрушка-мусье, пришел повеселить вас всех: больших и малых, молодых и старых! Я Петрушка, Петрушка, веселый мальчуган! Без меры вино пью, всегда весел и пою: Траля-ля! Траля-ля-ля-ля!..
Петрушка выхватил из-за барьера игрушечную бутылку и залихватски опрокинул ее в улыбающийся рот. После этого он вальяжно присел, закинув сапоги на барьер, и, постучав по ширме деревянной ручкой, недовольно прогундосил:
– Шарманщик! Ты что там, пьян с утра? Крути-ка музыку!
Шарманщик встрепенулся, поправляя усы, и вновь заиграла нехитрая мелодия, а Петрушка принялся паясничать и отплясывать, выкидывая коленца. Интермедию прервало появление чернявой куклы цыгана с кнутом за поясом. Цыган поклонился и заговорил густым басом:
– Здравствуй, Петрушка-мусье!
Петрушка в ответ заносчиво скрестил руки на груди:
– Здравствуй, здравствуй, фараоново отродье! Что тебе надобно, говори скорее, а то у меня недолго, враз надаю по шее!
– Петрушка-мусье, мне на ярмарке сказали, что тебе лошадь нужна.
– А, лошадь?! Нужна, нужна, нужна… А хороша ли лошадь? – с видом знатока поинтересовался Петрушка.
– Очень: под гору – бежит-скачет, а на гору ползет-плачет. А если в грязь упадет – сам тащи, как знаешь.
– Ха-ха-ха, ну тогда о цене сговоримся! – Кукла закатилась своим пронзительным дребезжащим смехом. – Поди-ка приведи!
Петрушка заговорщицким шепотом обратился к шарманщику:
– Что скажешь, старик, сколько давать за лошадь?
– Больше десяти целковых никак не давай! – помотал головой музыкант.
Тем временем цыган вернулся вместе с деревянной лошадкой.
– Ну и лошадка!.. Ай, ай, ай!.. Сколько тебе за нее? – покачал головой Петрушка.
– Немного, всего сто рублей.
– Дороговато… – угрожающе пропищал Петрушка и скрылся за ширмой, чтобы через секунду появиться вновь с огромной дубиной в руках. – Получи-ка лучше взамен палку-кучерявку да дубинку-горбинку и по шее тебе и в спинку!
Проказник в колпаке принялся под хохот зрителей охаживать цыгана дубинкой по голове. Покончив с цыганом, Петрушка обратил внимание на лошадь. Он прыгал вокруг и пытался взобраться на нее так и сяк, но всякий раз получал удары копытом и отлетал с потешными криками и бранью. Публика заливалась смехом и подзуживала героя. Наконец лошадь взбрыкнула и убежала, а Петрушка полетел за ширму и причитал оттуда о безвременной кончине добра-молодца, то есть себя.
Причитания прервало появление куклы-доктора в огромных очках. Муромцев невольно напрягся и вытянул шею. Доктор был одной из жертв убийцы-петрушечника. Сыщик инстинктивно оглядел толпу, но ничего странного не обнаружил. Тем временем на сцене кукольный доктор осматривал кривляющегося Петрушку.
– Тут болит?
– Чуть пониже!
– Тут?
– Чуть повыше!
– То пониже, то повыше! Встань да покажи!
Доктор в раздражении приподнял вертлявого пациента за ухо. Петрушка в ответ вскочил и шарахнул доктора по носу так, что у того очки съехали набок.
– Благодарю! Я, кажется, совершенно здоров!
– Тогда плати за лечение!
– Наше почтение! За что?
– Известно, за лечение!
– Хорошо! Сейчас, только за платой схожу! – Петрушка, зловеще потирая деревянные ручки, скрылся за ширмой и вновь появился с дубинкой. – Я бесплатно не лечусь, с тобою, Доктор, расплачусь!
Дубинка поднималась и опускалась под аккомпанемент визгливых криков и брани, пока кукольный доктор не повалился на барьер. На шум явился квартальный офицер с усами из конского волоса, подул в свисток и противным дискантом предъявил Петрушке обвинение в убийстве доктора. Последовали долгие препирательства, в которых герой, на радость толпе, гнусаво высмеивал и передразнивал недалекого «фатального фицера», а когда тот попытался отвести преступника в «холодную», Петрушка вытащил любимую дубинку, и полицейский был отлуплен под одобрительные крики зрителей.
Муромцев обернулся на Поплавского, надеясь увидеть его реакцию на подобное проявление кукольного вольнодумства, но тот наблюдал за виденным уже не раз представлением с непроницаемой скукой. Публика же пребывала в полном восторге, злодеяния, чинимые кукольным негодяем, вызывали у них лишь горячую поддержку и взрывы хохота. Петербургский сыщик внезапно почувствовал себя неуютно. Неужели ему одному происходящее на сцене кажется чем-то неприятным и зловещим? От криков, шума и пронзительного смеха куклы у Муромцева разболелась голова.
В это время торжествующий победу над соперниками Петрушка допекал вислоусого шарманщика новой причудой:
– Я задумал, старик, жениться. Что за жизнь холостого, все тебя обижают! А вот когда женюсь, приданое возьму… Ой, ой, ой, как заживу!
– И на ком же ты задумал жениться? – удивился музыкант.
– Ясно на ком – на дочке полицмейстера Цеховского! – важно ответил Петрушка под взрыв хохота в толпе.
– А приданого много берешь? – почесал голову шарманщик.
– У-у-у! Больше, чем сам стою!
Петрушка куражился и врал как мог, не замечая, как из-за ширмы приближалась собранная в комочек мохнатая фигурка, пока она не толкнула его под зад. Тот подпрыгнул от неожиданности и принялся прыгать вокруг новой игрушки.
– Что это, что это, старик?!
– Это барашек! – странным тоном ответил ему музыкант, отворачиваясь в сторону.
Петрушка в полном восторге принялся гладить мохнатое животное, приговаривая ласковые слова. Потом вдруг запрыгнул ему на спину, сделал, улюлюкая, несколько кругов вдоль барьера, когда рогатый комочек неожиданно скинул его, распрямляясь, и встал во весь рост. Это был не барашек. Это был черт собственной персоной. Кукла была изготовлена с пугающим мастерством – черт был вдвое больше остальных героев представления, поросший черными волосами, с крючковатым носом и длинным кумачовым языком, вырывающимся из зубастой пасти. Муромцев рассеянным жестом потер внезапно занывший висок.
Черт поддел Петрушку рогами и принялся терзать его, подбрасывая высоко в воздух. Руки и ноги куклы беспомощно болтались, Петрушка издавал пронзительные предсмертные вопли, пока черт не утащил его вниз сквозь картонные языки, символизирующие преисподнюю. Из-за ширмы раздался последний затихающий крик, и наступили несколько секунд жуткой тишины.
Но затем снова весело засвистела шарманка, а Яша, со своими прибаутками, пошел вдоль зрителей, собирая в шляпу деньги на водку для петрушечников и старого музыканта. Муромцев машинально кинул монетку и встал, растерянно озираясь. Поплавский подхватил его под локоть и ловко вывел через всю суматоху, прямо за сцену балагана.
За ситцевой ширмой, устало вытянув ноги, сидел на табурете тощий долговязый бородач и пил сбитень из дымящейся глиняной кружки.
– Добридень, дядя Миша! – приветливо подмигнул бородачу Поплавский. – Как ваше здравие? Вот, гляди, пан специальный сыщик из Петербурга приехал к нам. Поговорить с тобой хочет. Если нет у тебя срочных дел, конечно.
– Муромцев Роман Мирославович, – отрекомендовался сыщик. – Я хотел бы задать вам несколько вопросов по делу, которое мы сейчас расследуем. Оно связано с вашими э-э-э… представлениями. С Петрушкой.
– Вот как! Пан сыщик Петрушкой интересуется! – оживился дядя Миша. – И как вам наше представление?
– Весьма занятно и развлекательно. Признаюсь, таких ярких эмоций у публики я не видел ни в одном петербургском театре. И куклы… Вроде простые, но такие живые выходят, как настоящие. Скажите, а как вы так ловко меняете голос?
Петрушечник усмехнулся, отставил в сторону кружку и продемонстрировал гостю маленькую деревянную свистульку, напоминающую утиный манок, и ловко сунул ее за щеку, прижав языком к нёбу.
– А это, пан-сыщик, называется «пищик», из осиновой коры, для потехи детворы!
Зазвучал знакомый дребезжащий голос Петрушки. Дядя Миша сплюнул пищик в кулак и продолжил своим обычным голосом:
– Это и был весь вопрос?
Муромцев отрицательно покачал головой. Он извлек из кармана жестяную коробочку и открыл ее, демонстрируя кукольные ручки. Петрушечник осторожно взял одну, повертел перед носом.
– Старая работа… И не нашенская. Наши мастера таких не делают. Кукла эта на веревочках была – марионетка значит. Наши все больше перчаточных кукол делают, которые на руку надеваются. Как у меня. Вот смотрите сами.
Он выдвинул из-под табурета ящик, в котором лежали арапы в парчовых халатах, красавицы в тюлевых платьях, косматый черт и сверху сам Петрушка.
– У моего, вот, глядите, ручки долбленые, а это у вас совсем другое.
– Так кто же мог такие куклы делать? – нахмурился Муромцев.
– Так у нас обычно сами петрушечники и делают, невелика затея. Марионетка, оно, конечно, посложней будет, но все же не корабль построить – справиться можно.
– Может, вы помните кого-то, кто мог выступать с такими марионетками?
– С немецкими-то? Да не припомню я… Надобно старика спросить. Эй, Павло!
Дядя Миша подозвал шарманщика и передал ему вопрос Муромцева. После этого оба артиста долго думали, накручивая усы на пальцы и вспоминая былое, пока шарманщик наконец не изрек:
– Знавал я одного человека, у которого были похожие марионетки… Давно дело было, лет двадцать назад, а то уж и больше. Был я на большой ярмарке в Л., на границе с Царством Польским. Туда много кукольников съезжалось, все с неметчины больше. Так вот, выступал там один старик с подмастерьем, сам он не то в Вене жил, не то в Париже. И так он лихо с этими марионетками управлялся! Как живые они у него были. Много кукол привозил, штук так пятьдесят, всяких разных: и арапы, и собачки, и драконы, и рыцари. А вместо шарманки у него был, необычное дело, – мальчик-скрипач. Подмастерье его. Да сколько лет уж тому мальчонке… Да лет тридцать уж поди. Небось давно сам уже с куклами ходит… Чаво?..
Старик не понял, чего так встрепенулись сыщики. Муромцев и Поплавский обменялись взглядами и, поблагодарив артистов, поспешили в управление.
Бесплатный фрагмент закончился.