Откровения Геры
Я приподнялся на локте, глядя в сторону зарослей, тянувшихся полосой к скале. Активировать «Лепестки Виолы» не было смысла – знал кто к нам идет. Только оставалось загадкой, почему богиня идет с той стороны, а не открыла портал, чтобы сразу появиться передо мной. Ольгу я будить не стал. Тихо поднялся на ноги и приветствовал Геру, сложив руки на груди, произнеся вполголоса:
– Хайре, Величайшая! Каждая наша встреча радует все больше! И моя безмерная благодарность тебе! – я поклонился. – Ты спасла две жизни. Одна моя – не слишком ценная. Но Ольга…
– Немного завидую ей. И не только ей, – ответила богиня, засветившись ярче. – Ты даже говоришь шепотом, чтобы ее не разбудить. Астерий, ты любишь своих женщин – это похвально. Мне всегда нравились мужчины, которые думают не только о себе, но и полны заботы о тех, кому они дороги. Отойдем, чтобы не шептаться?
Без слов я последовал за ней.
– Кстати, там дальше маленький водопад и ручей – место вполне приятное. Только что вернулась оттуда. Знаешь, чего мне стоило твое чудесное спасение? – спросила она, искоса поглядывая на меня.
– Догадываюсь, – я остановился, чтобы не уходить далеко от княгини.
– Верно догадываешься, – она рассмеялась. – И теперь ты должен понимать, что наш договор с тобой приобретает особую силу и важность. Еще раз скажу: мне очень нужна вещица из Хранилища Знаний. Нужна во что бы то ни стало. Эту вещь ты передашь мне и только мне. Так же, Астерий?
– Я это обещал при нашем прошлом разговоре. Ты же знаешь, что я тверд в своих обещаниях. Тем более теперь я обязан тебе и сделаю все, чтобы добраться до нее. Кроме того, я помню и твои заверения, что эта таинственная вещь не причинит вреда близким мне богам и людям. Но все-таки, хоть намекни, что это за вещь, – я не первый день ломал голову над тем, что желает добыть супруга Громовержца. Вариантов было настолько много, насколько много божественных артефактов в этом мире, да и других мирах, потому как вещи великой силы не без помощи богов и магов могут путешествовать между мирами.
– Сейчас тебе это знать ни к чему. Что ты в неведенье – так даже лучше. Чего мы стали здесь? – богиня вопросительно вскинула бровь. – Не хочешь со мной к ручью?
– Не хочу оставлять Ольгу одну. Мало ли… Почему ты не можешь взять эту важную вещь сама, если знаешь, где она? – спросил я, хотя знал ответ на этот вопрос и лишь хотел получить подтверждение.
– Потому что я не уверена, что она там. Еще потому, что ее должна передать мне рука человека. Разве ты не знаешь такой закон, справедливо ограничивающий богов и ограждающий мир от божественного произвола и хаоса? Без сомнений, знаешь. Просто притворяешься, будто в неведенье. В общем так, Астерий… – ее палец уперся мне в грудь. – Ты будешь должен принести ее мне как дар, поклонившись и соблюдая все почести, иначе будет нарушен Высокий Закон. Знаешь, как мне это будет приятно? И уже сейчас мне приятно осознавать, что ты мне теперь должен особым образом.
– Хорошо, дорогая, после того, что ты сделала для меня, я от души готов поклониться тебе и много раз выразить благодарность. Мне так же особо приятно осознавать, что теперь между нами мир. Наконец-то вредная для нас двоих вражда осталась в прошлом. Как там Посейдон, тебе понравилось в его темном дворце? – я прислушался к шороху в кустах, но быстро понял, что это всего лишь ветер, гулявший между скал.
– На самом деле ты хочешь знать, что было между нами и насколько мой брат страстен в постели? Астерий, зачем тебе это? – Гера вздохнула, поправляя золотое шитье, разошедшееся на ее крупной груди.
– Я хочу знать, не будет ли у тебя с Громовержцем проблем из-за такой пикантной помощи мне. Все-таки Посейдон – не Аполлон. Такое сложнее утаить, – заметил я, на самом деле волнуясь за Величайшую. Ведь в этот раз к ее божественному греху был всерьез причастен я.
– Да, и он узнает об этом. Это случится чуть позже. Были свидетели и есть кому донести. Я знала, что будет именно так, и предполагаю, что случится дальше. Это одна из причин, почему мне нужна вещь, которую ты мне добудешь. Хочешь маленькое откровение? – она прищурилась, и когда я кивнул, почти шепотом произнесла: – С этой ночи я беременна. Да, да, Астерий. Будут кое-какие потрясения. Не такие, как в старые времена, когда шла война бога и горели небеса, но потрясения будут.
– Гера! Меня ты уже потрясаешь! Всегда ты славилась неподражаемой отвагой, еще при Зевсе! И теперь… Тебе это было действительно нужно не только для того, чтобы спасти мою жизнь? – догадался я. Ведь понятно же, что зачать ребенка или нет решает только сама богиня, и никакие силы не могут заставить ее это сделать или от этого отказаться. А раз так, то Гера затеяла какую-то значительную игру.
– Астерий, я не так часто делаю глупости. Думай что хочешь, – она рассмеялась. – И хватит обо мне, хотя твоя забота очень трогательна. Хочешь еще откровения? Сегодня такое утро! Прекрасное утро, когда хочется радоваться, быть легкомысленной и делать глупости, которых я стараюсь избегать! Ты видишь, как я сияю?
– Да, дорогая! Ты ярче солнца! – признал я. В самом деле, ее божественная аура сейчас светилась необычно ярко. – С нетерпением жду откровений.
– Вот первое, чтобы утешить твое прежнее любопытство: эриний на тебя насылала Лето. Она настолько глупа, что думала, будто ты подумаешь, что это по-прежнему мои происки и разорвешь добрые отношения со мной. Теперь ты понимаешь, на какую глупышку Перун может променять меня? И я уже сама готова уступить место возле Громовержца, независимо, сделает он ее очередной женой или оставит в любовницах, – не без удовольствия и с едва заметной злостью произнесла богиня. – И откровение второе: если бы не твои поспешные обещания Артемиде, то отцом моего ребенка мог стать не Посейдон, а ты. Когда ты исполнишь свое главное обещание, тогда поймешь, насколько это могло бы стать важным, а так, радуйся своей Охотнице. Ты мне теперь не во всем интересен.
– Ты меня задела, Прекраснейшая! – говоря это, я немного соврал, но все равно надо признать она меня уколола.
– И этот эпитет оставь для Артемиды, – с усмешкой сказала Гера. – Ведь может услышать. Сколько ревности будет, если пусть даже на словах прекраснейшая не она, а я!
– Теперь ты дразнишь меня. Гера… – я сделал шаг к ней и обвил ее талию рукой. Мне было интересно, как она себя поведет.
– Спокойно, Астерий! Спокойно! Убери руки, ведь я могу рассердиться. Вот еще тебе одно неприятное: у меня мало времени на тебя. Поэтому поторопись со своей самой насущной просьбой, пока я не исчезла отсюда, – она вывернулась из моих рук, и я почувствовал, как судорога свела мои мышцы.
– Прости. Прошу, помоги нам выбраться с острова. Донеси князю Ковалевскому, что мы здесь, пусть он пошлет виману, – попросил я, понимая, что самое насущное для нас с Ольгой, это вернуться в Россию.
Гера в самом деле могла исчезнуть и ничем не помочь мне. Она вполне могла меня проучить, набивая себе цену, и лишь потом снизойти. Об этом я подумал с некоторым опозданием, понимая, что лучше не переходить обозначенные ей границы.
– Почему же Ковалевскому? Вы настолько важные персоны, что уместно будет сообщить об этом императрице. Тем более она уже посылала за тобой виману, правда ошиблась островом, – рассмеялась Величайшая.
– Решить этот вопрос с князем было бы уместнее, – засопротивлялся я, понимая, что впутывать сюда Глорию очень нежелательно. Я не был даже уверен, что Глория, она же герцогиня Ричмонд при Великой Британской Короне, не замешана с похищением Ольги.
– Нет, Астерий. У тебя нет выбора. Решать, как вас отсюда вызволить буду я. И я хочу, чтобы в эту игру играли все, а не только угодные тебе люди. Тем более, Глория… Она меня радует последнее время: после моего явления она стала часто молиться мне, приносить дары на алтарь и обращаться с молитвами. То же самое касается другой зависящей от тебя женщины – баронессы Евстафьевой. Теперь она свихнусь в другую сторону, и ходит вся в черном, часами проводит время в моем храме, вымаливая прощение себе и здоровье ненастоящему князю Мышкину. Не забывает поклоняться у алтаря Асклепия. При этом она не понимает, что все это зря: никто не поможет им двоим – так потребовал Перун. Я бы даже сжалилась, может попросила Асклепия, но не могу.
– Не думаешь, что Талия может в конце концов отчаяться и отвернуться от богов, – подумав о своей подруге, я помрачнел и решил, что как только смогу, обязательно навещу ее и Родерика и поддержу, чем смогу. А Родерик, если он будет настойчив и будет делать то, что я ему сказал, то выкарабкается без помощи богов и вопреки недоброй воле Перуна.
Словно услышав мои мысли Гера сказала:
– После всего, что случилось, тебе есть о чем задуматься, Астерий. Скорее всего, тебе придется столкнуться с Перуном. Вряд ли эта встреча для тебя станет приятной. Я постараюсь помочь, но знай, очень скоро я сама буду в немилости у Громовержца. На этом распрощаемся, – она грустно улыбнулась и исчезла в золотом сиянии.
***
Опасаясь, что Голдберг приедет за ней под вечер, Светлана пару часов провела в костюмерной, болтая о всякой ерунде с Катей Глебовой, а когда та уехала домой, то Ленской ничего не оставалось, как подняться в театральное кафе, поужинать там бутербродом и взять чашечку кофе. Светлана не верила, что Артур посмеет увести ее из театра силой. Все-таки это было бы слишком дерзким с его стороны. И вряд ли бы у него что вышло бы: ведь она бы кричала и сопротивлялась, как могла. Наверняка бы сбежались многие театралы, и все это кончилось для Артура печально, несмотря на его огромное влияние в театре Эрриди. Но и встречаться с ним еще раз наедине в своей комнате Ленская не желала. Ей очень не хотелось снова возвращаться к прежним разговорам, которые неминуемо кончатся скандалом. Кроме того, Голдберг в порыве гнева мог опять распустить руки, а такого Светлана опасалась особо. Не потому, что она боялась боли от побоев, но потому, что это было слишком дико и унизительно.
В кафе Ленская просидела долго. Выпив третью чашечку кофе, Света поняла, что ей предстоит еще одна бессонная ночь. Из-за бессонницы ее начнут мучить мысли о графе Елецком и негодяе Голдберге. Если мысли о последнем ей удавалось отогнать, то Саша почти все время присутствовал в ее голове, и она понимала, как глупо было с ее стороны пытаться закончить роман с ним так, как попыталась это сделать она. Попытки обмануть себя обходятся очень дорого. Теперь, после мучительного опыта Ленская все бы отдала, чтобы вернуть тот вечер – вечер после школьного экзамена и вместо слов расставания сказать Елецкому: «Я тебя люблю! Приходи ко мне чаще! Мне плохо без тебя!». А сейчас… Сейчас от Елецкого не было даже сообщения, которое она так ждала. Ведь она излила ему всю душу, написав то, что поначалу не позволяла сказать ее гордость.
Света отстегнула эйхос, и проверила входящие сообщения. Там было два от Голдберга – их она не стала прослушивать, но пока еще не удалила. И одно от мамы, которая даже не предполагала происходящего: что ее дочь, виконтессу Ленскую Светлану Игоревну недавно пытался изнасиловать и бил по лицу негодяй с британским подданством; не предполагала, что ее могут насильно увезти из театра и даже из России. Такого Светлана точно ни за что не скажет маме. Позже, вернувшись в свою комнату она лишь сообщит ей, будто у нее все хорошо, и ее театральная карьера тоже может сложиться очень удачно, хотя все это будет бессовестным, но неизбежным враньем.
– Спасибо, Ксюш, – сказала она девушке в баре, благодаря ее за ужин, слишком простой, как бы не достойный ее титула. Хотя последнее время, все что происходило с Ленской было не достойным ее титула.
Сидеть просто так в театральном кафе одной стало утомительным, и Светлана решила подняться в свою комнату. Пока еще свою – от людей, выкупивших помещения на чердаке, пока не было требований освободить жилье, хотя ровно вчера Ленская присмотрела себе недорогую съемную квартиру дальше по Новобронной.
Уже открывая свою дверь, Светлана услышала решительные шаги по лестнице, ведущей на чердак, и это ее сразу насторожило. Войдя, она тут же закрыла дверь на задвижку, подумав, что если это Артур идет по ее душу, то этот слабенький запор слишком ненадежен – надо было раньше придумать что-то посерьезнее.
Ленская даже не успела отойти от двери на шаг как в нее постучали.
– Кто там? – севшим голосом спросила актриса.
– Я – Элизабет Милтон, – раздался голос по ту сторону двери.
Голос был с явным английским акцентом, и Ленская в первую очередь подумала, что Голдберг пошел на хитрость: решил подослать кого-то, чтобы выманить актрису из ненадежного убежища.
– Я не знаю никакую Элизабет Милтон. Пожалуйста, уходите! – отозвалась Ленская.
– Чертова дура! – Элизабет сердито стукнула кулаком в дверь. – Быстро открывай! Меня прислал граф Елецкий, вытащить тебя из этого дерьма!
– Саша?! – переспросила Светлана, от неожиданности даже не сразу поняв глупость своего вопроса: разве мог проявить заботу о ней какой-то иной Елецкий! Она тут же вспомнила, что у Саши была в очень близких знакомых англичанка. Ее точно звали Элизабет, но Елецкий говорил о ней как о миссис Барнс, а эта…
– Госпожа, вы – миссис Барнс? – переспросила Светлана. – Фамилия Милтон мне ни о чем не говорит.
– Я – мисс Милтон! Открывай дверь! – поторопила ее Элизабет. – Я не люблю глупых и испуганных девочек, даже если они виконтессы!
– Я не глупая девочка! – Ленская рассердилась и дернула задвижку.
Дверь распахнулась. На пороге в чердачном полумраке, едва разбавленном светом старой лампы, Светлана увидела молодую женщину с пепельно-серыми волосами. На вид ей было лет 26-28. Крупная дамская сумка явно с чем-то тяжелым свисала с ее плеча. Серая куртка была расстегнута наполовину, несмотря на то что июньские вечера редко случались холодными.
– Собирайся, поедем отсюда, чтобы тебя не достал твой недруг. Кстати, кто он вообще такой? – полюбопытствовала Элизабет, входя в большую комнату, хаотично заставленную мебелью.
– Сначала докажите, что вы от Саши, – проигнорировав ее вопрос, Ленская снова насторожилась. У нее снова возникло подозрение, что эту англичанку мог подослать Артур, прознав о связях Елецкого. Такое было маловероятно, но не стоило исключать.
– Чем докажу? – опустившись на потертый бордовый диван, баронесса открыла сумочку.
Первое, что бросилось в глаза актрисе, это черная, массивная рукоять пистолета или остробоя. Светлана замерла, подумав, как глупо было с ее стороны, пускать совсем незнакомую женщину, едва услышав, что она от графа Елецкого.
– Вот чем, – мисс Милтон извлекла эйхос, мигом нашла последнее сообщение от Алекса и включила его погромче:
«Элиз, здравствуй, дорогая! Я очень спешу. Мы с Ольгой попали в серьезные неприятности, лишились своих эйхосов. Будем временно без связи. Прошу тебя об очень важном: в театре Эрриди выступает и там же проживает, моя девушка, ну ты знаешь ее с моих слов – Светлана Ленская. Ей угрожает большая опасность. Некий Артур Голдберг избил ее и собирается насильно забрать ее из театра» – потом после паузы и какого-то шума, голос Елецкого продолжил:
«Элиз, Светлану нужно обязательно защитить, а мерзавца Голдберга наказать! И это требуется сделать как можно скорее. Все это сразу же передай Торопову – пусть он немедленно займется этим вопросом! Дай ему на всякий случай номер ее эйхоса. Скажи…».
– Вот так. Это поручение мне от Алекса, как ты догадалась. А то, что мне не поверила – это очень правильно. Только двери не стоило открывать так быстро, – добавила Элизабет. – Тебя пугает это? – по взгляду актрисы баронесса поняла, что ее глаза прикованы к рукояти «Cobra Willie-VV». – Это наша с тобой защита от плохих людей.
– Саша сказал, что вы должны были поручить это Торопову, – Ленская отвела взгляд и подумала, что не в нее положении сейчас капризничать. Она должна быть благодарна этой женщине и десять раз благодарна Елецкому, что он сразу так озаботился произошедшим с ней. – И что с самим Сашей? У него какие-то неприятности?
– С Тороповым не получилось – он ранен, находится у целителей. У Алекса какие-то серьезные проблемы, пока не знаю какие, но точно знаю, они не могут быть простыми, и он до сих пор без связи, – убирая эйхос, пояснила мисс Милтон. – Все, меньше слов! Собирайся, поедем куда-нибудь отсюда!
– Сколько у меня времени на сборы? – Светлана было направилась к шифоньеру и тут же остановилась: – Элиз… Можно я буду называть вас так?
– Можно. Только лучше не на «вы». Все-таки я – не какая-то старая швабра и у нас есть одно, но очень важное общее, – видя замешательство на миленьком лице актрисы, баронесса рассмеялась и пояснила: – Очень важное общее – это Алекс. Мы вдвоем – его любовницы. При другом случае могли бы выцарапать глаза друг другу, но все повернулось так, что нам полезнее принять наше взаимное положение и даже дружить.
– Да, я согласна, – Ленская кивнула, открыв створку шифоньера. – Вот что хотела сказать: у меня завтра после обеда репетиция здесь, а потом спектакль. Как мне быть?
– Очень просто, – отозвалась Элизабет. – Наплевать на это. Забыть. И не появляться здесь до возвращения Алекса. Это самое лучшее, что я могу предложить. Но если тебе дела театральные так важны, то я могу сопроводить тебя, подстраховать на случай появления твоего Голдберга. Только предупреждаю, возвращаться сюда крайне нежелательно. Кстати, расскажи мне о твоем недруге и всем, что между вами случилось. Как вообще такое могло выйти, что к тебе – женщине самого графа Елецкого – посмел пристать какой-то ублюдок? Он что настолько смелый или настолько идиот?!
– Так вышло… Я собиралась расстаться с Сашей… – Ленская сняла с вешалки платье, аккуратно свернув, положила в дорожную сумку поверх джан. Ей не хотелось изливать душу мало знакомой англичанке, но та ожидала пояснений, и следовало что-то говорить. – В общем, я провела с Сашей последнюю ночь, вернее вечер любви. Это было как раз после последнего экзамена. А потом сказала Саше, что собираюсь с ним расстаться. Мне было очень тяжело решиться на это, и чтобы стало чуть легче я позволила Артуру Голдбергу ухаживать за мной.
– Ты что совсем дура?! – Элизабет даже вскочила с дивана и в раздражении подошла к окну. – Сама решила расстаться с Алексом?! Решила променять его на какого-то Голдберга?!
– Нет, не променять, – Ленская замотала головой. – Но ты права: я была дурой. Только сейчас начинаю это понимать. Мне не хватило терпения всякий раз долго ждать Сашу. Это очень-очень трудно и хотела оборвать свои мучения. Правда тогда я еще не думала, что может все повернуться много хуже, – заламывая руки, Ленская хрустнула пальцами. На лице ее отразилось страдание и это вовсе не было актерской игрой.
– Теперь для тебя «Саша» это? – Элизабет выдвинула приоткрытый ящик тумбочки и достала дилдо, который случайно заметила там. Похлопывая им по ладони, продолжила: – Или все-таки Голдберг взял тебя?
Ленская не успела ответить. Послышались торопливые шаги, дверь распахнулась на пороге появился Артур Голдберг.
Страстные игры с дилдо
– Пожалуйста, не мучай так себя! – попросил Евклид Иванович, морща лицо и глядя на дочь с состраданием. – И подумай, может лучше переехать ко мне. Талия, хотя бы на время! Поживи у меня, пока не вернется Мышкин! – говоря это барон знал, что Мышкин вернется очень нескоро, если вернется вообще. Целители, академические врачи и жрецы Асклепия по-прежнему будут делать вид, что пытаются его хоть как-то поставить на ноги, но Синорин из дома врачующего бога сказал, что князю не поможет уже ничто. И это было приговором свыше, потому как барон Евстафьев знал, что более авторитетных людей среди целителей нет. Евклид Иванович не хотел доносить эти слова до дочери. Как мог, он пытался поддерживать в ней веру в выздоровление жениха.
– Я никуда не поеду, пап. Не надо меня уговаривать, – Талия отвернулась, глядя на картину, висевшую на стене. На ней была изображена Печаль: женщина с изможденным лицом в рваной темно-серой одежде, бредущая куда-то в беспросветном тумане. Баронесса знала, что эту картину написал тот, прежний князь Мышкин, от которого осталось лишь тело. Конечно, ее Родерик не имел к столь мрачному полотну никакого отношения. И прежде, до того, как сломалась их жизнь, Талия Евклидовна хотела избавиться от этого жуткого художества – так неприятно было ей на него смотреть. Но теперь что-то всерьез сломалось в самой баронессе: она начала рассуждать иначе; ее больше не тянуло к былой праздности, а воспоминания о своих прежних шалостях вызывали лишь горькое сожаление, словно все это совершала не она. Особо ей было за воровство денег в банке и то, как она бездушно обходилось с отцом. Картину, названную ей же «Печаль», Талия не выкинула. Баронесса выбрала для нее темный с тусклыми вкраплениями золота багет и распорядилась повесить в своих покоях на самом видном месте. Решила для себя, что картина будет висеть там, пока князь не поправится, не войдет в ее покои на своих ногах. При этом Талия знала, что этого может не случится никогда, потому как боги жутко разгневались на нее.
– А ты знаешь, я уже говорил насчет вашей свадьбы с Демидовыми… – начал было барон, пытаясь хоть немного отвлечь дочь от тяжких мыслей.
– Пап, успокойся, пожалуйста. Никакой свадьбы не будет, – Талия протянула руку к коробочке с «Никольскими».
– Как не будет? – опешил Евстафьев и услужливо положил перед ней зажигалку. – Талия! Ты решила расстаться с Геннадием Дорофеевичем?!
– Как ты можешь думать такое?! Я – не последняя дрянь и ни за что не брошу его! Все, хватит, пап. Просто не трогай меня пока. Я постараюсь приехать к тебе завтра к ужину. Сейчас мне нужно к Гене. Знаю, он меня ждет. Он всегда меня ждет, – она встала и направилась в спальню, чтобы переодеться.
– Подвезу тебя! – сказал ей в след барон, тоже вытащил сигарету из коробки на столе и прикурил, наполняя комнату густыми клубами дыма.
– Если никуда не спешишь, то подвези. Только по пути нужно будет заехать в храм Геры на Поклонной, – сказала Талия.
Теперь наряд она не выбирала долго как прежде. Взяла, что попалось под руку: достаточно скромное, даже строгое. Многое из яркой и вызывающей одежды баронесса раздала служанкам. То, что им не подошло, отнесла к храму Величайшей и сложила в корзины для нуждающихся.
В храме Геры молодая баронесса задержалась почти на час. Евклид Иванович в ожидании устроился на лавочке и читал вчерашнюю газету с огромной статьей о престолонаследнике, с которым на радость всем определился старый император. Потом курил, поглядывая на высокие ступени храма, желая скорее увидеть среди выходящих свою дочь. А потом и вовсе решил идти за ней. Когда уже барон поднялся к колоннаде, из портала, украшенного резьбой по саянскому мрамору, вышла Талия.
– Пап, прости. Задержалась, – сказала баронесса, догадавшись, что отец отчаялся ее ждать. – Как-то время быстро пролетело, пока слушала жреца. Он говорил важные вещи. Зря ты не ходишь в храм.
– Ты очень, очень изменилась. И я сказал, что эти перемены добрые, если бы на твоем лице чаще появлялась улыбка, – барон увлек дочь к стоянке эрмимобилей, при этом подумав, что сам он изменился ничуть не меньше: после разрыва с Леной Елецкой и той правды, которая открылась о его последней жене, из жизни Евклида Ивановича почти исчезла прежняя беззаботность, в их доме все реже появлялись гости и не случались шумные вечеринки – всего этого больше не хотелось.
Минут через двадцать эрмимобиль барона Евстафьева остановился возле входа в сквер перед Красными Палатами. Талия вышла из машины, поблагодарила отца и попросила не дожидаться ее – она собиралась остаться до позднего вечера с Мышкиным. Быстрым шагом, с чуть опущенной головой баронесса пересекла сквер, вошла в центральных корпус Красных Палат и поднялась на седьмой этаж. В длинном коридоре не было никого, кроме робота-уборщика, с жужжанием чистившего ковровую дорожку и почти по-человечески бормотавшего молитву Асклепию. Прижимая к себе пакет с любимыми яблоками Родерика, Талия дошла до 27 палаты и открыла дверь.
– Здравствуй, мой дорогой! – полушепотом сказала она, переступив порог и тихо закрыв дверь. Баронессе показалось, что ее жених спит.
Однако Родерик, а с некоторых пор князь Мышкин, не спал. С настойчивостью, даже с некоторым ожесточением он делал ментальные и энергетические упражнения, которым научил его граф Елецкий. Снова и снова маг погружался в себя, выходил на тонкий план и сосредотачивал внимание в наиболее важных областях ментального тела, иногда переносил его на астральный план, чтобы разобраться с потоками, которые были спутаны и хаотичны. Эта практика стала помогать ему в первый же день. Поначалу делать ее было трудно примерно так, как человеку привыкшему лежать днями на диване, заставить себя заниматься гимнастикой. Но Родерик смог найти в себе заряд еще нерастраченной воли, и она становилась все сильнее.
А сегодня… сегодня случилось маленькое чудо, предсказанное графом Елецким: старания Родерика на тонком плане, оказали влияние на план физический. Следом за тем, как магу удалось срастить два периферийных энергоканала и наладить зыбкую связь с каналом центральным, кое-что изменилось в его неподвижном теле. Князь почувствовал начало процессов вокруг позвоночника, пока еще неясных для него самого. Правая рука, которая едва шевелилась, теперь гораздо охотнее подчинялась ему.
– Здравствуй, моя принцесса, – отозвался Мышкин, а когда она сделала еще два шага к его кровати и приоткрыла рот, чтобы что-то возразить, князь приподнял не только голову, но даже смог оторвать плечи от подушки.
– Родерик! – Талия в изумлении застыла. – Родерик! – громко вскрикнула она и бросилась к нему. Баронесса уронила ему голову на грудь и, часто вздрагивая, заплакала. – Мне это не показалось?! Скажи правду, что ты уже немного двигаешься?! – с мольбой в глазах спросила она.
– Двигаюсь. Понемногу, но уже двигаюсь, – как бы доказательство он смог приподнять руку и провести кончиками пальцев по ее волосам. Он ясно чувствовал прикосновение к ней, и это уже было величайшим чудом, путь к которому ему указал граф Елецкий – без сомнений лучший маг в этом мире.
– Я тебя люблю! – Талия принялась целовать его руку. Часто и с жаром. – Только не называй меня больше принцессой, – выразила она запоздалый протест. – Мы же договорились! Я – просто Талия!
– Мы договорились, что ты больше не будешь Принцессой Ночи, но лично для меня ты навсегда останешься маленькой принцессой, – сказал он, с наслаждением ощущая прикосновение ее губ. Теперь эти ощущения, хоть и не были такими сильными как прежде, но они стали свежими и гораздо более важными. Важными, потому что с ними начиналось новое понимание жизни и себя самого.
– Значит все не зря! Родерик! Мои молитвы помогают! Боги! – воскликнула баронесса, вскочила, сложив руки на груди мысленно обратилась с благодарностью к Гере. Потом добавила вслух: – Я буду чаще ходить в храм! Еще чаще! Я буду изо всех сил просить за тебя!
Родерик не стал ей говорить, что дело вовсе не в молитвах его самоотверженной невесты, а в его ежеминутных усилиях, на которые его направил граф Елецкий. Пусть Талия думает, что это ее заслуга – ей это будет особо приятно.
***
В вошедшем Элизабет сразу узнала того самого важного господина, который говорил что-то на английском своему приятелю рядом со стоянкой эрмимобилей. Уж его ни с кем нельзя было перепутать из-за столь необычного вида: угольно-черный костюм, серая сорочка и кроваво-красная бабочка под воротником. И его приятель, которого, кажется, звали Марк, тут же возник за его плечом.
– Это он!.. – тихо и взволнованно произнесла Ленская.
Для мисс Милтон не следовало пояснять кто «он». Она улыбнулась ему очаровательной улыбкой и звонко шлепнула по ладони дилдо.
– Я не вовремя? Девочки развлекаются? – хотя эти слова Артур произнес с насмешкой, его поначалу добродушная физиономия стала вовсе недоброй.
– Тебя, мразь, ждем. Сам понимаешь, без тебя никак! – сказала ему по-английски Элизабет и сделала два шага вперед, так чтобы на всякий случай отрезать ему путь к актрисе.
– Ты кто такая, сука?! Это я тебе сейчас в рот засуну! – Голдберг тоже без труда узнал англичанку, на которую обратил внимание один из отморозков Ляхова. – Если тебе захотелось острых ощущений, то там есть кому дрыгнуть тебя в задницу! – сердито процедил он, но вместе с тем насторожился: уж слишком дерзко вела себя незнакомка. Может в комнате был кто-то еще и в этом была причина ее столь безрассудной смелости. На всякий случай сценарист сделал еще шаг, заглянул за ширму. Глянул в дальний угол, где стояли диваны – там тоже никого не было. Лишь возле шифоньера стояла Светлана, взволновано сминая в руке снятые с вешалки брюки.
– Эй, ты кого-то ищешь? Ведь нам для этих игр больше никто не нужен, – Элиз переложила фаллоимитатор с правой руки в левую, правой намеренно неторопливо начала извлекать «Steel Truth» из кобуры.
– Ах ты тварь! – вскрикнул Голдберг. Вот теперь ему стала понятна причина столь наглой уверенности англичанки. Артур бросился к ней. Хотел вцепиться в руку, чтобы успеть вырвать оружие, но как-то то так странно вышло – сделать это он не успел. Правая рука незнакомки в миг ушла в сторону, а левая нанесла ему резкий удар дилдо прямо ему по лицу. При чем хлестко, больно, так, что брызги крови полетели с разбитого носа.
Ленская вскрикнула от неожиданности и испуга. В последние мгновения сердце актрисы было готово вырваться из груди. Поначалу Светлана боялась, что вызывающие слова мисс Милтон превратят непростую ситуацию в трагическую. А когда за Голдбергом она увидела его помощника Марка, то поняла, что угроза Артура, произнесенная по-английски, по отношению к Элизабет может исполниться в прямом смысле. И тогда ее саму может ожидать такой ужас, которого она прежде не могла представить.
Марк, было прикрывший дверь, услышал крик Голдберга и тут же ворвался в комнату. Едва он понял, что незнакомка вооружена остробоем, как его рука тут же потянулась к кобуре. Как назло, пола сюртука не позволила выхватить собственный остробой быстро. За эти короткие мгновения незнакомка сотворила чудо: каким-то образом она успела нанести Голдбергу еще один удар пол лицу, потом… кажется коленом в пах или в живот – этого Марк не разглядел. Видел лишь как Артур хрипло выдохнул и упал на четвереньки. Ствол великолепного «Steel Truth ST-12» смотрел точно на Марка.
– Марк, дорогой, я очень хорошо стреляю! – с издевательским смехом произнесла Элизабет. – Не надо даже пытаться со мной соревноваться в точности и быстроте. Вот смотри: сейчас я аккуратно положу дротики возле правого и левого твоего уха.
Бесплатный фрагмент закончился.