Да, завтра - это всегда страх и неопределенность...
— Не пытайся скрыть своей печали, мальчик, — сказал Штайнер. — Это твое право. Древние греческие герои плакали больше, чем какая-нибудь сентиментальная дура наших дней. Они знали, что этого заглушить в себе нельзя. А сейчас наш идеал — абсолютная бесчувственность статуи. Это совсем ни к чему. Грусти, давай выход чувствам, и тогда ты скорее от них избавишься.
— Грусть иногда бывает единственным счастьем, — спокойно сказала Лила и налила Керну тарелку борща со сметаной.
Ожидание — последний барьер перед отчаяньем.
Взгляните на небо - вот месяц, наш бледнолицый брат. Он эмигрировал с Земли. Да и сама наша матушка Земля, и та старая эмигрантка, давно сбежавшая с Солнца.
- Фиолетовое счастье! Бесполезное цветение! Бесполезные вещи! Впрочем, именно они-то и согревают нас больше всего!
Временами кажется чудом, что на свете существует водка. Особенно в последнее время.
Да здравствует уничтожение личности! У древних греков на первое место ставился ум, в более поздние времена – красота, еще позднее – болезни. А теперь на первое место вышли преступления! История мировой культуры – это история страданий тех людей, кто ее создавал.
Мужчина закурил сигарету. Керн, словно прикованный, смотрел на пухлую руку со вздувшимися венами, которая держала спичку. Через два часа этот человек закроет свой письменный стол и отправится ужинать; потом он, возможно, сыграет партию в тарокк и выпьет пару стаканчиков молодого вина; около одиннадцати он зевнет, рассчитается и скажет: «Я устал. Пойду домой. Спать». Домой! Спать! В это время на леса и поля у границы опустится глубокая ночь, кругом темнота, неизвестность, страх и затерявшаяся в огромном мире, спотыкающаяся, усталая, тоскующая по людям и боящаяся людей, крошечная искорка жизни – Людвиг Керн. И это все из-за того, что его и скучающего чиновника за письменным столом разделяла бумага, называемая паспортом. У них одна и та же температура тела, их глаза имели одно и то же строение, их нервы одинаково реагировали на одно и то же раздражение, их мысли текли по одним и тем же руслам, и все-таки их разделяла пропасть – ничего не было у них одинакового: удовольствие одного было мучением другого, один обладалодин обладал всем – другой ничем; и пропастью, которая разделяла их, являлась эта бумага, на которой ничего не было, кроме имени и ничего не значащих данных.
Выше голову, крошка. Зато ты имеешь счастье жить в двадцатом веке - а это век культуры, прогресса и человечности.
– И лучше жить так, как мы живем, чем вообще не жить, я знаю.
– Тогда ты знаешь достаточно. Перед войной мало людей знало о подобных вещах.