Иногда возникает ощущение, будто бог держит тебя в ладонях. И легонько дует на тебя – тогда в совершенно безветренный день чувствуешь нежнейшее прикосновение теплых пальцев ветра, как если бы кто-то приложил ладонь к твоему лбу или поцеловал.
Мой муж говорит, что временами я кажусь ему дурочкой. Я знаю, что он это не всерьез – скорее любя. Если то чувство, которое он испытывает ко мне, можно назвать любовью. Мне бы очень хотелось, чтобы это была именно любовь, и случаются такие прекрасные дни, когда я совершенно уверена – да, он меня любит. И тогда я снова чувствую, что бог держит меня в ладонях.
Но последнюю неделю меня преследует противоположное ощущение: как будто одним движением меня стряхнули с ладоней вниз, и я полетела с небольшого обрыва, обдирая локти о колючие кусты и больно ударяясь о землю. Самое неприятное, что совершенно непонятно, где же я приземлюсь.
Все началось со столкновения на улице. Я шла за девушкой, от которой пахло незнакомыми мне духами – нежными, тонкими, совсем весенними, с легким привкусом мимозы и детской пастилы – и раздумывала, спросить у нее их название или не стоит. Я не стала бы покупать себе такие же – мне просто хотелось услышать, как прозвучат слова. Она завернула за угол, и я ускорила шаг, потому что почти решилась догнать ее, и тут на меня вылетел этот парень с папкой в руках.
Я ударилась прямо об него, и от удара папка выпала у него из рук, и из нее разлетелись листы: много исписанных листов, некоторые – с рисунками. Я ахнула и присела, стараясь помочь ему их собрать, и тут же забыла про девушку и незнакомые духи, потому что на одном из рисунков увидела женское лицо, нарисованное карандашом.
Не сочтите меня странной… Но оно было похоже на мое! Я потянула лист к себе, а затем вопросительно посмотрела на парня. И только тут заметила, что он, оказывается, очень красивый.
Самым красивым в нем были брови: прямые, темные, густые… По контрасту с выгоревшими волосами они смотрелись очень яркими – как будто кто-то провел черной сажей на его лбу две полосы и едва растушевал. А лицо – такой лепки, будто мастер лепил грубо, наспех, но поскольку все равно был очень талантлив, то и вышло талантливо. Взгляд оценивающий, резкий – но, возможно, все дело было в том, что не станешь же мягко смотреть на человека, практически сбившего тебя с ног.
Рассмотрев хозяина рисунков, я помахала у него перед лицом тем, который держала в руках. И увидела, что он ошеломлен не меньше, чем я.
– Отдай, пожалуйста! – Он попытался вырвать у меня лист, но я увернулась. – Слушай, верни!
– Это я, на рисунке? – У меня не было желания ходить вокруг да около, узнавать что-то обиняками. – Кто это нарисовал?
– Ну я нарисовал! – Он посмотрел с вызовом.
– Ты?! Мы разве раньше встречались?
Он наконец собрал все листы и встал, а я поднялась следом за ним. Он оказался на две головы выше меня.
– Нет, не встречались. Я ни разу тебя не видел.
– Тогда откуда…
– Понятия не имею! Если ты мне отдашь рисунок, я тебе все объясню!
Я уже говорила вам, что ужасно любопытна? Мне показалось, что ему можно верить, и я протянула лист, который он тут же любовно разгладил, смахнул пыль и спрятал в папку. Только теперь пришло в голову, что я веду себя не очень красиво по отношению к незнакомому человеку.
– Слушай… извини. Я не хотела в тебя врезаться!
– Надеюсь. – Он хмыкнул, огляделся и увидел неподалеку скамейку в сквере. – Пойдем? Мне нужно прийти в себя. Я сам, мягко говоря, удивлен… Кстати, меня зовут Роман.
– Алиса.
Он резко остановился и уставился на меня, подняв свои красивые брови.
– Как?!
– Меня зовут Алиса. Что тебя так удивило?
– Да нет… нет… ничего.
Хотя я видела, что его и в самом деле что-то изумило, вопросов больше задавать не стала. Мы уселись на шершавой скамейке под зеленеющей липой, и он вкратце рассказал историю, которая звучала очень просто и одновременно неправдоподобно.
Честно говоря, истории никакой и не было. Роман оказался дизайнером, работавшим в крупном рекламном агентстве. Два месяца назад для одного из проектов ему понадобилась Алиса в стране чудес, но брать уже имевшиеся иллюстрации он не хотел и решил придумать ее сам, тем более что требовался современный и повзрослевший образ. Креативный, как сказал Роман с улыбкой, которая словно просила: «Извини за это словцо».
С современной Алисой возникли сложности, потому что он никак не мог представить себе ее лицо. И что еще хуже – нигде не мог ее встретить. Образы актрис, знакомых девушек, случайных девушек – никто ему не подходил.
И тогда он решил ее выдумать. В один прекрасный вечер, сидя в кафе, за пять минут набросал на салфетке черты взрослой Алисы и помчался домой, чтобы поработать над рисунком нормально.
– Я решил, что она обязательно должна быть рыжей, – рассказывал Роман. – И с прищуренными глазами. В общем, что я тебе рассказываю? Ты и так все видишь.
Действительно, я видела. Нельзя сказать, чтобы девушка на рисунке была списана с меня, но сходство, безусловно, имелось.
– Надо же… – Я улыбнулась парню, смотревшему на меня все так же озадаченно. – Получается, ты меня выдумал.
– Получается, так. На самом деле ничего удивительного в этом нет – в конце концов, возможно, я тебя просто случайно как-то раз увидел, и в подсознании сохранилось твое лицо. Странно то, что мы встретились.
Я встала со скамейки, возвратила рисунок, который он не выпускал из рук во время своего рассказа и только под конец нехотя отдал его мне.
– Удачи тебе с твоим проектом!
– Подожди! – Он вскочил, и я остановилась. – Слушай, я не могу тебя так просто отпустить. В конце концов, не каждый день встречаешь персонаж, который ты вроде бы выдумал! А пойдем… – Он обернулся, будто ища место, куда можно было бы пойти немедленно. – Пойдем в кафе, а? Ты голодная?
Он пристально смотрел на меня, и взгляд его просил, чтобы я согласилась. Забыла сказать: глаза у него были сине-серые, такого промежуточного оттенка, какой бывает у речных волн под набегающими облаками.
Я поразмыслила и кивнула. Мне не хотелось есть, но у меня были причины на то, чтобы согласиться.
Хотя именно в тот момент я ощутила, что, кажется, оцарапала локоть о куст на склоне, в который меня скинули.
– Дело в том, что мы в основном занимаемся розыском живых людей.
Макар Илюшин с виноватым видом развел руками. Он не испытывал ни малейшей вины, но считал нужным продемонстрировать несостоявшемуся клиенту огорчение от того, что не сможет с ним работать. Точнее, с ней.
Начало июня выдалось на редкость дождливым. Потоки воды словно пытались смыть стекла, чтобы ворваться в квартиру и устроить наводнение, город плыл, и отражения домов в лужах дробились и расплывались под натиском дождя.
Женщина, сидевшая в квартире Илюшина, вовсе не выглядела промокшей, в то время как Сергей Бабкин, появившийся за четверть часа до ее прихода, напоминал ньюфаундленда, только что вытащившего со дна реки нескольких неудачливых купальщиков. С порога он проворчал напарнику, что даже зонт его не спас, и он успел вымокнуть за ту минуту, что бежал от машины до подъезда. Теперь Бабкин сидел, погрузившись в кресло возле окна, и молча изучал посетительницу, предоставив ведение переговоров Илюшину.
Чуть выше среднего роста, прекрасного сложения, с русыми волосами, собранными в гладкую прическу, и широко расставленными глазами, она была бы красавицей, если бы не некая странность в ее правильном лице, которую Сергей никак не мог уловить. Глаза внимательные, серые, опушенные густыми ресницами. От нее оставалось противоречивое впечатление открытости и неуловимости одновременно, как от бабочки, которую можно рассмотреть, пока она сидит на цветке, но невозможно схватить.
– В основном, но не всегда, – мягко возразила клиентка, обращаясь к Макару. – Когда несколько лет назад вы работали по делу Элины Гольц, то знали, что девушка мертва. Это не помешало вам согласиться на расследование обстоятельств ее смерти1.
Бабкин вскинул брови. Илюшин ничем не выразил своего удивления, но Виктория Венесборг сразу заработала несколько очков. То, что она навела о них справки, прежде чем приехать, говорило в ее пользу.
– Случай с Элиной отличался от вашего.
– Да, мое дело будет проще.
– Хорошо, – сдался Макар. – Я слушаю вас.
– С чего начать? – деловито осведомилась она.
– Начните с того, кого вы хотите найти и с какой целью.
– Последнее обязательно? – Она нахмурилась.
– Да. Мы не работаем вслепую. Если вы скажете неправду и на каком-то этапе это всплывет, мы немедленно прекращаем работу без возвращения аванса. Такое условие есть в договоре.
– Понятие всплывшей «неправды» можно трактовать очень широко!
– Боюсь, тут вам придется нам довериться. Мы не собираемся вас обманывать – это всего лишь страховка от того, чтобы нас использовали «втемную».
Виктория подумала немного, откровенно рассматривая Илюшина, и кивнула.
– У моего бывшего мужа был друг, долгое время сидевший в тюрьме за убийство, – начала она и покосилась на Бабкина, успевшего достать блокнот и сделать несколько пометок. – Сеня Головлев. Я была знакома с ним недолго, но он успел мне понравиться и я ему, кажется, тоже. Спустя полгода после того, как Сеня вышел из тюрьмы, он бесследно исчез и через какое-то время был признан умершим. Тело его так и не нашли.
Она замолчала.
– Что-то еще? – вежливо поинтересовался Макар, понимая, что с такими вводными работать по делу безнадежно.
– Я знаю, кто его убил. Это сделал мой муж.
– Вы были свидетельницей преступления?
– Нет, но я знаю, о чем говорю. Поверьте мне.
В ее голосе звучала такая убежденность, что Илюшин с Бабкиным переглянулись. Она заметила взгляды, но истолковала их по-своему:
– Вы считаете меня сумасшедшей?
– Нет. – Макар отрицательно качнул головой. – Продолжайте, пожалуйста.
– В те выходные мой муж и Сеня отправились на рыбалку. Они иногда выбирались вместе – еще до того, как Головлев оказался в тюрьме, я знаю это от мужа. Поехали на несколько дней, но с рыбалки Кирилл вернулся один. Потом он утверждал, что оставил Сеню возле шалаша, живого и невредимого, но я совершенно уверена, что это не так. Он его убил, а труп спрятал. Никто не стал заниматься поисками бывшего уголовника, и дело благополучно закрыли.
– Зачем вашему мужу понадобилось убивать приятеля? – подал голос Бабкин.
– Этого я не знаю. Дело в том, что в те годы я была значительно моложе и глупее, чем сейчас, и не поняла, что произошло. Как и все, я считала, что Головлев пропал без вести. К тому же я беспрекословно верила мужу. Только много лет спустя, когда я поняла, что Кирилл – жесткое, беспринципное, изобретательное существо, воображаемая картина произошедшего стала заменяться реальной. Я вспомнила мелкие подробности, которые по одной ничего не значат, но все вместе складываются в убедительную картину.
– Например?
– Это невозможно рассказать. Знаете, я хорошо запомнила вот какой момент: утром накануне их отъезда я подкрашивалась перед зеркалом и сказала Кириллу, что по их возвращении приглашу Сеню на пироги. Он ответил: «Само собой! – и добавил: – Сенька любит с рыбой, порадуешь его». И улыбнулся. Я видела его отражение, хотя муж стоял ко мне спиной – напротив него была стеклянная дверь. Даже тогда мне стало не по себе от его улыбки. Это был оскал хищника. Сейчас я вспоминаю его улыбку и понимаю, что она лучше всего остального говорила о том, что мой муж собирается сделать. Но ведь это смешно называть доказательством, не так ли?
– Смешно, – согласился Бабкин. – Что-нибудь еще?
– Ничего, что было бы важнее той улыбки. Все остальное в том же роде.
– Зачем вашему мужу понадобилось убивать приятеля? – повторил Бабкин.
– Я не знаю. Это вам придется выяснить. Нет-нет! – Она подняла руку, видя, что Илюшин собирается что-то сказать. – Я отдаю себе отчет в том, что моя задача кажется невыполнимой. Сначала дослушайте до конца, потом принимайте решение. Хорошо?
Макар кивнул.
– Так вот, я ничего не знаю об отношениях моего мужа и Сени. Но зато знаю, где он спрятал тело.
– Тогда зачем вам мы? – не удержался Бабкин.
– Потому что я не собираюсь бегать с лопатой по лесу площадью полтора квадратных километра, – невозмутимо ответила женщина.
– Значит, вы уверены, что тело в лесу?
– Да. Дело в том, что еще до выхода Головлева из тюрьмы мой муж однажды взял меня с собой на рыбалку и показал место, где они с Сенькой устроили шалаш. Это в трехстах километрах от Москвы, возле крошечной деревушки, на одном из притоков Волги. Посреди него есть небольшой остров, добраться до которого можно только на лодке, да и то нелегко – река неширокая, но течение очень быстрое, и даже встречаются места, где лодку кружит, будто в водовороте. Сам остров густо зарос ивами и соснами, и там Сеня с Кириллом когда-то соорудили шалаш – настоящий, не подростковый. Это было их убежище. Думаю, муж пожалел, что отвез меня туда, потому что раньше о шалаше знали только они одни: жители из деревни вряд ли перебирались на остров, да там почти никто и не живет. Как бы то ни было, после он никогда не звал меня на рыбалку и не вспоминал о том, что мы приезжали туда, словно надеялся, что от его молчания и я все забуду.
Мой бывший муж хитер и злобен. Они наверняка приехали на свое обычное место и даже, наверное, пару дней рыбачили. Но потом он убил Сеню и спрятал его тело, а раз они были на острове, значит, он его там закопал – других вариантов нет.
– Утопил, – Бабкин пожал плечами.
– Нет. Кирилл слишком осторожен. Тело могло всплыть, его могли увидеть случайные ныряльщики – ничего нельзя исключать. В конце концов, они могли оказаться не единственными рыбаками в тех местах. Нет, я уверена, что он его закопал.
– Сколько лет назад все случилось?
– Восемь.
– За это время труп истлел до костей. Его съели черви.
– Пускай. Пускай будут кости. Я сделаю все необходимые экспертизы и докажу, что мой муж виновен в Сениной гибели. После насильственной смерти на трупе должны остаться следы.
– Один вопрос… – протянул Макар. – Зачем? Допустим, вы действительно правы, и труп приятеля вашего мужа не уплыл по реке, а лежит в земле под ивами. Вы настолько тепло относились к Сене, что хотите покарать убийцу?
Она негромко рассмеялась, откинув голову назад.
– Полагаете, я собираюсь шантажировать бывшего мужа? Ошибаетесь, Макар Андреевич. Иначе я бы не заводила речь об экспертизе. Нет, я хочу…
Клиентка вдруг замолчала и прикрыла глаза. Лицо ее приобрело спокойное, почти умиротворенное выражение. В ту секунду, когда Бабкин повернулся к Илюшину, она открыла глаза и сказала, словно и не замолкала:
– … уничтожить его. Поверьте, у меня на то есть свои причины. Я не собираюсь нарушать закон. Мой муж – убийца, и я хочу, чтобы он сидел в тюрьме. Это сокрушит его. От такого удара он не оправится.
Илюшин внимательно смотрел на нее. Несмотря на некоторые странности, госпожа Венесборг не походила на сумасшедшую. Скорее наоборот – она походила на очень, очень здравомыслящего человека. Пожалуй, ему было бы приятнее с ней общаться, если бы в ней оказалось поменьше здравомыслия. Оно представлялось чем-то сродни программе, заложенной в робота.
– Полтора квадратных километра? – хмуро произнес Бабкин, оценив молчание напарника как готовность согласиться. – Как вы себе это представляете?
Она обернулась к нему. Серые глаза стали похожи на две льдинки.
– А вот это уже ваши сложности. Проявите фантазию.
По дороге на вокзал водитель Николай косился на меня – никак не мог взять в толк, зачем шеф решил лично встретить с поезда клиента. Но водители у меня мужики дрессированные, вопросов лишних не задают: сел Кирилл Андреевич в машину – значит, так и надо. Второй раз Николаша удивился, когда на Курском я велел ему идти к поезду, а сам направился в противоположном направлении: он-то решил, что клиент – мой знакомый, а тут выясняется, что я на вокзал приехал по собственной надобности. И на туповатом Николашином лице было написано: «Зачем? Можно было меня сгонять…»
Можно, да не нужно. Никаких дел у меня на вокзале не было, а просто захотелось взглянуть на поезда. Детское желание, глупое. А может, не такое уж и глупое – как посмотреть.
Вокзалы я ненавижу с детства, а особенно – станции на пути следования поездов. Чья-то неведомая жизнь пролетает мимо на всех парах, а ты стоишь в пыли и смотришь ей вслед. Если и повезет куда-нибудь поехать, так только в плацкартном вагоне, где вонь от тел и туалетов, любопытные глаза, сквозняки, желтоватое белье и ненавистные с детства колючие пледы. Попробуй запихай их в пододеяльники! Сволочь какая-то придумала эти пледы, точно.
А станции? Кучи щебенки и песка между путями, серая от пыли крапива, заброшенные ржавые вагоны, лопухи – тоже серые… Одно слово – убожество. Как вся эта страна.
Я родился и вырос в поселке, который называется Сортировочный. Понятно почему: через него много путей проходит, грузовые вагоны сортируют: одни на север, другие на юг, третьи на Москву или в Архангельск… Только никакой сортировкой мне в этом слове и не пахло, а пахло сортиром, вот чем! Вонью, мочой и нищетой. Правильное было название у нашего поселка, очень ему подходящее. А следующей, в десяти минутах езды на электричке от нас, была остановка под названием Четыреста пятьдесят третий километр. Ясно? Даже имени собственного не присвоили станции, лишь трехзначный номер.
В нашем поселке, конечно, происходила сортировка, правда, немного не та, о которой все думали. Людей сортировали по сортам дерьма. Ведь в сортире-то что? Правильно. Оно самое. Что полегче – всплывает, что потяжелее – ложится на дно.
Вот только мне не хотелось вливаться в эту струю. Я с восьми лет, стоя в пыли перед несущимися мимо, жаром обжигающими поездами и электричками, знал: уеду отсюда, уеду, выкарабкаюсь из этой выгребной ямы. Ни на кого рассчитывать, кроме себя, не приходилось: батя пил, мать и вовсе стала слаба на голову после того, как ее клиент приложил об косяк за то, что порезала его при стрижке… Да я их, честно говоря, плохо помню. Кормили, поили, одевали, сильно не били – и на том спасибо.
У нас было так: кто сильнее, тот и выживет. Не можешь защититься – значит, не судьба тебе жить спокойно в поселке Сортировочный. В двенадцать лет я первый раз лег под электричку между рельсами – всех так проверяли, кто хотел доказать, что он настоящий пацан. Хорошо, старшие парни предупредили меня, чтобы рот держал открытым, а уши, наоборот, зажал, и еще сказали, чтобы по-маленькому сходил за пять минут до «свистульки» – так у нас электричку называли. Потому что если встал с мокрыми штанами после «свистульки» или, еще хуже, с обгаженными – все, считай, не прошел испытания: позор на всю жизнь и такие клички, от которых не отмоешься.
Были у меня какие-то мысли в голове или нет, пока я на шпалах лежал, – этого я не запомнил. Только помню, что очень жарко было, а в нос мне набилась мелкая галька оттого, что я голову вжал в землю, когда надо мной понеслось – с визгом, грохотом, с такими звуками, которым и названия-то нет, как если бы дом уронили на рельсы и потащили с огромной скоростью, а все жители внутри заорали изо всех сил. И уши у меня лопнули, да. Это я тогда так решил, по незнанию. Думал – встану, а из ушных дырок у меня кровь хлещет, и больше я ничего никогда не услышу.
Так оно и случилось, кстати. Когда утащили дом, я, не помню как, встал, камешки из носа отшмыгнул, покачнулся и сел прямо на землю. Ко мне Вовка-Чирей бежит, рот разевает, а я его не слышу – только гул в ушах и крики тех, кто в «доме» надо мной мчался. Потом выяснилось, что так у многих бывает, только об этом мало кто говорит.
Когда в шестнадцать лет я выбрался из родной дыры, то поселился у своей двоюродной бабки в городе, где можно было уместить двести наших Сортировочных. Но для меня он почти ничем не отличался от родного поселка. И здесь нужно было доказывать, что ты сильнее всех.
Одиночки не выживают нигде, и я не собирался противостоять всем – так поступают только дураки. В бабкином дворе была неплохая компания, к которой я примкнул, и летом мы решили подработать на заправке мойкой машин.
Знаете, что это такое? Тупая работа – но работа на скорость, выдержку и смекалку. Так бывает, поверьте: поначалу вам нужно научиться разбираться во многом, зато потом вы действуете, словно идете по накатанной колее. Скорость нужна, когда вы подскакиваете к притормозившей возле заправки машине и выливаете воду на лобовое стекло. Выдержка – когда водитель начинает орать на вас (а орет каждый второй), а вы под его ор размазываете воду, макая тряпку в ведро со скоростью пулеметчика, перезаряжающего ленту. Смекалка – когда вы понимаете, что от этой машины стоит держаться подальше, а с этим водителем можно и пошутить – он даст больше остальных. Я научился всем премудростям за первый же день работы.
А потом появились парни, которые держали место на этой заправке. Их было не больше нас, но они были старше. Я видел ухмылки на лицах рабочих заправки, видел, как мятые купюры переходили из рук в руки, и не сомневался в том, на кого они ставят. Мы для них были вроде бойцовых петухов. Даже, пожалуй, тараканов. Если бы могли, они бы сами стравили нас для своего развлечения, но мы прекрасно обошлись и без поддержки этих ублюдков.
Идя на следующее утро к заправке, мы все знали, что нам предстоит. И лица у нас были тупые и сосредоточенные. Когда вам показывают по телевизору фильм, в котором гладиаторы идут сражаться, и выражение на лицах у них как у героев, которые собираются совершить подвиг, не верьте дуракам-актерам. И режиссеру не верьте. Он никогда не шел в пять утра на заправку, зная, что его будут бить кастетами, цепями, палками – всем, что подвернется под руку, и он будет делать то же самое, пока не упадет.
Мы победили тогда, хотя взрослые твари ставили не на нас. Может быть, именно потому и победили. Иногда нужно, чтобы все ополчились против тебя – тогда ты на что-то способен. Я оказался способен бить долго, с яростью, получая от драки удовольствие. Этого они в конце концов и испугались – мне нравилось делать с ними и с собой то, что я делал.
После того как заправка закрепилась за нами, я продержался там всего две недели и свалил. Нужно было искать работу поумнее, чем полоскать тряпку возле чужих тачек. Но у меня появилась кое-какая репутация, и то, что не дали бы сделать новичку, только переехавшему в город, позволили Кириллу Кручинину, входившему в группу Толика Кубанского.
Став постарше, я понял, что везде есть люди особенной категории, которых я придумал называть материалом – дурачков, лохов, на которых сам бог велел тренироваться. Я и тренировался. Но после одного дела, окончившегося для меня куда удачнее, чем можно было ожидать, я решил залечь на дно: прикинуться одним из дурачков, бегущих с утра на работу, а вечером к жене под юбку. Даже женился для пущей правдоподобности картины. Первая моя жена была из тех ленивых баб, которые притворяются, будто у них полно дел по дому, а сами лишь хотят сидеть на шее мужика, свесив ножки. Я бывало приду вечером домой, уставший как собака – даже в койку не хочется, – а она болтает, не переставая, какую-то чушь. И цеплялась за меня, как репейник. Я пару раз устраивал ей проверку – специально подкину то тюбик помады от какой-нибудь из своих любовниц, то волосы светлые вокруг расчески обмотаю… И подложу на видное место. Она увидит, дернется и тут же сделает вид, что не замечает, а сама косится на меня испуганным взглядом, как лошадь – вдруг я ее заставлю заметить? И что тогда ей делать? Ну, я человек не злой, не доводил до этого.
Потом мы в столицу переехали, и, когда дела у меня пошли на лад, я стал задумываться: почему я должен кого-то на своем горбу везти в ту жизнь, которую для себя потом и кровью выбивал, для которой выцарапывал шансы у судьбы, хватался, как голодный пес, за любую брошенную кость? Жена моя каталась как сыр в масле, жизнь проживала в свое удовольствие – хорошо, что оказалась неприхотливой, – а я в это время из кожи вон лез, чтобы обратно в выгребную сортировочную яму не свалиться.
Потому-то перед покупкой квартиры я все продумал и решил: заработана она мною, а значит, жена никаких прав на нее не имеет. Моральных. Но закон в нашей стране таков, что, вздумай она развестись со мной, получила бы половину имущества, в том числе и квартиры. Разве это справедливо? Нет. Совсем несправедливо.
Обойти дурацкое правило оказалось не очень сложно: сначала мы развелись, затем я жену сплавил подальше, чтобы глаза не мозолила и вопросов лишних не задавала, а когда четыре месяца прошло, разрешил ей приехать обратно. И по тому, как загорелись у нее глаза, когда она в новую квартиру вошла, понял, что все сделал правильно. Люди алчные, за копейку удавят, а за десять на кусочки разрежут.
Видели бы вы, какое у нее лицо стало, когда она поняла, что ничего ей от моего имущества не перепадет! Ей-богу, я бы посмеялся, да только, говорят, грех смеяться над убогими. И когда уходила, бормотала: «Кирюша, как же так… Кирюша, за что же» Хотел я ей сказать: «Нет, дорогая, ты должна другие вопросы задавать: «За какие такие заслуги Кирюша должен мне половину московской квартиры отдать, которая для многих – целое состояние? Есть ли в этой квартире хоть плиточка, положенная на мои деньги, хоть дверная ручка?» Да не сказал. Все равно не поняла бы – что время зря тратить… Есть люди, которые считают, что им все по жизни должны – вот Вика как раз из таких.
Дальнейшей ее судьбой я и не интересовался… Не маленькая, выкрутилась как-нибудь, а если не выкрутилась – сама виновата. Сильный выживает – таков закон.
Никому нельзя верить – вот что главное в этой жизни. Любой продаст тебя с потрохами, только дай ему кто-нибудь за это хорошую цену, а еще вернее – испугай его. За страх, за деньги, за жизнь, в конце концов, вы купите любого героя. Редко, очень редко встречается на пути человек, который за вас в огонь и в воду, жизнь за вас отдаст и денег за это не попросит. Если встретился вам такой, нужно его держаться, потому что это большая удача. Считайте, что выиграли в лотерею – один шанс на миллион. Такие люди не предают, они исключение из общего правила.
Сразу скажу, что сам-то я не такой, и слава богу. Я – из удачливых, из тех, кому подфартило купить выигрышный лотерейный билет. Только потому я и женился во второй раз.
Выигрышный мой билет – это моя вторая жена.
Когда я Вику выгонял, то сказал ей, что собираюсь жениться, и, кажется, что-то наплел про любовницу… Но это все было пустое – жениться снова я не планировал, не на того напали. С бабой в койке покувыркаться – это одно, а в свою жизнь пускать – лишнее. Покушать вкусно можно и в ресторане, в квартире домработница приберется в десять раз чище жены, а рубашки погладить – на то химчистка имеется. Так что резона заводить новую жену не было никакого, хорошо, что от старой избавился.
Но судьба распорядилась иначе.
У меня тогда в собственности было два цеха… Этот тип работал на разделке в одном из них и, по словам управляющего, неплохо справлялся. Но мне было все равно. Он мне не понравился сразу, как только я его увидел: мелкий, в оспинах, руки трясущиеся, вместо носа – пористая слива. Урод, одним словом. Еще и пьющий. Правда, все в один голос твердили, что руки у него трясутся не от пьянства, а оттого, что болеет чем-то, и на результате это не сказывается… Но посудите сами: как же не сказывается, если клешни дрожат? Сейчас не сказывается, завтра скажется. И в глазах у него было что-то нездоровое, я такие вещи нутром чую. Позже выяснилось: именно я был прав, а не они.
Уволить его просто так я не рискнул: по опыту знал, что в суде восстановят и мне же придется деньги за вынужденный прогул выплачивать. Поэтому дождался повода и все сделал честь по чести: провел медицинское освидетельствование и вручил ему трудовую. Не сам, конечно, – через юриста. Ничего личного, как говорится, – просто я считаю, что человеческому шлаку у меня делать нечего.
И ведь на следующее утро чутье меня не подвело: орало во весь голос, что не нужно в офис ехать. А я его не послушался и поехал. До конца жизни мне тот день запомнится… Как на фотографии: секретарша Нинка, виляя пухлой задницей, идет к выходу и такие взгляды бросает на Лису, что смешно становится, Лиса стоит возле окна и браслетами позвякивает, и тут из дверей выпрыгивает этот придурок. А следующий кадр – длинные Нинкины ноги, на одной чулок порван, и брызги кофе на стене.
Что самое противное-то? Не то, что мне предстояло очень быстро переселиться в мир иной, которого не существует. А что придется принять смерть от руки такого ничтожества, как то, что стояло передо мной, сжимая пушку в трясущихся руках. Вот о чем я думал, глядя на него и кляня себя за то, что не послушался внутреннего голоса.
Я и не заметил, как Лиса успела выскочить вперед, и чуть не онемел от удивления. А она знай себе стоит передо мной и твердит этому козлу, как ребенку: «Не надо, не надо…» А потом добавила: «Лучше в меня стреляй».
Вот тогда-то я и попал. Спать с ней было приятно, хотя девчушка совсем не в моем вкусе, разговаривать нам особо было не о чем – да о чем вообще с бабами можно говорить? – и встречался я с ней лишь для того, чтобы шлюх не снимать каждый раз, когда захочется, а хотелось мне часто. Никаких видов я на нее не имел, как и на десяток других таких же, как она. Я ей, само собой, нравился, и как-то раз мне даже пришло в голову, что она в меня не на шутку влюблена. Ну, влюблена и влюблена, черт бы с ней, хочет страдать – ради бога… Но чтобы свою жизнь за меня отдать – этого я от нее не ожидал, честно скажу.
И что-то во мне перевернулось, когда она стояла передо мной и тихим голоском просила: «Не надо, не убивай его, пожалуйста, пощади его, лучше меня». Жалость вдруг взялась и одновременно восхищение. А я ведь сам никого не жалел – ни своих, ни чужих. И страх перед этим мужиком с пистолетом куда-то пропал, а секунду спустя он пушку опустил, и я понял, что сегодня точно жив останусь. Так оно и вышло.
После того случая я уже знал наверняка, что женюсь на Лисе. По-хорошему, всех баб именно так нужно проверять перед свадьбой: отдаст она жизнь за своего мужика или нет? Девяносто девять браков из ста тогда бы точно не заключались. Вот только мой случай – это сотый.
Она, конечно, дура дурой… Но ведь в бабе не ум главное. И пару раз мне хотелось проучить ее кулаком – крепенько, чтобы запомнила и чтобы дурь из башки выветрилась. А потом вспоминал, как она перед тем уволенным мной уродом стояла, и сразу все мысли о наказании выветривались из головы. Глупенькая она и глупенькая, что с нее взять! Зато такая не предаст, не продаст и не бросит никогда. Я как-то раз проверил ее: подговорил одного человечка, чтобы тот ей денег предложил за развод со мной, хороших денег. Придумал целую историю: о богатенькой сучке, которая в меня влюблена и хочет выйти замуж, а Лису сплавить с глаз долой, чтобы не мешала ей. И детали продумал, и даже денег в чемодан насовал – кукол, конечно, но смотрелось впечатляюще.
Бесплатный фрагмент закончился.