Все ее страхи и сомнения разрешились за неделю до выпускного вечера. Им поручили рисовать стенгазету выпускников, и, задержавшись дольше других, они вновь оказались вместе. Ее мать работала во вторую смену. И он зашел к ней. И она принялась целовать его еще с порога, вкладывая в свои поцелуи всю накопившуюся страсть и горечь. И он отвечал ей. И кончилось все именно так, как кончается у влюбленных, потерявших голову…
Он был, скорее, потрясен случившимся, она – рада. Но, несмотря на полный сумбур, царивший в его голове, он не сбежал от нее молча. Он обещал поговорить с мамой, он сказал, что теперь, конечно же, они должны быть вместе…
Коля сдержал слово, он сказал маме, что в их классе есть девочка, которая нравится ему больше всех на свете. Но именно в эту пору у мамы началась сильная мигрень, и она попросила его, если возможно, не мучить ее разговорами о мелочах.
Он был хорошим сыном. Да и какая разница – поговорить они всегда успеют.
Утром Галю разбудил стук в дверь. Она открыла, решив, что мать вернулась с ночной смены. На пороге стояла Анастасия Павловна. Улыбнувшись, она попросила разрешения войти. Сначала Галине показалось, что в ее дом явилась добрая волшебница, и сердце захлестнула не радость даже, а нечто такое, что испытывает человек, сталкиваясь с чудом. А потом – провал в леденящую бездну, холодную и мрачную, из которой нет возврата.
Лия чувствовала, что настроение Галины передалось и ей – неприятное и непримиримое. Но продолжать она, по всей видимости, не собиралась – вперилась в стену и замолчала. Подождав немного, Лия спросила:
– Что же она такого тебе сказала?
– Сказала, что я не пара ее сыну. Что их предки были великими людьми. Что окрутить мальчика в семнадцать лет довольно легко…
– И все? – удивилась Лия, так и не дождавшись, чтобы Галина добавила еще что-нибудь.
– И все.
– А в чем трагедия?
Галина посмотрела на нее из своего наполненного тенями мира.
– Трагедия – это смерть. И не важно, какая мелочь стала ее причиной, от какой ерунды ты умираешь. Ты же – умираешь! И возвращаешься к жизни другим человеком. Галя – до Анастасии Павловны – была райской душой, чистым ангелом. А после – стала ведьмой. Слишком было изранено сердце…
Галина посмотрела на Лию беспомощно и близоруко. Девушка сразу же вспомнила и который теперь час, и о том, как трудно вести долгую осмысленную беседу, находясь «под кайфом». Она помогла Галине подняться, уложила на кровать, подоткнула одеяло.
– Все женщины становятся ведьмами, – бормотала та. – Рано или поздно, но все становятся…
Лия склонилась над ней и поцеловала в лоб.
– Я приду завтра, – прошептала она и, немного подождав, медленно спросила: – А как фамилия твоего Николая?
– Воронцов, – в полусне, но без запинки, ответила Галина.
1 января 2001 года
Первое января – самый короткий день в году, когда дня как такового не существует. Есть утро, есть вечер, а между ними – провал. Сон. Николай просыпался дважды, щурился на сумеречное окно и снова проваливался в вязкое забытье. Всплыв из сна в третий раз, он почувствовал на плече чье-то легкое дыхание, резко поднялся, окончательно проснулся и удивленно посмотрел на Лию, точно она принадлежала его сну и в положенное время не исчезла вместе с ним.
Поверить в то, что все, что случилось вчера, случилось именно с ним, да еще и может иметь последствия в виде продолжения, Воронцов не мог. А главное – совершенно не представлял, что с ней теперь делать. Беспокоило главным образом его то, что он потерял контроль над ситуацией. Нужно было дожидаться пробуждения девушки, чтобы выяснить, собирается ли она его все-таки покинуть или как. Больше всего его тяготило именно «или как». Лучшее, что он может сейчас сделать, так это выбраться из постели, принять душ и куда-нибудь смыться.
– Доброе утро!
Он слишком долго раздумывал. Лия разглядывала его и чуть заметно улыбалась. Он не успел ответить, потому что в ту же секунду зазвонил телефон. Пришлось идти через всю комнату под ее пронзительным взглядом.
– Слушаю.
– Не решился все-таки.
Иван был тем самым единственным из оставшихся друзей, который никак не мог оставить Воронцова в покое. Он звонил ему каждый праздник, приглашая к себе в трехкомнатную «хрущевку», где собиралась семья из пятнадцати человек – дети, внуки, надоедал напоминаниями о существовании иного, незатворнического образа жизни и, в конце концов, так хитро подсунул свою знакомую в домработницы. Воронцов с трудом вспомнил, что дал Ивану очередное обещание подумать относительно встречи Нового года, да как всегда не собрался.
– Не решился.
– А зря. Многое потерял.
– Вряд ли, – усмехнулся Воронцов, думая о Лие, но тут же спохватился и добавил: – Это я о своем, не думай…
– Понимаю. Ты не один?
– Нет.
– Ну тогда – до лучших времен?
– Угу.
Положив трубку, Иван тяжело вздохнул и обернулся к двум женщинам, тревожно вслушивающимся в каждое его слово. Одна из них была женой Катей, а другая – Вера, в глазах которой теперь отчетливо читалась немая мольба – ее лучшей подругой и той самой «домработницей», которой Воронцов запретил показываться ему на глаза.
Каким чудом вышло так, что Вера оказалась соседкой Николая, Иван уже позабыл. Помнил только, что они все вместе долго выясняли, сравнивая приметы и описания, уточняя адреса и номера квартир. Как случилось, что Вера, будучи уже около одиннадцати лет вдовой, вдруг потеряла покой и сон из-за Воронцова – у него вообще в голове не укладывалось. Но самое удивительное, Иван не смог бы ответить на вопрос, как эти две женщины умудрились втянуть его в свои замыслы и сделать соучастником авантюры, которая длилась уже около полугода.
Первое время, после того как выяснилось, что Воронцов – Верин сосед и Воронцов – однокашник Ивана одно лицо, подруги часто уединялись за кухонной дверью и вели бесконечные разговоры. Катерина после этих кухонных бдений становилась по-юношески романтичной и даже слегка заигрывала с мужем, чего с ней раньше отродясь не случалось. А Вера, наоборот, частенько покидала их дом с заплаканными глазами.
– Послушай, – как-то спросил Иван жену, – о чем вы таком толкуете, что она – в слезах, а ты сразу ко мне на колени? Колдуете, что ли?
– Ах, – притворно глубоко вздохнула Катерина, – не могу тебе сказать, слово дала.
Иван обхватил Катерину за талию, прижал к себе покрепче, помял, пощекотал усами и получил ответ на мучивший его вопрос. Оказалось, что Верка – безутешная вдова – влюбилась. И не в кого-нибудь, а в его старинного приятеля. И это на старости-то лет, когда у нормальных людей внуков полон дом. Хотя она, конечно, была помоложе Катерины лет на десять, но и ее сорок пять казались Ивану возрастом весьма почтенным, в котором люди не занимаются подобными глупостями. Сам он влюбился только однажды, в собственную будущую жену, и представить себе не мог, что у нормальных людей с любовью может быть как-то по-другому.
Но влюбленность Веры совершенно неожиданным образом преобразила Катерину. Жена словно проснулась от глубокого сна и переживала второе бабье лето. Иван на нее надивиться не мог. Да вот так, от большого удивления, и попал в женскую западню. Теперь выходило, что он не на стороне приятеля, а на стороне влюбленной в него стороны.
Под нажимом женщин приходилось пускаться на всякие хитрости. К примеру, полгода назад приехал он к Вере домой и несколько часов провел в ожидании возвращения Николая с работы. Хорошо еще, хозяйка разрешила газету читать, а то бы со скуки уснул. А Вера не отходила от окна. Там у нее давно нечто вроде боевого поста было. Наблюдение вела по всем правилам, словно вчера из разведшколы. Как только завидела машину Николая, вытолкала Ивана к лифту.
Вот так и вышло, что они с Николаем неожиданно столкнулись возле его подъезда. Несмотря на свое отвращение ко всякой нечестности, пришлось разыгрывать удивление, напроситься на рюмку, качать головой, разглядывая клубы пыли по углам, а потом врать, что приехал навестить подругу жены, которая лежит больная и весьма нуждается в деньгах.
– Тебе, кстати, помощь по дому не требуется? Она, знаешь, после болезни далеко-то на работу и выйти не может…
Помощь Николаю явно не требовалась, но жалостливый рассказ произвел должное впечатление.
– Можно, – ответил он, – если ненадолго.
– В деньгах стеснен? – поинтересовался Иван, разглядывая его дорогую кожаную куртку.
– Деньги здесь ни при чем. Не хочется, чтобы глаза мозолила. Знаешь, давай так договоримся…
Через полтора часа Иван снова поднялся к Вере.
– Согласился. Но с двумя условиями…
Вера подлетела и поцеловала его в щеку. Иван поморщился и продолжал:
– Первое – чтобы ты ему никогда на глаза не попадалась. Второе – всего на месяц.
Он ожидал, что она будет разочарована, но как ни приглядывался к ней, никак не мог обнаружить даже малейших следов расстройства.
– Остальное – моя забота, – только и сказала она на прощание.
С тех пор прошло уже немногим больше полугода, а Николай и не думал отказываться от услуг своей невидимой доброй феи. Вера не только наводила в его квартире порядок, но иногда еще и готовила что-нибудь вкусненькое. Он привык и смирился. «К хорошему быстро привыкаешь», – говорила Катя.
К Новому году женщины решили, что время артподготовки исчерпано и пора переходить к атаке. План был простым. Иван приглашает к себе на Новый год Николая, а Катерина – Веру. И дело в шляпе. Николай даже не очень отказывался на этот раз. Правда, сказал, что ничего обещать не может, но… Иван и сам поверил было, что из их авантюрной истории может что-то выйти, поэтому теперь, после разговора с Воронцовым, подумав, что у того вполне может быть личная жизнь, приуныл, а главное – совершенно не знал, что ответить женщинам, смотревшим на него во все глаза.
– Не смог, – откашлявшись, соврал он им, – говорит – приболел.
Женщины взгрустнули, но великодушно перенесли свои планы на следующий календарный праздник.
– Кто тебе звонил? – спросила Николая Лия.
– Друг. Учились вместе, – он потянулся за одеждой.
– Иди ко мне, – поманила его Лия с кровати, и жалкий остаток вечера первого, так и несостоявшегося дня года, промелькнул, словно одно мгновение.
16 декабря 2000 года. 4 часа утра
Павел Антонович подкатил к двери. Аня стояла в темноте и шарила рукой по стене.
– Ничего не вижу, – сказала она бодрым голосом, – ладно, обойдемся без света.
Синицын резко повернул кресло к правой стене, чуть приподнялся и быстро нащупал выключатель. От яркого света Аня зажмурилась, а он впился в нее взглядом. От прически не осталось и следа, под глазами потеки от туши, юбка мятая, а главное – запах духов, которыми, похоже, она облила себя с головы до пят, уже стоя перед входной дверью, совершенно не заглушал омерзительного, резкого запаха перегара.
– Опять! – гневно сверкнув глазами, проскрипел Синицын.
Он медленно подкатил к девушке, она закрыла лицо руками, зная, что на выволочки Павел Антонович большой мастер. Можно было бы, конечно, отойти в сторону, и он, калека, вряд ли сумел бы к ней подобраться. Но Аня понимала свою вину и принимала трепку как должное.
Синицын ухватил ее за волосы сзади и согнул пополам, продержав в таком положении около минуты, пока его руки шарили по ее телу. Мысль о том, что его женщина может быть с кем-то другим, была для него еще невыносимее, чем мысль о скорой смерти. Привычная к такимпроцедурам Аня лишь тихо скулила, зная по опыту, что самое неприятное начнется сразу вслед за этим.
Павел Антонович повалил ее на пол возле своего кресла, здесь же в коридоре, и принялся лупить по спине сначала рукой, а потом – ею жеподанным тапком на тонкой войлочной подошве. При этом он поносил ее на чем свет стоит, орал, что только грязная свинья может доводить себя до такого состояния. Она усердно охала, участвуя в неизбежной процедуре возвращения домой, безропотно принимая ее правила и вознося молитвы единственно о том, чтобы процедура эта закончилась как можно скорее, – очень уж хотелось спать.
Синицын устал быстрее обычного и принялся сдирать с нее свитер. Аня вывернулась, чтобы не испортить любимую вещь, свитер соскользнул с нее и был отброшен к двери. Туда же через секунду полетели юбка и белье.
– Холодно, – поежилась она, но договорить не успела, потому что Павел Антонович вновь ухватил ее за волосы, согнул пополам и поволок в ванную комнату.
Там он заставил Аню залезть в ванну и лечь. Это было уже чересчур, ее бил озноб, тело покрылось мурашками. Аня принялась сопротивляться всерьез, но Павел Антонович дернул ее за волосы с такой силой, что из глаз брызнули слезы. Всхлипывая, Аня все-таки улеглась на спину, и он тут же включил холодный душ. Сначала струи воды били ей в лицо, и она не могла вымолвить ни звука, а только отфыркивалась. Но когда он стал поливать ее от шеи к пяткам, заплакала во весь голос, точно ребенок, некрасиво скривив лицо. Наплакавшись вволю, она почувствовала, что вода стала теплой и никто ее больше не удерживает. Павел Антонович со слезами смотрел на Аню и гладил по груди. Выражение его лица на глазах утрачивало осмысленность.
– Паша, – вскрикнула Аня, поднимаясь, – да у тебя же приступ начинается.
Он удивленно посмотрел на женщину, плохо соображая, что она говорит. Потом тупо кивнул, а Аня выпрыгнула из воды и, оставляя на паркете мокрую дорожку, бросилась в комнату за шприцем. Дрожащими руками набрала лекарство.
– Больше, – попросил Павел Антонович.
– Этого хватит, не беспокойся. Сейчас, сейчас, – она постаралась взять себя в руки и унять дрожь.
Игла вошла точно в вену. Профессиональные качества она не утратила.
– Есть! Пойдем, я уложу тебя.
– Нет, – ответил Синицын, – ложись сама. У меня еще дела.
– Брось их. Тебе нужно поспать.
– Не могу, – слабо улыбнулся он. – Времени в обрез, ты же знаешь…
Глядя на Аню, никто бы никогда не сказал, что час назад эта женщина едва добралась до дома. От выпитого за ночь ноги двигались с трудом. А увидев, как заботливо она укутывает Павла Антоновича пледом, никому бы не пришло в голову, что полчаса назад он тащил ее за волосы в душ. Теперь они больше напоминали парочку голубков, единственной целью жизни которых была забота друг о друге.
Аня уснула, едва ее голова коснулась подушки. При свете ночника Павел Антонович всматривался в ее лицо и тихо улыбался, хотя вряд ли отдавал себе в этом отчет. Вечная загадка – женщина. Вечная тайна – сердце мужчины. Вот она рядом – порядочная, добрая, верная, так нет, тянет же к какой-нибудь дряни. И ничего не сделать, потому что ум тут ничего не решает. Он не судья и не арбитр. Решает легкий щелчок в груди, зажигающий нездешний свет. Произошло, загорелось – и ничего уже не попишешь. Пусть она лживая, подлая, глупая – другой не нужно. С другой темно.
Превозмогая навалившуюся в одночасье сонливость, Павел Антонович снова покатил к столу, разложил перед собой листок и еще раз перечеркнул имя жены. Не было у него к ней света. И счастья с ней не было.
После вторых родов Катерина изрядно поправилась. Он всегда любил полных женщин, но ее полнота была тяжелой – не женской, а бабьей. Мальчики в детстве часто болели, и хлопот с ними хватало, а потому по вечерам с лица у жены не сходило выражение опустошенной усталости. Синицыну же годы прыти не убавили. Да и что это за годы? Тридцать – расцвет, разбег. Они уже перебрались в Подмосковье. Еще рывок – и головокружительная московская власть. Он был лучшим. Он во всем был первым. Он был примерным семьянином. (Да и как могло быть иначе, если после первого же его увлечения – легкого и скоротечного – он застал жену за слезным письмом его непосредственному начальнику…)
Но судьба зло посмеялась над ним. Землетрясение в Ашхабаде. За четыре тысячи километров на юге трясло, а у него в Подмосковье рушилось, сыпалось, как карточный домик, столичное сказочное благополучие.
Его послали в Туркмению – помогать, спасать, организовывать. Послали как лучшего, как первого из первых. Второму, не такому прекрасному руководителю, как он, повезло больше. Второй занял его место и взял курс на столицу. Катерина, которая одна только и могла бы спасти положение, если бы осталась, сославшись на то, что детям по каким-нибудь медицинским показаниям противопоказан жаркий климат, решительно воспротивилась такой перспективе. Она боялась отпускать ветреного супруга одного куда бы то ни было. Она заявила, что у мальчиков слабые легкие и что жаркий сухой климат для них – единственное спасение. Тогда впервые Синицын посмотрел на жену с ненавистью.
Два первых года, проведенных в Ашхабаде, он все еще надеялся – опомнятся, позовут назад, он вернется победителем, закаленным в боях со стихией, на белом коне. Куда там! Битва за лучшее место под солнцем в партийных рядах продолжалась без него. На такой войне выбывших забывают быстро.
Десять лет он потратил на попытки каким-то образом вернуться, на пустые терзания и звонки бывшим товарищам. Те перебывали у него по разочку в гостях, ради экзотики, поедания желтых медовых дынь и огромных, солнцем налитых персиков, однако его призывы о помощи оставили без ответа.
Время шло, а со временем ко всему привыкаешь. А когда привыкаешь, начинаешь смотреть другими глазами. А если смотреть по-другому, можно увидеть не только недостатки, но и кое-какие достоинства. Отыскивается и хорошее, и светлое. Потому что не может человек жить в темноте и терзаниях.
Через десять лет Павел Антонович впервые выбрался в Москву. И обомлел. Его удивил – и отчасти весьма неприятно – тот самый уклад жизни, к которому он когда-то так рьяно стремился. Все куда-то бежали, суетились, дрожали за свои места, смотрели косо. Ни покоя, ни отдыха. На юге жизнь у него была степенной и размеренной. Дела чередовались с праздниками, и то и другое было обставлено пышно, с восточным размахом. Люди гостеприимно распахивали свои двери перед каждым. Не потому что были просты, а по обычаю. А просты, скорее, были москвичи. Все-то у них, что не белыми нитками, то красной нитью.
Павел Антонович вернулся из Москвы успокоенным. Залег под кондиционер, поставил рядом ляган с виноградом и задумался. Цель жизни истлела от жара его сердца. Другой у него пока не было. Можно было расслабиться и пожить в свое удовольствие.
Катерине он так и не простил предательства – того, что не пожелала остаться в Москве, а потащилась за ним на юг. Теперь их супружеские отношения и вовсе сошли на нет, отчего она, правда, вовсе не страдала. А вот для Синицына тот факт, что он наконец поставил на Москве крест, означал полную свободу действий с прекрасным полом, в которой он себе раньше отказывал. Кстати, отказывал единственный из всех, кто его окружал.
Теперь Павел Антонович не жил, а смаковал каждый свой день и каждый час. Аппетитные секретарши сменялись большеглазыми горничными в горных пансионатах, длинноногие комсомольские карьеристки со съездов – задумчивыми и медлительными дамами, заведующими городскими закрытыми базами. Катерина принюхивалась к воздуху, который витал вокруг неожиданно успокоившегося мужа, шарила по карманам, наводила ревизию в его бумагах, но поймать Синицына с поличным не могла, отчего копила в себе безысходную злость и обиду.
Павел Антонович выплыл из потока воспоминаний в свою московскую квартиру и уставился на листок, лежащий перед ним на столе. Часы показывали половину шестого, а он в своих воспоминаниях так и не добрался до главного…
3 января 2001 года
Воронцов ехал на работу и улыбался. «Как последний кретин», – сказал он себе, взглянув на свое отражение в вагоне метро и не сразу узнав в нем себя. Попытался принять серьезный вид, но через мгновение уголки губ снова предательски поползли вверх. Его заполонила Лия. В голове прыгали картинки, наподобие комикса, и все – про нее. Вот она выгибается точно кошка, вот прохаживается по комнате в его рубашке, а вот… И именно тут губы вздрагивали усмешкой, по телу пробегал жар, а взгляд уплывал к потолку. Сознание сгинуло, подсунув вместо себя поток почти физически ощущаемых видений, от которых никак не удавалось отделаться. Не удавалось и, пожалуй, не хотелось.
Сколько продлится это наваждение, он не знал, но – тем лучше. Наваждения ни к чему не обязывают и ни в чем не ограничивают. А разве он не имеет права тряхнуть стариной? Может быть, в последний раз!
Лия заставила его позабыть правила, по которым он жил в последнее время, и навязала свои, пришедшиеся ему весьма по вкусу. Он сдался рыжекудрому диктатору с легкостью, потому что тот принудил его жить так, как Воронцову хотелось, не будь на его совести… Но ведь невозможно вечно помнить о совести. И – тяжело. И главное – совсем мало радости. А в нем столько жизни, что хватило бы на дюжину молодцов и еще бы осталось немножко.
Правда, Воронцов ни об энергии своей жизненной, ни о совести теперь не думал. Ощущение полета – вниз головой с высокой кручи, да без всякой опаски – захватывало его целиком. Теперь он был долиной, в которой прорывались и били из-под земли разбуженные землетрясением горячие гейзеры. Он обретал прежнюю форму, мироощущение, веру. Долина вот-вот будет затоплена – хлынул пенящийся горячий поток во все стороны, долина превратится в морское дно.
Лия проснулась, как только Николай зашевелился. Но не подала виду, что не спит. Ей нравилось смотреть сквозь ресницы, как он – медведь огромный – смешно ступает на цыпочках, чтобы не разбудить ее, собираясь на работу. Он не спросил вчера, станет ли она его дожидаться. Она плотно сомкнула веки, чтобы не дать ему возможности спросить об этом сегодня. Чтобы позволить себе сделать окончательный выбор: уйти и расхлебывать заварившуюся кашу самой или все-таки заставить его помочь. Он бы смог. Теперь она точно знала. Силища какая! Совсем как у того, только этот не убийца, скорее – защитник. Он точно смог бы! Ей одной не справиться. Слишком страшен противник, слишком неуязвим и беспощаден. Но все-таки стоит взвесить все «за» и «против».
Он не поцеловал ее на прощание. Она распахнула глаза, как только дверь за ним закрылась. Попыталась успокоиться. Приняла душ. Выпила холодного молока. Порылась в его вещах, отыскала старую тельняшку. Повертелась в ней у зеркала. Показалась себе обольстительной. Тельняшка была без рукавов, на лямках, которые едва прикрывали грудь, а длиною – короче не придумаешь. Лия распустила волосы, тряхнула головой, поморщилась. Не то. Подняла волосы наверх, собрала на макушке в хвост. Пожалуй! Галочке бы понравилось…
От этой мысли Лия закусила губу чуть не до крови. Сорвала с волос ленту, растрепала их и от безысходной ярости расплакалась. Слезы для нее всегда были как летний дождик – прольются и легче дышать. Но теперь все изменилось. Теперь слезы душили, теперь вокруг таилась опасность и никто не мог помочь…
Первая ее мысль была о том, – играла с ней Галочка или ей можно было бы довериться? Пришла и ушла, как всегда, без ответа. Да и хватит об этом. Нет теперь Галочки. Осталась только Аня – богатая наследница, не имеющая к их семье никакого отношения. Осталась Аня, и рядом с ней уже неслышно, но навязчиво ступал кошмар, в глаза которому скоро предстоит заглянуть.
А что, если он ее уже прикончил? Лия ходила по комнате и ломала руки. Думать об этом не было сил. Ведь если с Аней что-нибудь случится, следующей станет она, потому что именно она унаследует грязные дедушкины деньги. Деньги, которые утащили на дно уже почти всю семью.
В двери лязгнул ключ, и Лия замерла посреди комнаты. Сердце стучало в груди как кувалда. Николай? Или… Она зажмурилась от ужаса и в тот же момент услышала:
– Здравствуйте, девушка.
На пороге комнаты стояла женщина с большим пластмассовым ведром и шваброй. Она смотрела на Лию крайне удивленно, но интонации были хозяйскими, уверенными.
– И кто же мы будем? – женщина оперлась на швабру, с недоброй улыбкой разглядывая ее наряд.
Лия опомнилась быстро.
– Мы здесь теперь будем хозяйкой. А вы стало быть – бывшая?
– Кто бывшая? – не поняла женщина.
– Ну, судя по снаряжению, – уборщица. А бывшая, потому что мы с Коленькой в ваших услугах больше не нуждаемся.
Лицо женщины вытянулось и посерело. Она с минуту смотрела на Лию с ненавистью, не зная, что сказать. Потом сдержанно спросила:
– Это он так распорядился?
– Да.
– А он оставил для меня записку? – похоже, она хваталась за соломинку.
– Зачем записку? – искренне удивилась Лия и пошла вперед, прямо на женщину, заставив ее попятиться. – Здесь же – я, живой человек. И память у меня хорошая.
– Но все-таки…
– Не до записок нам было, – театрально закатила глаза Лия, продолжая теснить женщину к двери.
– И надолго вы?
– Навсегда.
– То есть – как?
– Мы с Николаем собираемся сочетаться законным браком. Так что все соответствующие функции по дому я возьму на себя. – Лия грудью вытеснила женщину за дверь и теперь, взявшись за ручку, высунулась на лестничную площадку и улыбнулась во весь рот: – А то как-то нехорошо будет, если вы станете выполнять самые примитивные супружеские обязанности, а я – самые интересные. Правда?
Но тут Лие надоело играть в театр, она сбросила маску и посмотрела на раскрасневшуюся тетку с глубоким презрением:
– Ну все. Цирк окончен. Расходимся.
Хотела закрыть дверь, но потом, подумав, все-таки высунулась еще раз и добавила:
– Эй, старушка, погоди, совет дам. – У женщины от возмущения задрожал подбородок. – Мужики – народ специфический. Начинать с ними нужно с постели, а не с мытья полов. Адье.
И захлопнула дверь прямо перед носом женщины. Последнее, что заметила, как та побледнела и решительно сделала шаг вперед. Неужели ударила бы? Эти интеллигентки гнилые только с виду такие цацы, а подраться им только дай.
После этого глупого инцидента Лия долго сидела на постели, уронив руки и повесив голову. Ее часто заносило. Наверное, она родилась актрисой. Все время хотелось кого-то изображать, говорить чужие слова с чужими интонациями. Но что самое неприятное – она не успевала вовремя остановиться. Если бы не эта черта, или может быть – странность, она, возможно, никогда не отыскала бы Воронцова. Или – никогда не легла бы с ним в постель. Она ведь не собиралась! Даже не думала об этом! Засосала роль одинокой маленькой девочки, которой не с кем встретить Новый год. Сама себя пожалела. А то, что целоваться к нему полезла, так по роли – очень органично вышло.
Лия корила себя недолго. Уже через несколько минут, вспоминая, как вытаращила на нее глазищи тетка с ведром, она весело хохотала, обняв подушку. В ней уживались две совершенно разные девушки. Одна была омертвевшая, с безжизненным взглядом, совершено пустая – и словно все время тонула в собственной пустоте. Единственное, на что она была способна, так это пестовать и усугублять свою хроническую депрессию. Тогда как другая – легкая и воздушная – сплошь состояла из чужих мыслей, слов, взглядов, мнений, фраз, ужимок и движений. В ней было что-то от сбежавшей тени, выучившейся копировать своего хозяина, но так и не сумевшей понять, чем же она отличается от того, кому раньше принадлежала. Эта другая на ходу перенимала манеры у прохожих и случайных знакомых, абсолютно точно могла скопировать того, кого хорошо знала, если, конечно, он не бранился, как это обычно делала Галочка. Другая – Лия звала ее актриской – ничего не принимала всерьез, будто вечно стояла на подмостках, среди лакированных декораций, радовалась всему на свете и веселилась без удержу, если для этого был хоть малейший повод. А если повода не было, выползала на свет божий Мрачная Особа – вторая ее половина, – и тогда небо сразу окрашивалось в серый цвет, солнце гасло, а жизнь теряла вкус. Но к большому сожалению Лии, принимать обдуманные решения и строить планы могла только эта, не самая любимая ее часть. И вот теперь, когда она вспомнила Галочку и сразу же, конечно, монстра, стоящего за ее спиной, что-то внутри погасло, смех оборвался сам собой, и в комнату стала наплывать серая безвоздушная масса страха…
Веру трясло, когда она поднялась к себе. Лихорадило – щеки горели, мысли метались. Отчаяние кружило голову. Вернуться, – была ее первая мысль. Вернуться и… Что? Сказать ей: видишь ли, я соображаю не так быстро, как ты, а потому давай-ка прокрутим наш разговор снова. Отвечать я тебе теперь буду по-другому. Все ответы пришли на язык только дома. Нужно было сказать совсем не то и вести себя совсем не так.
Мысль о том, кто эта наглая девочка, не давала Вере покоя. Ее длинные голые ноги вызвали у Веры шок. С одной стороны – бесстыжая девчонка, а с другой – куда ей с ней, такой гладкой, тягаться. Смешно и больно. Противно и плакать хочется. После того как Вера немного успокоилась, а вернее – мысленно произнесла отповедь обидчице и раздавила ее своими словами, словно ничтожную букашку, она вдруг подумала, что у нее в голове никак не укладывается, что Николай мог связаться… Нет, конечно, она ничего не знала наверняка. Может быть, это его невоспитанная маленькая родственница из какой-нибудь провинции. Может быть… Но что у него могут быть какие-то другие отношения с такой девчонкой, она, как ни старалась, не могла себе представить.
Вера решительно сняла трубку и позвонила Николаю на работу. Телефон этот она знала давно, но ни разу им не воспользовалась – повода не было, а навязываться с пустяками не хотелось.
– Здравствуйте, – быстро заговорила женщина, как только Воронцов поднял трубку, – вы меня не знаете… Вернее, знаете… В общем – это Вера.
– Вы не туда попали, – буркнул Николай.
– Подождите. Вы – Николай Воронцов?
– Да.
– А я Вера. Я у вас убираю, – сказала она, расстроенная тем, что он даже не запомнил ее имени.
– А-а-а, – протянул Николай. – Вера. Помню. Конечно. Что-то случилось?
«Вера. Помню. Конечно». Ей стало настолько хорошо от этих слов, что она чуть не позабыла, зачем позвонила.
– Случилось. Меня выгнали.
– Как? – не понял он. – Кто?
– Девушка, – у Веры затеплилась надежда, что сейчас все разрешится. – Там, у вас…
– Ах да. Я и забыл ее предупредить. Недоразумение.
– Она сказала, чтобы я не приходила никогда.
– Почему – никогда?
– Потому что она сама все будет делать.
Николай хмыкнул и замолчал. Вера забеспокоилась.
– Она вела себя со мной очень грубо. Даже странно…
– Лия? Грубо?! Да что вы! Она совершенно безобидное существо. К тому же – весьма несчастное…
– Вы меня извините, но несчастной ее никак не назовешь!
– Подождите, Вера. Мы ведем довольно странный разговор. Лия поживет немного и уедет. Я тогда вам позвоню, и все будет как прежде. Договорились?
– Договорились.
– Вот и чудненько.
Вера бросила трубку и чуть не до крови закусила губу.
Бесплатный фрагмент закончился.