Таким вот образом они, худо-бедно, как-то ладили между собой несколько последующих лет, периодически ругаясь и даже разругиваясь, но неизменно возвращаясь к нормальному и мирному сосуществованию. Он думает, это потому, что так было нужно им обоим. Все изменилось, а точней разрушилось, когда пропал Вальтер.
– Вальтер? Кто это? – спросила Нина Филипповна.
– Сын…
– Вы назвали сына Вальтер? Как странно! – Нина Филипповна была сильно удивлена, чтобы не сказать поражена, этим, казалось бы, второстепенным для нее обстоятельством.
– Я тут ни при чем, – вяло отреагировал Лис. – Меня просто поставили в известность, что будет вот так. Ознакомили с фактом, как, собственно, и всегда, что так будут звать моего сына. Уже зовут. А вы-то отчего так возбудились? Какой сакральный смысл разглядели вы в этом обстоятельстве?
– Я-то как раз вижу все, что надо, – сказала Нина Филипповна, – но тебе про то знать пока рано. Ты продолжай…
– Вот так всегда, – проворчал Лис, – как я – рассказывай, а как мне – рано и вообще не положено знать.
– Слушай, какой ты ворчун, однако, – заметила хозяйка и мягко поощрила: – Рассказывай, рассказывай! Как это произошло?
– Да как… Не знаю я как, – через силу стал вспоминать Лис. – Я с утра был в мастерских, а ближе к обеду, к полудню то есть, прибежала Марина, вся в соплях. В истерике бьется: сын потерялся. Отвела на детскую площадку, оставила на полчаса, пока в магазин ходила, она всегда так делала. Когда вернулась, все дети на месте, а Вальтера нет. Никто ничего не видел. Абсолютно ничего. Никаких следов, зацепок, предположений – ничего. Словно его и не было никогда. Пропал вместе с машинкой, которую я ему на день рождения подарил. Он с ней в песочнице играл. Так, поверите, даже следов на песке от той машинки не осталось. Ну и, конечно, надо ли говорить, что это была катастрофа. Катастрофа нашей жизни. Марина, естественно, во всем обвинила меня. Вальтера искали, но так и не нашли, а через полгода нам и вовсе сказали, что надежды никакой больше нет.
Веня смахнул слезу и зашмыгал носом.
– Я много чего не знаю, даже не догадываюсь, – сказал он. – И не обольщаюсь на этот счет. Но что я знаю точно, так это то, что Вальтер мой сын. Он и похож был на меня, как маленькая капля воды похожа на большую. Мы с ним жили в одном мире, дышали одним воздухом. Вы понимаете, не только в физическом смысле. Он был моим продолжением. Я звал его Лисенок.
Когда нам сказали, что надеяться больше не на что, – помолчав, продолжил Лис, – с Мариной случилась истерика. Не истерика, нервный срыв, да такой, что она на месяц загремела в больницу. А когда ее выписали, она собралась и улетела в тот самый северный город, в котором мы с ней сочетались, так сказать, и в котором у нее осталась родня. Я думал, что оттуда она уже не вернется. Но она вернулась. Правда, совсем другим человеком. Я встречал ее в аэропорту. Задрав голову, не глядя по сторонам, она прошла мимо меня и дальше, сквозь толпу встречающих, не задев никого, как, наверное, волна проникает сквозь гальку. Я торопился за ней, но, удивительное дело, мне-то эти люди чинили препятствия! Я что-то кричал ей вслед, звал, но она не реагировала. Остановилась она уже за стенами аэровокзала, на тротуаре, дождалась, пока я нагоню ее, и, вполоборота, посмотрев свысока, хотя значительно ниже меня ростом, спросила: «Где ты был, сволочь?»
И тут я понял, что мира не будет и пощады не будет. Но я, конечно, даже не представлял себе, что ждет меня дальше. Но уж этого я описывать не стану, общую картину оно не изменит, а только еще больше сгустит краски. Скажу лишь, что где-то с месяц назад я понял, что у Марины появился любовник.
– Что значит понял?
– Ну, не понял… Может быть, почувствовал. Ведь это легко узнать, когда с близким человеком происходит что-то подобное.
– Возможно, не знаю, – сказала Нина Филипповна, – у меня, слава богу, такой возможности не было, чтобы проверить. Алексей Фомич, царствие ему небесное, поводов мне не давал. Да и я ему, признаться, тоже. И что же дальше?
– Две недели назад я потерял работу. Тоже ничто не предвещало, не назревало… Ни с того ни с сего! А пока я пытался трудоустроиться, Марина привела любовника сюда, к нам. И сегодня они не пустили меня в квартиру.
– Понятно! – громко подытожила Нина Филипповна и звонко хлопнула широкими ладонями по разведенным, по обыкновению, коленкам. – Приятного, как говорится, мало. Ну и ты, раз такое дело, отправился на крышу. Конечно! Во-первых, близко, рукой подать, а во-вторых, где же еще искать решения своих проблем?
– Ну, вы, Нина Филипповна, вообще… Такое говорите! – возмущенно вскинулся возражать Лис. – Говорю же вам, я был словно в тумане, вообще ничего не соображал. Со мной такого никогда не было, правда. Ведь я, когда в себя пришел, чуть не рехнулся. На самом деле… На самом деле я высоты боюсь, поэтому в здравом уме на парапет не полез бы. Я, когда увидел, что на краю стою, я сразу задний ход включил, и не от страха только, а потому, что не собирался ничего такого. А потом ту девицу увидал, чуть ниже, на карнизе. Ну, думаю, она точно сейчас сиганет. А как ее остановишь? Я немного нагнулся, посмотреть, как бы к ней спуститься, и в этот момент кто-то меня и пнул, прямо под зад. Правда пнул, хоть я никого и не видел. Ну а дальше вы все знаете.
Нина Филипповна, упершись руками в колени и оттопырив нижнюю губу, устремила свой взор в потолок. То ли просто задумалась, то ли что-то ей там виделось, она что-то бормотала себе под нос, и губы ее шевелились. Лис подумал, что она похожа сейчас на сфинкса, разгадывающего загадку. Да, очень своеобразного сфинкса, нетрадиционного, но все же…
– Сфинкс не сфинкс, но подумать здесь есть над чем, – сказала Нина Филипповна, по своему обыкновению откликнувшись на его мысли. – В любом случае должна тебе сказать, что ты все воспринимаешь через призму личной обиды. Что, конечно, понятно. Но, будучи обиженным, ты не можешь быть объективным. Ты слишком пристрастен, да. Пройдет какое-то время, и происшедшее будет видеться тебе совсем по-другому. А знаешь что? Гадалка я или нет? Вот я тебе сейчас и погадаю. Еще чаю хочешь?
От чая Лис отказался.
Выпито и съедено было уже достаточно, кроме того, после происшедшего, после всех разговоров тонус его состояния упал совсем до нуля. Хотелось закрыться в каком-нибудь укромном месте, отгородиться от всего, отрешиться, забыться… Да просто отдохнуть-отоспаться… Но где ему теперь найти такое место, он совершенно себе не представлял. Но гадание! Что же, пусть гадалка нагадает ему чудес небывалых, он не против.
– На чем гадать будете? – поинтересовался Веня, наблюдая, как хозяйка ловко и споро убирает со стола следы чаепития. – Карты Таро?
– Боже упаси! – воскликнула Нина Филипповна. – За кого ты меня принимаешь? Ты вообще часто видел где-нибудь в доступном тебе пространстве карты Таро?
– Ну-у-у… – протянул Веня, пытаясь припомнить и, к какой-то даже радости своей, ничего такого не припоминая.
– Антилопа гну! – бодро отреагировала на его междометие Нина Филипповна. – Можешь не напрягать свой мозг, ничего такого здесь и в помине нет. И знай, что, если ты только попытаешься тут с такой колодой поэкспериментировать, сразу скажут, что сумасшедший. Я сумасшедшей прослыть не хочу. Поэтому никаких Таро! Только старая добрая привычная цыганская колода!
Колоду Нина Филипповна с ловкостью фокусника тут же из воздуха и извлекла и явила на раскрытой ладони. Лис подумал, что карты она вытащила из одной из многочисленных складок своей одежды, но из какой, где, когда – все это осталось совершенно вне его внимания.
Колода выглядела обычно: довольно старая, с обтертыми, закругленными углами и зелеными ромбиками на рубашке.
– Заряди, – сказала Нина Филипповна, протягивая на открытой ладони карты Лису. – Срежь, – подсказала она действие в ответ на его непонимающий взгляд.
Скрюченным пальцем Веня сдвинул карты, примерно половину колоды. Током его не ударило, хотя он, честно сказать, чего-то такого и ожидал.
Нина Филипповна привалилась к столу своим необъятным бюстом. «Могла бы прямо на груди картишки раскинуть. Я так думаю», – действительно подумал в полуавтоматическом режиме Веня.
– Я ведь не всегда была такой… пышной, – отреагировала, по своему обыкновению, вслух Нина Филипповна. – Поверишь ли, когда-то я слыла стройной, грациозной, как лань, девушкой с нулевым размером груди. Кудрявые волосы, тонкое лицо и нос с горбинкой. Только глаза всегда оставались такими же. Называли меня Совой, из-за глаз и потому, что казалась слишком умной. Это было, было, дорогой Веня, ака Лис. Но не в этой, а совсем в другой жизни. Нина Филипповна вздохнула с явным сожалением.
– И имя ваше Наташа, – попробовал подыграть хозяйке Веня. – Ну, в той жизни?
– Не угадал, дорогой мой, – покачала головой Нина Филипповна. В долгом взгляде, который она бросила на Лиса, сквозило много, слишком много грусти. – В той жизни мое имя звучало Алия, и оно действительно звучало. Ну, хватит отвлекаться. Нам следует поспешать, время-то не ждет. Я буду гадать тебе на судьбу.
Она еще раз тщательно перетасовала колоду и подрезала ее левой рукой по направлению к себе.
– Колода у меня особенная, в дурака я ею не играю, только гадаю, и только я. Эти карты привыкли к моим рукам, а я привыкла к ним. У нас с ними взаимное доверие, поэтому и расклад я буду использовать самый простой, его вполне достаточно, – поясняла Нина Филипповна свои действия. – Но для начала определимся, какой масти ты у нас король. В том, что король, надеюсь, ты не сомневаешься?
Она еще раз подрезала карты, а потом вытянула одну из середины колоды. Ею оказалась дама бубен.
– Вот, – сообщила Нина Филипповна, – ты у нас бубновый король. Везунчик, как я и предполагала. Найдем его.
Она отыскала в колоде бубнового короля и положила его на центр стола. После этого, отсчитывая каждую седьмую, она выбрала из колоды десять карт и расположила их в отношении короля в два ряда – пять в верхнем и пять в нижнем.
– Ну вот, – подытожила Нина Филипповна физический этап своей работы, – посмотрим теперь, что нам тут выпало…
Подавшись вперед, она поправила карты, прикасаясь к каждой и внимательно их разглядывая. Лис, следивший за процессом гадания с каким-то азартом, обратил внимание, что пальцы у гадалки были сильными и изящными, с короткими отполированными ногтями без маникюра, и совсем не соответствовали ее рыхлой фигуре. «Словно птичьи когти…» – начал было думать он, но тут же прекратил это занятие, зная уже, что мысли его не останутся непроявленными.
– У нас тут семерка треф, что означает известие из казенного дома. Король пик – неприятель, а точнее, враг. Недоброжелательный человек. Пиковая шестерка сулит несчастливую дорогу. Девятка бубновая – некое препятствие. Ну и последняя в верхнем ряду карта – восьмерка червей, что означает – внимание! – счастье. То есть по верхнему ряду в прогнозе складывается такая комбинация. Ждет тебя несчастливая в общем-то дорога, отправиться в которую тебя вынудит сообщение из казенного дома, посланное неким недоброжелателем, как минимум, а то и врагом, который, следует признать, у тебя таки появился. И у тебя есть надежда на спасение, на удачу, даже на счастье в виде элегантной червовой восьмерочки, но на пути к нему тебя поджидает препятствие.
Веня, молча внимавший голосу оракула, шумно сглотнул. Он еще не понимал, нравится ему прогноз или не нравится.
– Обратимся, однако, к нижнему ряду, – не делая остановки, продолжала Нина Филипповна. – А тут у нас во-от что. Бубновый туз – ха! – жди добрых известий. Бубновый валет, у него полные карманы какой-то для тебя прибыли. Но при этом сплетни и интриги завариваются вокруг бубнового короля, о чем нас предупреждает туз треф. Туда же восьмерка пик. Это измена, мой друг. Как видишь, она была предопределена. Тем не менее у тебя в запасе червовый туз, который, вот неожиданность, сулит получение любовного письма. Или послания. Вот только от кого? Ты не знаешь?
Веня замотал головой, одновременно вращая глазами и судорожно пытаясь придумать хотя бы один более или менее подходящий вариант. Но такого не находилось. Никакого не находилось. Он что-то пропустил?
– Ладно, – сказала Нина Филипповна, – не напрягайся, а то повредишься от натуги на пустом, между прочим, месте. Подведем, однако, итог. По этим пяти картам мы видим получение уважаемым кверентом в будущем прибыли и улучшение его финансового положения, о чем извещает бубновый валет. Но, как всегда бывает в подобных случаях, рост чьего-то благосостояния немедленно возмущает вокруг него пространство и живность, его населяющую, начинаются сплетни, плетутся интриги. Зависть – обычное дело. Здесь хорошо бы иметь надежного друга, но нам обещана измена, а что это за измена и одна ли будет измена – это открытый вопрос. Но, как бы что ни сложилось, наградой за пережитые тяготы и страдания будет это любовное послание. Любовное письмо – еще не любовь и не обязательно к ней приведет, но это уже кое-что. Ты еще не сообразил, от кого оно может быть? Нет? Ну и ладно. Значит, будет тебе сюрприз. Хотя, вероятно, чего-то из заявленного и не произойдет. Надо понимать, что гадание показывает лишь возможность событий, а сбудется оно или нет, зависит от многих факторов. От тебя самого – в первую очередь.
Ну, что тебе сказать? Гадание как гадание, обычное, в общем. Сбалансированное, да, в нем поровну хорошего и плохого. Не забывай о нем, ты же знаешь, кто предупрежден, тот вооружен. Но я ведь гадалка лишь во вторую очередь, главная моя суть в том, что я провидица. И в этом своем качестве я хочу добавить еще кое-что от себя. Дай-ка руку. Левую.
Нина Филипповна взяла протянутую Веней руку.
– Не дрожи, – сказала она ему, – это не страшно. Главное, запоминай все, что услышишь.
Нина Филипповна повернула его руку ладонью вверх и зажала ее между своими руками, так что ее левая ладонь оказалась снизу, а правая – накрывала. Она закрыла глаза и, запрокинув голову, сосредоточилась. Веня в этот момент чувствовал себя как-то стремно. Он хотел было легко и незатейливо пошутить, чтобы выравнять ситуацию и прийти в более или менее привычное состояние, но не стал, мысль эта, едва появившись, отлетела, словно выскочивший камень от вращающегося колеса. Его внезапно прошиб озноб, ибо он ощутил, как руку его, объятую теплыми ладонями Нины Филипповны, стали проницать слабые, но хорошо различимые токи. Лицо провидицы вдруг побледнело, разгладилось и стало похожим то ли на маску, то ли на лицо совсем другой, более молодой и одухотворенно красивой женщины. Едва разжимая губы, из которых с каждым словом вырывались и мельчайшие капельки слюны, она стала вещать:
– Всего тебе предстоит шесть схваток, они будут происходить одна за другой, их цель – пробудить тебя и направить. Можно сказать, что одну из шести ты уже прошел, считай – выиграл. Когда пройдешь остальные пять, тебе откроется дорога, на которой ждут тебя чудесные события и превращения.
Вижу тебя дальше. Ты идешь по дороге, которой нет. Дорога та приведет тебя в место, которое находится между прошлым и будущим, но оно и вне настоящего.
Времени, каким ты его знаешь, там нет. Время там зеркало, или река, или небо под ногами.
В том месте может случиться все, но никогда ничего не случается.
А когда все же случится, все вернется на круги своя.
Но чтобы все завершить, ты должен найти цветок Нелюбим. Цветок папоротника, он растет на краю, ты знаешь.
Ночь останется ночью, а день станет днем. Свет отделится от тьмы.
Раньше или позже, но тебе снова придется прыгнуть с башни и изжить страх высоты. Не бойся ее – она пусть боится тебя.
Последний отрезок ты преодолеешь вместе с Хароном, его лодка увезет тебя за реку, к истоку.
А когда все закончится, все только и начнется…
Нина Филипповна замолчала. Она сидела недвижима, словно неживая, лицо сделалось совсем белым, на губах застыла, прикипев, капелька слюны. Осторожно потянув руку, Веня вызволил ее у Нины Филипповны. И тогда она пришла в себя, щеки ее порозовели, как вспыхнули. Она вновь опустила голову на грудь.
– Уф, – сказала усталым голосом, – уморил ты меня, Вениамин. Добавлю еще пару слов. Во-первых, с женой твоей, Мариной, все будет нормально… Но вы никогда больше не будете вместе. Прими это как данность, как задел новой жизни. Просто представь себе, что ты поднялся на следующий уровень, это, кстати, недалеко от истины. Что случилось, то уже случилось, и прошло, и обратно не отыграется. И, во-вторых, самое главное. Сына своего ты найдешь, но только в самом конце, после того как пройдешь все круги свои. А их у тебя будет достаточно, ты сам все слышал. Вальтер, надо же…
Нина Филипповна улыбнулась чему-то своему, каким-то мыслям или воспоминаниям, но когда Лис попытался выспросить у нее еще какие-нибудь подробности видений, провидица, выставив пред ним ладони, прервала его:
– Нет-нет, больше ни слова. Все, что могла и даже чего не могла, я тебе рассказала, поэтому больше ни о чем меня не расспрашивай. Иди, миленький, иди. Оставаться тебе здесь дольше нельзя. Куда, кстати, пойдешь, ведь домой тебя, поди, не пустят? Есть куда идти?
– Нет, не знаю еще, – вздохнул Веня. – Что-нибудь придумаю… Возможно…
– А что тут придумывать? – удивилась Нина Филипповна. – Если я не ошибаюсь, у тебя в кармане ключ от квартиры лежит. Лучшего места тебе сейчас и не придумать и не найти.
– Точно же! – просияв, воскликнул Веня.
Он полез за пазуху и, сдвинув молнию, достал из внутреннего кармана джинсухи ключ. Он-то про него совсем забыл, ему и в голову почему-то не пришло, что выход, пусть и временный, лежит у него в кармане. Лежал, потому что теперь он держал его в руке.
– Это друг мой Мишка укатил в очередное свое путешествие, на полгода, и оставил мне квартиру. Ну, чтобы присматривал, – рассказал он, демонстрируя зажатый между большим и указательным пальцами десницы ключ от английского замка. И вдруг – ошеломленно: – А вы как?..
– Нет, по карманам не лазила, если ты это имеешь в виду, – ответила Нина Филипповна, откровенно забавляясь его удивлением. – Пора уже понять или запомнить, если тебе так удобней, что у меня свои источники информации. И методы свои, вполне приличные. Ладно, коль скоро все утряслось на данном этапе, отправляйся. И еще… По-пустому ко мне не приходи, только в крайнем случае. Запомнил? Только в крайнем случае! Деньги у тебя есть?
Веня ощупал карманы и смущенно улыбнулся, вспомнив, что они уже давно пусты. «Где деньги, сволочь?» – подумалось ему.
– Понятно.
Нина Филипповна вышла из кухни в комнату, а вернувшись, сунула ему что-то в нагрудный карман куртки:
– Много дать не могу, но на какое-то время тебе хватит. Дверь, в которую он никогда не входил, захлопнулась за его спиной. И спиной же он почувствовал, что там, за дверью, совершаются какие-то ритуальные или магические действия, имеющие к нему непосредственное отношение, поэтому помедлил. А когда поток энергии из-за двери иссяк, он вздохнул, нахохлился и, засунув руки в карманы куртки, вышел в совсем уже распоясавшуюся за стенами дома ночь. Не оглядываясь. Прошлое, по совету мудрой женщины с желтыми глазами, он оставил позади. Но сама женщина странным образом сопровождала его всю дорогу к Мишкиному дому. Ее глаза виделись ему во всех уличных фонарях и в каждой из множества желтых звезд на ночном небе. Фонари и звезды точно были на его стороне.
Ему очень хотелось так думать.
В этой квартире жили ежики. И не только жили, но и, похоже, размножались с невиданной скоростью. Едва только Веня открыл квартиру и зажег свет, как сразу понял, что ежиное войско в этой отдельно взятой точке пространства с момента последнего ее им посещения значительно приросло. Ежи были повсюду, они устилали своими телами доступные им поверхности, причем доступными для этих колючих грызунов оказались все плоскости, выпуклости и покатости в доме. В некоторых случаях ежи умудрились расположиться и на вертикалях. Словом, если вы еще не поняли, на этой жилплощади обосновалась полноценная и весьма обширная коллекция ежиков.
Михаил собирал ежей.
Будучи профессиональным путешественником, Мишка отовсюду, куда ни забрасывала его логика маршрутов, тащил в свой дом ежей. Потом, когда друзья убедились, что эта страсть у него всерьез и надолго, тоже стали дарить ему ежей, по поводу и без. Веня и сам помог обрести здесь дом парочке сирот.
Кстати, втайне он всегда завидовал Мишке. Иметь такую профессию, путешественник, это ли не мечта? Мечта, самая настоящая! И потому неосуществимая. Это так, к слову.
Лет за пять Мишке удалось собрать довольно внушительную коллекцию колючих статуэток, кукол и чучел зверьков.
Встречались в ней замечательные и даже уникальные экземпляры, как, например, чучело мадагаскарского ежа, но, на скромный Бенин вкус, примерно наполовину коллекцию можно было сократить без какого-то для нее ущерба. Напротив, от решительного секвестрования она только бы выиграла в плане качества, потому что как раз эту половину составляли дешевые китайские поделки, пластмассовый ширпотреб. Но тут Михаил был непреклонен. «Все искусства хороши и имеют право на существование», – говорил он. Мишка, кстати, и сам был похож на ежа, невысокий, плотный, обтекаемый, с носом лопаткой и торчащими в разные стороны, словно колючки, волосами. Он был добряком и балагуром, однако Веня-то знал, что внутри его, под мягкой обшивкой, спрятана стальная рессора. Но, на минуточку, ведь и еж, если забыть про его мимимишный вид, – хищник.
Однажды Михаил вернулся из очередной экспедиции, а дома, кроме верных ежей, – никого. Жена его Анна, в отсутствие мужа, собрала вещи и растворилась в пространстве в неизвестном направлении. Видимо, решила или почувствовала, что с нее довольно колючего и холодного, а хочется живого и теплого. Справедливости ради надо отметить, что в свои путешествия Мишка Анну никогда не вовлекал, и где он там на самом деле пропадает, она могла только догадываться. Видимо, у нее были-таки некоторые предположения насчет истинных маршрутов супруга, на основании которых она и сделала свои радикальные выводы. Мишка внешне никак не откликнулся на это событие. Он молча выпустил в стаю новые трофеи и стал жить, как и жил раньше, только приглядывать за квартирой и пасти ежей теперь поручал Лису.
Лис доверием друга не злоупотреблял, в квартире бывал редко. Он только хранил у себя ключ и еще оставил свой телефон Мишкиным соседям, чтобы вызвали в случае чего.
В этот раз квартиру он открывал с какой-то тревогой, что встретит там кого-то незнакомого и неприятного. Мысли эти, надо полагать, возникли у него не случайно, а под воздействием всей череды неприятностей последних дней, однако никого постороннего в квартире не оказалось. Только ежи. Колючие стражи зафыркали было поначалу, возбудившись от его вторжения, но быстро признали в нем своего и замолчали. Но настороженных глаз тем не менее – не спускали, блестя бусинами отовсюду и отслеживая каждый его шаг. Веня отмахнулся от них, сказал: «Кыш!», и ежи послушно занялись своими ночными делами.
Только оказавшись в изолированном от окружающего мира, закрытом месте, Веня почувствовал, как же он смертельно устал за этот бесконечный день, переполненный событиями, которых вполне могло хватить на чью-то жизнь. А что? Безработный, теперь вот бездомный, потерял семью… А ведь мог сегодня и жизни лишиться! В общем, ничего ему не хотелось, даже есть, хотя и чай давешний из него уже вышел, и варенье Нины Филипповны усвоилось без остатка. Вместо ужина, он подвинул к окну глубокое и удобное Мишкино кресло, погасил свет и в то кресло плюхнулся, точно вернулся в матрицу. Ноги он закинул на подоконник, для чего пришлось расчистить на нем место, бесцеремонно растолкав в стороны ежей. Ежи возмущенно загалдели, а после долго еще сопели носами, принюхиваясь к незнакомому аромату Вениных носков. «А, пусть их», – постановил Лис.
Он собирался хорошенько подумать и прийти к какому-то пониманию, что на самом деле происходит, но ничего не получалось. Он был слишком уставшим, чтобы думать и анализировать, но и слишком возбужденным, чтобы сразу уснуть. Все его переживания и мысли, с ними связанные, теснились в голове, будто в переполненной приемной, одновременно высказывались и требовали к себе внимания. В результате получался шум, громкий и неприятный, который лишал его остатков сил. Веня попробовал избавиться и от шума, и от того, что его вызывало, от всех-всех мыслей. Он знал специальную методику. Для начала следовало представить себе, что голова изнутри – просторная пустая комната, которую нужно вымести большим пушистым веником. Управлять веником на расстоянии – задача не из легких, требующая полной концентрации внимания, поэтому поначалу приборка давалась ему с трудом. В конце концов он овладел процессом, и ему удалось навести в голове аскетический порядок, повыметав из нее весь сор. После этого оставалось лишь отслеживать каждую залетную мысль, которые периодически возникали из ниоткуда, и, не давая им развернуться, выпроваживать всех вон. Сразу, немедля, веником, веником! Он и с этим справился. И только тогда наступила тишина, которая позволила ему наконец расслабиться. Через какое-то время чистая горница его головы наполнилась невесть откуда взявшимся легким светящимся туманом, в глубине которого стали возникать фантастические образы. Образы проявлялись, и пропадали, и появлялись вновь, никак, впрочем, его не беспокоя. Как бороться с ними, он не знал, да уже и не хотелось. Расслабленность, леность и сонная нега овладели им.
Шторы на окне он не задернул, поэтому одна только легкая тюлевая занавеска отгораживала внутренний объем комнаты от окна и, далее, от внешнего подлунного мира. Ну как отгораживала – символически, иллюзорно. Мир тот на самом деле был рядом, он сообщался с комнатой напрямую, окно исчезло, а может, не существовало никогда, они были одно.
Пока Веня воевал с мыслями, на видимый ему из кресла сектор небосвода выкатилась луна. До полнолуния оставалось всего несколько дней, поэтому луна была почти круглой, однако совсем не казалась громадной, да и не светила чрезмерно ярко. По какой-то необъяснимой причине она выглядела желтой-желтой, слегка оранжевой, и что-то до боли знакомое ему напоминала. А когда их, лун, на небосводе вдруг стало две, он вспомнил, что когда-то, давно-давно, был знаком с женщиной, у которой были такие вот, словно две луны, глаза. Ту женщину, как и Нину Филипповну, называли Совой, он вспомнил ее теперь окончательно. Ее сопровождала птица с такими же круглыми, как яичные желтки, глазами. Да что, собственно, значит вспомнил? На самом деле он ее никогда не забывал. Вот, кстати, и она.
Сова, в свойственной ей манере, появилась неожиданно, это притом, что он ждал ее. Она прилетела, по обыкновению оседлав луч света, который сама же запустила в его сторону. Серая птица, точно большая бабочка, бесшумно вилась над ее головой. Легко соскочив с луча, она по инерции сделала еще два круга над его островом-таксоном и опустилась на лужайку перед мастерской. И глаза ее тогда стали зелеными, почти такими же, как трава под ногами. Он подумал, что, когда глаза были желтыми, ее взгляд пронзал пространства, быть может, и время, а теперь он пронзает его сердце.
– Вот, – сказала Сова, – мне передали, что ты тут извелся, ожидая меня… Это правда? Что за срочное у тебя дело?
– Даже предположить не могу, кто мог тебе такое сказать? – возразил он вроде сурово и в то же время жмурясь от удовольствия видеть ее так близко.
Сова хохотнула:
– Добрые люди передали! Не забывай, у меня везде есть друзья, которые снабжают информацией.
Ему было неприятно это нарочитое упоминание о друзьях. Возможно, он ревновал. Слегка. Проблема состояла в том, что их с Совой отношения были весьма туманны. Про себя он знал, что любит ее больше всего на свете, но вот что касается ее, тут была сплошная уклончивость. Принцип неопределенности – главный принцип, которому следовала Сова в своей жизни. Совершенно точным было лишь то, что она дразнила его, поэтому он тоже помалкивал о своих чувствах. Однако похоже, что она обо всем догадывалась, и потому снова и снова дразнила его. Вот и теперь.
Сова не могла стоять на месте. Заложив руки за спину, она ходила вокруг него кругами, глядя с прищуром и посмеиваясь. Да она просто забавлялась.
А он стоял в центре описываемой окружности, скрестив руки на груди. Ему хотелось казаться суровым, да он таковым и показался бы кому угодно, но только не ей. Сова видела его насквозь. А он молча любовался ею.
Если бы кто-то сказал, что Сова не красавица, он немедленно вцепился бы такому знатоку женской красоты в глотку… Хотя, быть может, тот критик в чем-то был и прав. Потому что выдающейся, броской красотой она действительно не обладала. Но что считать красотой? Для него она заключалась в той жизненной силе и в том пламени страсти, которые бушевали в ней. И если кто-то этого не замечал, что же, он был этому обстоятельству только рад. Потому что соперников и так хватало, а препятствий у любви было столько, что если думать о них, так лучше и не жить.
Совершенно точно, Сова не была похожа ни на одну другую женщину. Справедливым было и обратное утверждение: никто не мог приблизиться к ней и близко. Хрупкая, изящная, миниатюрная, с тонким ясным лицом и круглыми восторженными глазами, смотревшими на мир как на парк чудес, она была похожа на драгоценную фарфоровую статуэтку, которую ему довелось как-то добыть в одном из своих тайных бросков. Упомянутая привычка смотреть на все широко открытыми глазами, маленький острый нос и коротко остриженные, торчащие в разные стороны светлые волосы способствовали тому, что за ней закрепилось это прозвище, Сова. Сама она была вовсе не против такого к себе обращения, а вот он лучше звал бы ее по имени. По имени… У нее конечно же было имя, но он пока никак не мог его вспомнить.
Сова сама шила себе наряды, да. Шила – не совсем точное слово. Она их творила. Она так могла завернуться в кусок ткани, что этот внезапный наряд немедленно становился последним писком моды и образцом для подражания. Причем ткань могла быть как драгоценной, так и самой простой, в ее импровизациях это не играло такой уж важной роли. Вот и сегодня она была в сиреневом. Оттенков сиреневого было не менее пяти, самым светлым был шарф из легкого газа. Шарф укутывал горло, обволакивал плечи и развевался за спиной, как два крыла. Маленькие ступни ее ног осторожно обнимали туфли на высокой платформе, отчего походкой она напоминала китайскую принцессу. Что ему особенно было приятно – на груди молодой женщины, на простом кожаном шнурке, висел небольшой деревянный кулон с вырезанными на нем рунами. Кулон сделал и подарил ей он, только вот по какому случаю?..