На другой день Лелька прибежала к Лизе, зачем-то сильно икая и прищуриваясь.
– Ну что, заслал сватов к тебе этот змей? – спросил Григорьич, впуская соседку.
Возмущенная мать Лельки, обкладывая в их доме камин, как только не поливала Глеба. В основном ее удивило, что он сделал предложение Лельке, даже не влюбившись, да и что это за пара! Глеб Горемыкин был гол как сокол. А разве Лельке такой бы подошел?
– Да там! Мамка меня взамуж не пускает… А Лизка где? – прыснула смехом Лелька.
– Ну так когда на свадьбе будем гулять?
– Да какая свадьба, дядь Борь! Одни портки на хозяйстве, да и хозяйство-то… – засмеялась Лелька, пока Лиза выходила к ней, обувая тапки.
Лиза, понимая, что нужно сделать как можно более равнодушный вид, сказала вскользь:
– Я уже думала твоей подружкой быть.
– А, дружкой? Нет, передумала я. Ну ладно, пошли. Пошли, говорю!
Лелька с сильным нетерпением схватила Лизу за руку и потащила по улице к пустырю, где Глеб косил молодую траву.
– Мы вчера так надрались, что я не знаю, как он на работу пошел. А все хочу его увидеть, одной как-то сказать не могу, ты постой со мной. Я же ему не говорила, что я замуж не пойду. А мать… ей моего первого брака хватит. Говорит, обсохни от одного, а потом другого бери! Но на самом деле мне нужно торопиться! Я ж не буду вечно молодой и красивой!
– А что ему ты собиралась сказать? – переспросила Лиза.
– Ну, чтоб больше не приходил пока. Он же, ну, мать моя против, короче.
– Против чего?
– Против свадьбы! – Лелька опустила голубые глаза, яркие, как цветки цикория.
– Почему?
– Ну почему! Потому! Просто против. И я еще думаю.
– А что думать-то? Любишь… выходи замуж. Все просто, – сказала Лиза, приостанавливаясь.
– Да кого там любить! – пыхнула Лелька и засмеялась прокуренными зубами.
– А… тогда другое дело… – замялась Лиза. – Ну, к нам вечером приходи на шашлык, отец баранины купил.
Лелька исподлобья глянула на Лизу.
– Баранины? Я не ем баранину.
– Даже плов?
– Вообще не ем. Тем более… этих баранов, – Лелька не договорила, а прибавила шагу короткими толстыми ножками.
Лиза и Лелька быстро пошли по зеленой траве прирезка, которую впереди ловко убирал косой Глеб. Его голый торс, будто сделанный из рыжеватого мрамора, без единой складки, и повязанная банданой из рубашки голова, повернутая чуть набок, виднелись издали.
Лиза остановилась, наблюдая, как Лелька подбежала и Глеб, увидев ее, перестал косить, как он ей что-то сказал, как она что-то сказала, потом она замахнулась на него, он отвел ее руку, засмеялся, повернулся и неожиданно заметил Лизу на краю прирезка.
– Эй, иди сюда! – крикнул он ей. – Поди-ка!
Лелька, подпрыгнув, что-то провизжала Глебу и побежала на Лизу, но мимо, горячо дыша перегаром. Лиза и Глеб остались одни на огороде. Лиза попробовала тоже уйти, но Глеб крикнул:
– Ну, ты! Дивчина! Куда! Погодь мени!
И, куда-то исчезнув на минуту, появился из кустов уже рядом с ней, протягивая ей ладонь.
Сейчас Лиза хорошо его разглядела. Он был трезв. Узкие глаза и прямой взгляд, красивое тонкое лицо, без всяких изъянов, наполненное каким-то неподвластным ей знанием, лицо, на которое можно смотреть вечно. Обветренные губы, словно выписанные, такие же четкие, как у его сестры Маринки. Они с Маринкой были очень похожи, несмотря на разницу лет.
Глеб протянул крепкую, но тонкую руку с раскрытой ладонью, на которой лежало что-то розовое и чуть живое, с лапками.
– Тоже уйдешь? – серьезно спросил Глеб, но его глаза лучились. – Смотри, это тхорь… маленький.
– А что такое тхорь? – спросила Лиза, разглядывая маленькое и розовое. – Хорек? Это малыш хорька?
Наверное, она стала совсем похожа на ребенка, открыла рот и смотрела, закусив язык, как на твердой ладони чуть движется неизвестное существо. И, взяв малыша двумя пальцами, переложила себе в ладонь. Глеб кашлянул в руку, обняв косу.
– Что будешь делать с этой коростой? Эта короста вырастет и начнет высасывать у курчат мозги. Мамку я перерубил косой… а он на краю гнезда лежал…
Лиза взглянула на Глеба.
– Вы тут бессердечные люди в деревне живете…
– Да подохнет он без мамки…
Лиза вздохнула.
– Зачем тогда вы мне его дали подержать?
Глеб пожал плечами.
– Да не зачем… Просто хотел посмотреть… что ты скажешь.
– И что, теперь вы с Лелькой не помиритесь?
– Я с ней не ссорился… – равнодушно сказал Глеб, оглядывая полотно косы. – Вот пусть она теперь сама думает… Ладно. Мне надо работать, а то отава уже сухая, и так ее особо не зацепишь… а тут уж и роса сошла.
Лиза так и стояла с раскрытой ладонью.
– Спасибо за барашка, – сказала она, понимая, что кругом стало слишком тихо, только птицы пели как оглашенные.
– Да, я же теперь ваш работник… – улыбнулся Глеб уголком рта.
– Это что у вас тут, крепостное право? – усмехнулась Лиза, сдвинув тонкие выгоревшие брови.
– Да обыдное дело. У Отченаша я работаю, в колхозе пособляю, а остальное время у меня холостое.
– Не надорветесь с такой работой?
– Нет… куда мне… если не работать, начинаешь всякое думать, а это плохо много думать. Задумаешься… страшно…
– Что страшного, что человек думает? Разве не надо?
– Эх, дивчина, откуда ты только свалилась…
Лиза кивнула и пошла с прирезка на тропинку, к дому, поглядывая на младенца-хорька, который за время их разговора перестал дышать. Лиза, поискав глазами, нашла муравьиную кучку, носком шлепанца разрыла ямку и, положив сверху зверька, провела рукой, прикрывая его землей.
Она сейчас думала о стольких вещах сразу, что не успела пожалеть ни хорька, ни его маму, лежащую теперь где-то на меже… Лизе было тепло и спокойно, но по-новому, не как обычно. Это тепло, наверное, называлось счастьем. Глеб тоже был доволен. Он теперь хорошо посмотрел на новую соседку вблизи, и она его чем-то удивила.
***
Но эта встреча на прирезке и ссора с Лелькой все-таки не давала ему покоя. На неделю он пропал на пастбище, работая без смены, чтобы ему дали двухнедельный отпуск, и тем временем наступила жара. Лелька уехала к брату Андрею в райцентр клеить обои в новой квартире. Лиза без нее скучала, хоть, конечно, и радовалась. А вот Глеб словно выдохнул без этой Лельки. Временами Глеб замирал и смотрел в одну точку, словно не наблюдал кречетов, летающих над дальней пашней, не видел пятна буро-белых коров, далеко отбредшего бычка Мишку, протяжно гудящего в знойном оводняке.
Казалось, что с того дня, как он увидел Лизу, сидящую на скамейке у Лелькиного дома, перестало существовать все вокруг, кроме нее. И только она шла на ум, и только в мыслях о ней, о ее царапинке на шее, о ее покусанных комарами коленках, о ее завитых в тугие мягкие кольца вспотевших за ушами волосах он хотел думать. Порою эти думы доводили его до того исступления, когда хотелось кинуться в ледяной колодец, но их не было, таких ледяных, что могли бы его остудить. А теплая вода реки еще больше будила спящую тоску, пахла первобытной водяной травой, гиблой верхоплавкой, и никакая сила не могла удержать от парения в тяжелой мути неожиданно напавшей тоски…
Глеб закуривал «Приму», пускал колечки в серебряные мглистые листья низко склоненных ив и думал лишь о том, сколько он сможет сдержаться. Не погибнет ли совсем с этим новым чувством. До вечера, пока на выпасе его менял Борька Гапал, Глеб думал о том, что теперь только сырая земля спасет его от мук. Ведь ему ничего не светит. Лиза не может быть его. Она появилась тут на погибель его сердцу. А еще раз они приходили кататься на коне, Лелька, замудренная, молчаливая, и Лиза, тонкая, розовая и яркая. Он смотрел, как Рёва везет Лельку, болтал ерунду, и Лиза улыбалась на его слова… Потом он подтягивал веревочное стремя для Лизы и ставил ее маленькую ножку с прозрачными ноготками в железную скобу. Он дотрагивался до нее нечаянно, потом они с Лелькой смотрели, как она скачет вдоль протоки и волосы ей падают на спину и будто бы хлопают по лопаткам. Как крылья, как есть золотые крылья. Вот бы их потрогать.
– Давай лучше осенью… там мать передумает, все как-то разрулится уже… – говорила Лелька, полулежа на его курточке и играя зажигалкой. Глеб смотрел на Рёву, несущую Лизу, и у него кружилась голова.
– Вы больше не приходите с ней. Вообще не ходите сюда, бык у меня подрос, он такой дурак, оторвется, запорет… Он же вас не знает…
Потом они уходили, и Лиза, как и Лелька, махнула ему рукой, блеснув глазами, в которых желтого было больше, чем зеленого. Вся она, чистая, рассыпающаяся на снопы искр, и плавала, и прыгала перед его глазами, и он ничем не мог прогнать видение, понимая отчаянно, что он как трава, а она как цветок над этой травой. И трава и цветок могут расти из одной земли, но смешаются они вместе, только умерев. И отчасти он был прав.
Вечером, разогнав коров по концам села, он садился на Рёву и ехал к реке. Но даже там постоянно встречал Лизу. В тот последний день работы на пастбище он снова приехал на Гончарку. Лелька и Лиза гонялись на лодке за плывущим ужом. Лелька в полосатом халате нависала над водой, а Лиза, неуклюже и неумело орудуя веслом, пыталась нагнать ужа, который лавировал меж блюдец лилейника и пытался уплыть.
– Глуши его, глуши! – верещала Лиза своим детским и звонким голосом, от которого у Глеба в голове мутилось.
Лелька, погрубее, верещала тоже. Лиза, с мокрыми волосами, облепившими ее спину, со спавшей лямкой купальника, в намокшей юбке, смеялась, пока не увидели подъехавшего к Гончарке Глеба. Тот соскочил с Рёвы, стащил с нее самодельное седло с культяпыми стременами и бросил его на мокрый песок около лодок.
– Веселитесь? – спросил Глеб важно, скидывая курточку и пытаясь сделать лицо посерьезнее. – Конечно, что вам еще робить!
Лелька, бросив весло в лодку, махнула Лизе.
– О, выискался, черт с рогами! Кадриться пришел. Иди, плавай туда.
И указала на кусты поодаль. Лиза гребла к берегу, тоже пытаясь держать спину ровно, не смотреть в сторону Глеба и помалкивать. Она волновалась. Сердце ее стучало в ушах.
– У тебя конь дурак! Он сейчас прядаться начнет! – крикнула Лелька и выхватила весло у Лизы.
– Ну вообще-то это лошадь! И не тронет она тебя. На красивых девок не прядается, только на страшных, – засмеялся Глеб и одним движением заскочил на спину Рёвы. Та коротко заржала и стала осторожно входить в воду, хоть и сгорала от нетерпения выкупаться после жаркого дня. Рука Глеба несколько раз прошла по рыжей шерсти Рёвы. Лиза это заметила и отвернулась. Она выпрыгнула из лодки, и юбка ее надулась колоколом вокруг колен.
– Все, идем домой… – сказала она Лельке. – Мамка моя волнуется.
Глеб и Рёва были уже на середине реки. Лелька вытянула лодку и завозилась с цепью.
– Чертова лодка… замок потеряла… слушай… я сейчас сбегаю домой за замком, а ты посторожи, чтоб никто не спер.
– Беги, посторожу, только недолго, а то темнеет.
– Вот и я о том. Нельзя ее без привязки оставлять. Упрут.
И Лелька недоверчиво кивнула в сторону Глеба.
– Ты с этим не болтай. Он знаешь какой?
– Какой…
– Ты его не знаешь! – вздохнула Лелька горько.
Мелькая голыми ногами, она ловко поднялась по берегу и, выкрутив полу халатика, побежала к тропинке.
Глеб и Рёва плыли рядом, отфыркиваясь от воды. Лиза села в лодку и, поддернув юбку, опустила ноги в воду, казавшуюся теперь теплой. Глеб вышел на берег. Он так и плавал в своих штанах, которые сейчас прилипли к телу. Лиза снова отвела взгляд и, вздохнув, спросила:
– А на тот берег можно выйти? Там нет тины? – в голосе ее звучала беззаботность.
– Можно… – прыгая на одной ноге, ответил Глеб. – Если доплывешь.
– Да разве это далеко?
– Ну, так… прилично.
– А ты плаваешь?
– Шо мне там одному делать? Если б с кем-то…
И Глеб хитро подмигнул Лизе. Лиза смешалась.
– Нет, я туда не пловец. Я не доплыву.
– Я тебя спасу, если тонуть начнешь, – сказал Глеб, перестав прыгать.
– Вряд ли ты меня спасешь, – сказала Лиза и отвернула голову, подумав: «Скорее, наоборот».
– Вряд ли спасу? Или вряд ли потонешь? – Глеб похлопал Рёву по шее. – За фиг тогда спрашиваешь?
Лиза плюхнула ногами по воде.
– Просто так, интересно.
Глеб снова улыбнулся и, поймав морду Рёвы, чмокнул ее в нос.
– Ах ты моя басечка родная… идем отдыхать…
Напялив на мокрое тело потрепанную «полевую» клетчатую рубашку, Глеб махнул Лизе, уводя Рёву с накинутым седлом.
– Лелька еще подумает чего, скажи, что я ушел… скажи, что спать поехал. Завтра в полчетвертого вставать, а уже десятый час, пока управлюсь.
Лиза удивленно спросила:
– А ты ей обо всем докладываешь?!
Глеб остановился, согнал с шеи комара и ответил лениво:
– Ну нет… тем более она же не жена мне.
– Но невеста же, – глухо сказала Лиза, глядя на серебряную от сумерек воду.
Глеб, накинув седло на Рёву, прыгнул на ее крутую спину.
– Не невеста, и давно, – ответил он коротко.
Стукнув голыми пятками лошадь, он разогнал ее с места в галоп и полетел по краю берега в сторону парома.
Лиза почувствовала, как неведомая тяжесть скользнула с души и, заулыбавшись, переметнула волосы на грудь, чтобы выжать их от воды.
Лелька прибежала, пыхтя.
– Чего, поехал? – кивнула она в сторону парома. – Че сказал?
– Передал, что спать поехал.
– Опять? Ну вот, блин… жених называется… спит да работает, а больше ничого.
– И не жених он тебе, – еле слышно сказала Лиза.
Лелька молча опустила голову, насупив брови.
– И тебе не жених, – буркнула она, но Лиза услышала.
Домой они возвращались уже в полной темноте. В домике Глеба окна уже не светились, все спали. У забора валялся страшный велосипедик Яськи с ободранной рамой.
– Конь педальный, – проворчала Лелька, глянув на окно его веранды. – Дрыхнет.
Лиза молча прошла мимо, но тоже бросила взгляд на его окно. Как там, внутри? Бедность и убожество? Окна, закрытые газетами… перелатанная жестяная крыша с обшелушенной краской…
Лелька сухо попрощалась и пошла до ворот. Лиза скрипнула калиткой, и, перед тем как зайти, притулилась головой к шершавой доске ворот, чтобы принять обыкновенный вид и согнать волнение, охватившее ее. Теперь и ей было не уснуть. Да еще выслушивай мать за позднее возвращение с реки…
Глеб не верил тому, что начнется его долгожданная работа у Бориса Григорьича. Тоскливые дни на пастбище тянулись, как смола, но все-таки не дали ему покоя и также не добавили ничего разумного в голову. Лиза поклеила обои на веранде, обустроила себе уголок для посиделок и перезнакомилась с местными ребятами. Только с Ульяной Мешковой, надутой пятнадцатилетней красавицей, постоянно сидящей дома и слушающей «Агату Кристи», сразу не заладилось.
Зато Степка и Макс оказались куда более общительными. Для начала они попросили у Лизы велосипед, чтобы покататься. Лиза выкатила свой роскошный новенький велик, купленный, как говорила мать, «за доллары» на рынке у Площади Гагарина. Но увы, через день и через два велик не вернулся. На гневный вопрос, где он, десятилетний Степка только пожал плечами и сказал, что дал покататься Максу, а Макс просто вздохнул.
– Обули…
– Что значит «обули»! – вскричала Лиза.
– Ну, его взял Андрюха Хлусов погонять. Лелька тоже просила. Они обещали рыбы вам привезти.
– А! – догадалась она. – Ясен пень! Ну, где рыба, где велик? Где эта Лелька с Хлусовым?
– Да гдей-то ни есть… – ответил Макс раздраженно и ушел подстригать коню копыта.
В этой фразе был весь смысл существования местных товарищей. Лелька грустно и пьяно вернулась. Огромный Хлусов, раздавливая алюминиевую конструкцию, прикатил на велике Лизы, но на ободах, а не на колесах.
– Ну, иди, забери велик, – сказала Нина Васильевна. – Или что, оставишь этим?
– Нет уж! – расстроилась Лиза. – Мне он теперь такой не нужен!
На другой день, идя в магазин и проходя мимо Мешковых, Лиза увидела, как ее перевернутый вверх ногами велик стоит перед их домом, и Степка красит его в красный цвет вонючей краской.
– Ты зачем мой велик красишь? – воскликнула Лиза, роняя сумку на землю.
– Почему твой? Это мой! – нагло сказал симпатичный и уже хриплый от раннего курения Степан.
– Ну как это: мой!
– Нет! Ты что! Твой был черный, а мой красный!
Лиза, кажется, начала что-то понимать.
– Ну и наглые вы! – прошипела она и пошла мимо.
Нет, конечно, это обстоятельство скоро было забыто.
Вместе с этими отчаюгами Лиза убегала от кабанистых собак Отченаша, вместе с ними она форсировала Сейм на трех связанных дощечках, вместе с ними она ныкалась в кустах мыльнянки, играя в прятки на велосипедах. Обуховские друзья, оставленные где-то там, уже почти не вспоминались.
Глеб видел ее в окружении мелких. Он любовался ею, пробегающей мимо него всего в нескольких шагах.
Однажды он загнал Маринку, Ватрушку и Лизу в воду на Гончарке и не выпускал их оттуда, притапливая. Маринка выбежала в камышах, Ватрушка поплыла к Сейму, а Лиза сидела в воде, пока не замерзла.
– Ну, выпусти меня, дурак! – сказала Лиза, дрожа и понимая, что стала ужасно некультурной. – Я же заболею!
– А ты меня поцелуй!
– Тогда я поплыву! – пригрозила Лиза, ушла по дну в камыши, незаметно вынырнула и убежала.
Любил Глеб прикалывать девок.
Мелкие его уважали и любили, и всё больше – за его безотказность в помощи.
С утра до ночи Макс и Степка были заняты по хозяйству, пока их отчим и мать работали у арендатора. Отчима часто вышибали с работы за пьяное рыло. Матери было проще, она, еще красивая редкой мягкой красотой, походкой и кудрями, почему-то всегда удерживалась на работе. Ну, конечно, она помогала соседу Отченашу, пока его Фаина Самуиловна была на работе. Например, прибиралась в доме.
Лиза освоилась к июню и вполне стала своей. Знала всех на своем «конце», на своей веселой лесной улице.
***
Степка пришел к ней среди дня, держа на руках маленького песика Джека. Джек всегда клубком бегал за ним, пушистый и веселый. Теперь он лежал на руках Степки и не двигался, прикусив язычок.
Лиза высунулась в окно.
– Ты чего?
Степка плакал. Сам не очень выше Джека, белобрысый и загорелый до густой коричневы, он выглядел жалко.
– Лиз, а нельзя Джека никак оживить? – спросил он. – Он еще теплый.
Лиза вздохнула и вышла.
– Что случилось?
– Ульянкину кошку покусал. Ульянка набила градусников и ему в еду… Он долго сдыхал. Я вот думаю, все ли цело у него внутри? Нельзя ли его потискать, чтоб он ожил?
Лиза молча вернулась во двор, взяла в сарае лопату.
– Идем, похороним. Думаю, у него нет ничего целого внутри. А сестра твоя сука.
– Нет, ты что! – испугался Степка. – Она очень хорошая, но ведь он же ее кошку покусал!
Лиза, насупившись, нашла место в лесу, где земля была помягче, выкопала ямку, и Степка, обливаясь слезами и подбирая сопли, положил туда Джека.
– Поэтому я и не дружу с девочками, – объяснила Лиза.
***
Глеб плевал в сторону местных нравов. Пьяные дамы и девушки постоянно подкатывали к нему, но он старался не падать ниже плинтуса и сбегал на работу.
– Ты бы женился… – приговаривала его мать и смотрела на него с печалью, достойной кисти живописца.
Мать с красивым именем Аделина совсем высохла от своей болезни. Глеб не хотел думать, что ей осталось недолго.
Яська присматривала Маринка, за брата он был спокоен, но не был спокоен за отчима Адольфа Брониславовича Белопольского, или проще Адоля, сына полицая, все повадки которого вели его к дурным поступкам. Этот ненавистный Горемыкиным упырь вообще не знал ни дна ни покрышки. Он тиранил всех вокруг. Маленький, кудрявый, усатый, как участник ансамбля «Сябры», в вечной тельняшке с накачанными сильными руками и обычно босиком, Адоль обладал очень скверным характером. Он бил всех, пока Глеба не было дома. Мать вечно скрывала, но, подросши, Маринка с матюками все чаще лезла ее защитить. А мать только жалобно пищала и прикрывалась своими худосочными ручонками. Доставалось Маринке. Правда, она привыкла сразу орать басом, и Адоль, сообразив, что соседи прибегут с вопросами, хоть никто и не прибегал, ибо с одной стороны была пустошка с нежилым срубом, уходил, разбив все, что мог разбить. Глеб, мучимый вечным противостоянием и ревностью, умолял мать уехать.
– Куда я уеду… – плакала она, поправляя некогда прекрасные золотые волосы, как у Глеба, – куда, мой мальчик? У нас ведь сын…
Яська рос таким же вредным, как отец. Вовсю манипулировал любящим его братом, который ему в принципе годился в отцы. Для того чтобы нянчится с ним, Маринка тоже бросила школу в шестом классе. Никто и не возражал, чтобы она туда не ходила.
Глебу исполнилось двадцать лет двадцать пятого июня. Двадцать лет для сельского парня – это уже возраст. Это уже даже не молодость. Никто отныне и никогда не назовет его молодым. Теперь он зрелый. Он вырос. Он знал, что ему скоро придется жениться. Так было положено, и не им, а полагалось в этом селе.
Глеб превратился за последний год во взрослого парня. Даже взгляд у него был сильно мудрый и совсем не детский. Впрочем, этому способствовала сама жизнь.
Решено было отметить его юбилей пьянкой, раз уж больше ничего не оставалось. Проработав на обширных огородах Отченаша неделю, Глеб сумел скопить сто пятьдесят рублей на три херши самогона. За телятиной он съездил к арендатору Лыченкову под село Гордеевка. Одного теленка можно было взять, никто не заметил.
Пока Лелька со своей матерью разделывали и мариновали мясо, Глеб набрался смелости и пошел к Лизе. Открыла Нина Васильевна с ручным календарем в руках.
– А, это ты! Ну послушай, как у вас тут сажают по Луне? – спросила она Глеба.
Тот заинтересованно взглянул в календарь.
– Вы эту тюфту не читайте, тетенька. У нас садят по-другому…
– Как? Вот мы садили…
– А мы как… берем самого старого деда и, сняв ему штаны, садим его на межу. Если у него жопа на отмерзает, то надо скорее сажать, значит земля теплая.
Нина Васильевна поджала губы и взблеснула взглядом через очки.
– Ну, ты, парубок! Что за словечки!
– Извините, был не прав. А где вашенская дочка?
– А вон она, в акациях у Максимыча Отченашева сидит с гитарой.
Глеб вздрогнул.
– А с кем она сидит? С мелюзгой?
– Нет, почему, с сыном лесника! – гордо сказала Нина Васильевна.
Глеб вылупил глаза и заметил из акации бренчание струн и тихий разговор, перерываемый смехом.
– Он… же… совсем мелкий…
– Они только познакомились.
Глеб, бросив Нину Васильевну, чуть ли не побежал в акации.
Сын лесника, Вовчик, симпатичный конопатый и голубоглазый паренек лет пятнадцати, узнав от мелких, что приехала новая соседка, пришел знакомиться. Он приволок гитару и попросил Лизу настроить ее. Светлые ресницы, аккуратные веснушки, взволнованный голос его понравились Лизе.
– А ты умеешь играть? – спросил он, закусив губу и глядя ей в вырез рубашки.
– Умею… И настроить могу.
– Научи меня… играть, – сказал таинственно Вовчик, и тут в акации вломился Глеб.
Он не просто вломился, он вломился на Отченашевой лошади Вишне, которая переломала сучья халабуды, любовно построенной мелкими Мешковыми для карточных посиделок.
– Эй, – крикнул Вовчик, – Горемыкин! Отвали!
– Я те отвалю! Пошел вон! – рыкнул на него Глеб.
Лиза, схватившись за гитару, замерла перед лошадью.
– Елизавета, а я вот лошадь взял… Хотите прокатиться?
Вовчик быстро пошел домой, ругаясь и чуть не плача, ибо он был смятен.
– Хочу, давай свою лошадь, – сказала Лиза.
Глеб слез. Лиза передала ему гитару.
– Подержи гитару… Эх ты… Кузнечик… Скачешь? На мелких? Да?
Она запрыгнула на лошадь без труда, благо ходила в Москве в секцию верховой езды в Нескучном саду.
– Дай-ка мне теперь гитару, – сказала Лиза, – надо ее Владимиру вернуть.
Глебу так хотелось рассобачить эту чертову гитару о землю, но он, опустив голову, дал ее Лизе.
– А вы за что держаться будете? – спросил он.
– Я буду, буду, – ответила Лиза и сжала бока Вишни острыми коленками. – Я умею держаться!
Правда, спортивные нейлоновые штаны скользили, и она едва держалась без седла, но нельзя было не проучить этого нахального Глеба.
Лиза, выехав на дорогу, ударила Вишню пятками, та припустила, будто слепая, вперед.
Лиза догнала Вовчика у Шкуркиной хаты и остановила Вишню. Та скривила морду под трензелем. Вовчик, покраснев, взял гитару.
– Послушай, я прокачусь на лошади… и ты давай, хочешь?
Туман из глаз Вовчика выветрился. Он расцвел как маков цвет.
– Хочу!
– Вернешься к моему дому, ага? И не обижайся на этого Горемыкина.
– Ага! Ты пока прокатись, а я домой гитару занесу! – и Вовчик, схватив гитару, побежал на кордон.
Вишня слыла норовистой лошадкой. Лиза с шиком пронеслась мимо Глеба, стоящего у железных ворот Отченаша, и, чтобы Вишня не остановилась, несколько раз ударила ее со всей силы прутком по ушам.
Вишне, как и любой другой лошадке, это не понравилось. Она рванула вперед. Лиза, испугавшись, догадалась, что Вишня понесла.
И Вишня, действительно, храпя и задыхаясь, полетела в сторону берега. Поминая, что там обрыв, Лиза уже думала, как ловчее соскочить.
Но соскочить не получалось, Вишня неслась со скоростью света, и Лиза, вцепившись в косматую гриву, только старалась напрягать коленки, чтобы удержаться на ее спине. Хорошо еще, что лошадка не брыкалась и не дыбилась. Иначе падение было бы обеспечено выдохшейся Лизе.
Наконец, проскакав над кручей, своенравная Вишня, не слушаясь трензеля, повернула домой, устав, и снова ускорилась. Правда, теперь ее бег был осознанным, она спешила к себе.
Глеб уже хотел бежать за Рёвой, чтобы нагнать Вишню, но та с воинственным топотом и перекошенной от узды пастью возвращалась.
Лизу подкидывало на ее спине, как куклу, волосы ее лисьим хвостом вились позади.
Глеб выбежал вперед, и, схватив Вишню и одновременно Лизу, которая свалилась на него, остановил обеих.
Вовчик сидел под палисадником на корточках, озадаченный и грустный. Он, видимо, что-то услышал от Глеба, пока Вишня мотала Лизу по улицам Антоново. Вишня была в крайнем возбуждении.
– Иди, катайся, ты же хотел! – крикнул Глеб.
Вовчик поматерился. Он еще не очень хорошо знал Глеба, потому и позволял себе попетушиться.
– Что ты орешь, как не в себя, обморок ты бледный! Иди, говорю, садись и ехай! – ответил Глеб, треская по воздуху разгоряченной плетью.
Лиза, отдуваясь и превозмогая боль в ногах, растирала голеностоп.
– Бешеная какая-то! Не катайся! Понесла меня, дура ненормальная!
Глеб, лукаво улыбаясь, указал Вовчику на спину Вишни.
– Ты же хотел кататься? Иди, катись! Или что, ссыканул?
Вовчик на нетвердых ногах подошел и залез на Вишню. Та, очень нехотя, пошла.
Лиза не успела и слова сказать, как Глебова плеть, сделав в воздухе несколько змеистых движений, разразилась целой руладой хлопков. Перепуганная Вишня рванула.
– Он же убьется! – вскрикнула Лиза и бросила перепуганный взгляд на Глеба.
– Ах, как мало пройдено дорог, как много сделано ошибок! – сказал Глеб, издеваясь. – Ничего, зато ему урок.
– Какой урок?
– Он знает какой.
– Что ты ему сказал, Горемыкин!
Пролетев до конца улицы, Вишня повернула, и уже топот копыт ее приближался. Она не собиралась никого катать. Ей на самом деле страшно не нравились эти «покатушки». Вишня летела домой, напуганный Вовчик сидел на ней как влитой, но никак не ожидал, что Вишня на полном ходу повернет и сломя голову побежит в ворота. А она так и сделала! Все бы ничего, если бы у железных ворот не было приваренной сверху поперечной металлической перекладины. Но она была, и бедный Вовчик ее не увидел.
Вишня влетела во двор, со всей силы ударив своего незадачливого всадника об эту перекладину лбом. Тот, сделав кувырок назад, упал на траву. Лиза подбежала к нему. Вовчик, не теряя лица, попытался встать.
На красивом его лбу вздувалась бордовая полоса. Сам он побелел, как стена. Он тряхнул головой и упал на Лизу.
– Вот, блин горелый, неожиданно-то как… – сказал Глеб и зашел во двор звать Фаину Самуиловну. И запирать разгулявшуюся Вишню.
Через несколько минут Вовчик был перевязан Лизой и Фаиной Самуиловной и, обняв Лизу за шею, шатаясь, пошел домой. Лиза сдала его отцу и приказала ему лежать пару дней. И даже поцеловала его поверх перевязи, отчего Вовчик растаял и завыл одновременно.
Разгневанная на Глеба Лиза вернулась домой.
Глеб, покуривая и прищурившись, стоял на дороге и стругал огромным ножом колок.
– Ну, жив злочинец? – спросил он Лизу, – это он приходил… поженихаться до тебя? Теперь уже не придет.
– Какое твое дело! – взвизгнула Лиза и, не остановившись, вбежала во двор.
Глеб еще постоял, посмеиваясь про себя о чем-то приятном. Лиза высунула голову из окна веранды.
– Чего ты тут стоишь? Горемыкин! Иди домой! Наделал уже дел, чуть не убил мальчика!
– Да я хотел пригласить вас на день рожденье, а вы…
– У кого день рождения?
– У меня.
– А! И что будет? – оживилась Лиза, мгновенно забыв о Вовчике.
– Гужбан и балабас.
– Идите одни и гужбаньте.
Ветер выволок Лизины волосы за окно. Глеб сморгнул.
– Без вас наш праздник будет… как-то не очень… я бы сказал… невесел, что ли… И мы потом пойдем купаться, пойдете с нами?..
Лиза, помолчав немного, решила.
– Не знаю. Я подумаю. – Но на самом деле она, конечно же, собралась идти и уже перебирала в уме, что бы такое ей надеть, чтоб все упали.
И, спрятавшись в окно, Лиза побежала к шкафчику.
Нина Васильевна пришла с огорода. Лиза собиралась, хотя уже стемнело. Нарядиться не получилось. Все наряды остались в Москве. И вечер. И комары. И трава резуха. Лиза натянула треники, зеленую футболку и прихватила свою толстовку.
– Ты куда? Уже темно.
– Пройдусь с ребятами недалеко…
– Не боишься?
– Нет. У меня теперь есть охранник. Глеб Горемыкин. Похоже, он мой телохранитель.
– А! Вот оно что! – рассмеялась Нина Васильевна. – Ну ладно… отец там на реке, можете вместе вернуться.
За Лизой зашли Лелька с Дронычем, Андрей Рядых и Глеб.
– Маринка уже спит, – сказал Глеб. – Мы взрослой компанией. Без секелявок.
Лиза пожала плечами, застегнула толстовку и положила руку на предложенный локоть Андрея. Глеб сделал вид, что ничего не произошло, зато Андрей прямо лучился.
Глеб, выбритый и благоухающий через самогон, шел впереди. Через несколько минут они были у реки. Лелька чему-то хохотала, Глеб предложил купаться. Вода была почти горячая. Не было слышно ни плеска, ни птичьего крика. Все разделись до трусов, кроме Лизы.
– А ты поплывешь одетая? – спросил Глеб.
– У меня нет купальника.
– Ну плыви без купальника, один хрен – темно и тебя не видно.
Лиза стащила одежду.
Ребята уже зашли в воду и плыли вперед. Один Глеб стоял на берегу. Лиза физически почувствовала его взгляд на себе, пока, прикрыв грудь волосами, заходила в воду.
– Твою же мать… – шепотом выругался Глеб, идя за ней следом.
Они плыли рядом. Впереди звонко бултыхали ногами Лелька, Андрей и Дроныч.
На том берегу пришлось продираться через заросли кувшинок. Все вышли. Одна Лиза не стала выходить. Она сидела в воде, пока ребята не отдохнули, и смотрела на звездное небо. Глеб сидел на берегу, чуть выше нее.
Бесплатный фрагмент закончился.