Оглядываясь назад, я не могу поверить, что мы тратили многие часы на приготовление лекарств. И тем не менее они поступали к нам не в фирменных упаковках, и перед тем, как сесть в машину, мы должны были наполнить ее целым набором из тщательно подобранных и, как правило, бесполезных препаратов.
Когда Зигфрид зашел ко мне в то утро, я держал трехсотграммовую бутылку на уровне глаз и доливал в нее сироп этилморфина. Тристан с мрачным видом растирал в ступке желудочное снадобье и, почувствовав на себе взгляд брата, удвоил усилия. Вокруг него горой лежали пакеты с уже приготовленным порошком и пессарии, которые он приготовил, наполняя полиэтиленовые цилиндры борной кислотой.
Тристан казался олицетворением труда, его локоть яростно ходил взад и вперед, пока он растирал карбонат аммония с порошком рвотного ореха. Зигфрид снисходительно улыбнулся.
Я тоже улыбнулся. Я всегда испытывал неловкость, когда братья ссорились, но в тот раз мне было очевидно, что утро обещает быть добрым. В атмосфере дома наметилось заметное улучшение после Рождества, когда Тристан незаметно смотался в колледж и без видимых стараний сдал все экзамены. Но сегодня в моем шефе было что-то еще: он, казалось, светился каким-то внутренним сиянием, довольный собой так, как будто знал, что впереди его ждет нечто очень хорошее. Он вошел в комнату и закрыл дверь.
– У меня – хорошие новости.
Я закрыл бутылку пробкой.
– Что ж, не томите. Выкладывайте.
Зигфрид переводил взгляд то на меня, то на брата. Он явно ухмылялся.
– Вы помните тот бедлам, который случился, когда Тристан занялся счетами?
Тристан отвернулся и стал еще быстрее растирать смесь в ступке, но Зигфрид подошел к нему и дружески потрепал по плечу:
– Не переживай, я не собираюсь просить тебя заняться этим снова. Более того, тебе больше никогда не придется делать это, потому что впредь этим будет заниматься специалист. – Он сделал паузу и откашлялся. – У нас будет секретарь.
Мы уставились на него, а он продолжил:
– Да, я сам нашел ее, и мне кажется, она безупречна.
– И какая она? – спросил я.
Зигфрид поджал губы.
– Описать ее трудно. Но просто подумайте, кто нам нужен? Нам же не нужно воздушное существо, которое будет порхать по приемной. Нам не нужна симпатичная блондинка, которая будет пудрить носик за столом и строить всем глазки.
– Разве? – В голосе Тристана явно звучало непонимание.
– Нет, нам этого не надо, – заключил вместо него Зигфрид. – Она будет думать исключительно о своих мальчиках, а как только привыкнет к нашему распорядку – сбежит под венец.
Тристан все еще не поддавался на уговоры, и его брат начал выходить из себя. Лицо Зигфрида стало краснеть.
– И, кроме того, как мы можем позволить себе красивую молодую девушку в доме, где живут такие типы, как ты? Ты же не оставишь ее в покое.
Тристан был задет.
– А ты?
– Я говорю о тебе, а не о себе! – Зигфрид уже рычал.
Мир между братьями был непродолжительным. Я решил вмешаться:
– Ну хорошо. Расскажите нам о новой секретарше.
С видимым усилием Зигфрид подавил вспышку гнева.
– Ну, ей за пятьдесят, и она вышла на пенсию после тридцати лет работы в «Грин и Мултон» в Брэдфорде. Она была секретарем компании, и в ней ее вспоминают только с благодарностью. Ее назвали образцом эффективного сотрудника, а в нашей работе эффективность – главное. Мы допускаем слишком большую слабину. Нам просто повезло, что она решила поселиться в Дарроуби. Как бы то ни было, вы сможете познакомиться с ней через несколько минут, она придет сегодня к десяти часам утра.
Часы на церковной колокольне начали бить, когда в дверь позвонили. Зигфрид поспешил на звук и с видом триумфатора ввел свою находку в комнату.
– Джентльмены, это – мисс Харботтл, прошу любить и жаловать.
Это была крупная женщина с высоким бюстом и округлым лицом, на котором выделялись очки в золотой оправе. Масса черных кудряшек выглядывала из-под ее шляпки, было похоже, что они – крашеные, и они совершенно не шли к ее строгому костюму и обуви.
Я сразу подумал, что нам не придется опасаться, что она сбежит от нас замуж. Не то чтобы она была уродлива, но ее выдающийся вперед подбородок и умение без усилия командовать окружающими заставили бы любого мужчину искать спасения в бегстве.
Я пожал ее руку и был удивлен силой, с которой она ответила мне. Мы посмотрели друг другу в глаза, последовало несколько секунд молчаливой борьбы взглядов, затем она почла за благо согласиться на ничью и отвернулась. Тристан оказался совершенно не готов к встрече, весь его вид свидетельствовал о том, как сильно он встревожен. Его рука оказалась в плену и была освобождена только тогда, когда у него уже стали трястись колени.
Она начала обход приемной, а Зигфрид следовал за ней, потирая руки; он был похож на приказчика, обхаживающего любимого клиента. Она остановилась возле стола, на котором горой лежали счета – наши и выставленные нам, анкеты Министерства сельского хозяйства, рекламы разных фирм, а также разнообразные пилюли и тюбики с мазями.
С негодованием разгребая накопившийся мусор, она нашла главную книгу и брезгливо зажала ее между большим и указательным пальцем:
– Что это?
Зигфрид легкой рысью поспешил к ней.
– О, это – наша главная книга. Мы заносим в нее все наши визиты, которые отмечаем в регистрационной книге, она тоже должна быть где-то здесь. – Он порылся на столе. – Вот она. Сюда мы записываем вызовы и посещения по мере их поступления.
Она изучила обе книги в течение нескольких минут, причем на лице ее отразилось выражение удивления, которое сменилось мрачным юмором.
– Джентльмены, если вы хотите, чтобы я вела ваши книги, потрудитесь научиться писать. Я вижу, что они заполнены тремя разными почерками, но вот этот решительно хуже остальных. Он просто ужасен. Чья это рука?
Она показала пальцем на неровную строчку, состоявшую из коряво написанных слов.
– Вообще-то, это моя рука, – сказал Зигфрид, переминаясь с ноги на ногу. – Наверное, я в тот день очень торопился.
– Да почерк у вас везде одинаковый, мистер Фарнон. Смотрите – вот, вот и вот. Знаете, так не годится.
Зигфрид спрятал руки за спину и повесил голову.
– Полагаю, что здесь вы держите письменные принадлежности и конверты. – Она выдвинула верхний ящик стола.
Оказалось, что он доверху забит старыми пакетами с семенами, некоторые уже порвались, просыпав на груду мусора несколько горошин и фасолинок. Следующий ящик оказался забитым грязными веревками для родовспоможения коров, которые никто не удосужился помыть. Пахли они не слишком приятно, и мисс Харботтл поспешила задвинуть его назад. Однако ее было трудно смутить или сбить с толку, и она с надеждой потянула на себя третий ящик. Он открылся с мелодичным звоном, и она увидела ряд пустых бутылок из-под пива.
Мисс Харботтл медленно выпрямилась и терпеливым голосом спросила:
– Могу я узнать, где у вас касса? Где вы держите наличность?
– Ну, мы просто забиваем ею вон ту штуку. – Зигфрид показал на литровый горшок, стоящий на каминной полке. – У нас нет нормальной кассы, но он прекрасно справляется с ее ролью.
Мисс Харботтл с ужасом посмотрела на горшок:
– Как, вы кладете туда…
Измятые чеки и банкноты глядели на нее из горлышка, причем некоторые из них упали в камин.
– Вы хотите сказать, что, уходя, вы оставляете деньги лежать там изо дня в день?
– По-моему, никому это не повредило, – возразил Зигфрид.
– А где вы храните мелочь?
Зигфрид напряженно хихикнул:
– Да знаете ли, там же. Всю наличность, мелочь тоже.
Румяное лицо мисс Харботтл начало терять цвет.
– Знаете, мистер Фарнон, все это очень плохо. Я не знаю, как вам удалось протянуть так долго. Просто не знаю. Однако я убеждена в том, что смогу все поправить, и очень скоро. Я вижу, что в вашем бизнесе нет ничего сложного: обычная система картотечного учета – вот все, что нужно для ведения вашего баланса. Что же касается остальных мелочей, – она с недоверием посмотрела на горшок, – то я все сделаю как надо, и очень быстро.
– Отлично, мисс Харботтл, отлично. – Зигфрид с еще большей энергией потирал руки. – Мы ждем вас в понедельник утром.
– Ровно в девять часов, мистер Фарнон.
После ее ухода воцарилось молчание. Тристану понравилось ее посещение, а я испытывал сомнения.
– Знаете, Зигфрид, – сказал я, – возможно, она и гений эффективности, но не кажется ли вам, что она слишком строга?
– Строга? – Зигфрид громко, но довольно принужденно рассмеялся. – Ничего подобного. Оставьте это мне. Я с ней справлюсь.
Мебели в столовой было мало, но благородные очертания комнаты и ее размер придавали дополнительную грацию длинному буфету и скромному столику из красного дерева, за которым завтракали мы с Тристаном.
Единственное большое окно комнаты было расписано морозными узорами, а с улицы доносился отчетливый скрип пешеходов, шедших по холодному снегу. Я поднял глаза от вареного яйца и увидел, как к дому подкатил автомобиль. Затем мы услышали топанье ног на крыльце, хлопанье входной двери, и в комнату ворвался Зигфрид. Не говоря ни слова, он прошел к камину и нагнулся над ним, опустив локти на серую мраморную доску. Он почти по самые глаза закутался в пальто и шарф, но все равно было видно, что лицо у него лилово-синее.
Он метнул быстрый взгляд на стол.
– У старого Хезелтайна – того, что живет в одном из домов на холме, – случай послеродового пареза. Боже, как же там холодно. Я едва дышу.
Он стащил перчатки и пошевелил онемевшими пальцами над огнем, бросая косые взгляды на брата. Тристан сидел ближе всех к огню и наслаждался своим завтраком, как он наслаждался всем в жизни, с радостью намазывая масло на тост и с веселым свистом накладывая себе джем. Его «Дейли миррор» лежала на своем месте, рядом с кофейной чашкой. Можно было физически ощущать исходящие от него волны комфорта и удовлетворения.
Зигфрид с сожалением оторвался от камина и упал на стул.
– Мне только чашку кофе, Джеймс. Хезелтайн оказался радушным хозяином, он попросил меня позавтракать вместе с ним. Угостил меня щедрым куском бекона из откормленной дома свиньи – большим, может быть, чересчур жирным, но каким же вкусным! Я до сих пор его ощущаю. – Он со стуком поставил свою чашку. – А знаете, я не вижу причин, по которым мы должны покупать бекон и яйца у бакалейщика. В саду стоит прекрасный курятник, а во дворе – свинарник с печью, где можно готовить пойло свиньям. Все отходы с нашего стола можно использовать для откорма свиньи. Нам вполне по силам получить достаточно дешевую свинину. – Он повернулся к Тристану, который только что закурил сигарету и теперь разворачивал «Миррор» с видом невыразимого удовольствия, что вообще было ему свойственно. – А для тебя это было бы полезным занятием. А то ты слишком много времени просиживаешь задницу без дела, а это – непродуктивно. Немного скотоводства будет тебе полезно.
Тристан положил газету на стол, как будто из нее исчезло все очарование.
– Скотоводство? Что ж, между прочим, я кормлю твою кобылу.
Ему не нравилось ухаживать за новым гунтером Зигфрида, поскольку кобыла игриво лягала его каждый раз, когда он вел ее по двору к водопою.
Зигфрид подпрыгнул.
– Я помню об этом, но не весь же день ты тратишь на это! Не помрешь же ты, если присмотришь за курами и свиньями.
– Свиньями? – Тристан казался удивленным. – Ты же говорил об одной свинье.
– Да-да, свиньями. Я просто размышляю. Если мы купим целый выводок, то после откорма можем одну оставить для себя, а остальных – продать. Будет очень выгодно.
– С бесплатным трудом, конечно.
– Трудом? Трудом? Ты же не знаешь, что такое труд! Посмотри на себя, целыми днями валяющегося с сигаретой в зубах. Ты куришь слишком много этих чертовых сигарет.
– Ты тоже.
– При чем тут я, когда разговор идет о тебе! – заорал Зигфрид.
Со вздохом я встал из-за стола. Начинался новый день.
Когда Зигфриду в голову приходила идея, он не терял времени. Лозунгом дня становилось немедленное действие. Через сорок восемь часов в свинарнике поселился выводок из десяти поросят, а за проволокой курятника гуляла дюжина суссекских кур. Особенно он радовался курам. «Посмотри на них, Джеймс. Сначала яиц будет немного, но, как только они начнут нестись по-настоящему, мы будем ими завалены. Нет ничего лучше, чем отличное свежее яйцо, еще теплое, прямо из гнезда».
С самого начала было ясно, что Тристан не разделяет энтузиазма брата по отношению к курам. Я часто наблюдал, как он ходит вокруг курятника и с выражением скуки на лице бросает хлебные крошки за проволоку. Я не замечал и следа кормления по расписанию, и сбалансированных диет, рекомендованных специалистами. Как несушки курицы его не интересовали, но он проявлял слабый интерес к ним как к личностям. Своеобразное кудахтанье, особенности походки – это его забавляло.
Но недели шли, а яиц не было, и Зигфрид начал раздражаться. «Ну, доберусь я до того парня, что продал мне куриц. Чертов негодяй. Все твердил, какая это яйценосная порода». На него было жалко смотреть, когда он по утрам с нетерпением проверял пустые гнезда.
Однажды утром я проходил по саду, когда меня окликнул Тристан:
– Иди сюда, Джим. Тут что-то новенькое. Спорим, ты никогда не видел ничего подобного.
Он показал рукой вверх, и я увидел группу необычно ярких крупных птиц, сидящих на ветках вяза. Другие сидели в ветвях соседней яблони.
Я уставился на них в удивлении:
– Ты прав, я никогда не видел такого. Кто это?
– Ну же, – сказал Тристан, ухмыляясь от удовольствия. – Конечно же, ты их знаешь. Посмотри внимательнее.
Я снова посмотрел вверх:
– Нет, я никогда не видел таких крупных птиц, да еще с таким экзотичным оперением. Что это – необычная миграция?
Тристан фыркнул от смеха:
– Да это же наши куры.
– Как же они туда попали?
– Они сбежали из дому. Покинули его.
– Но я вижу только семь. Где остальные?
– Бог его знает. Давай посмотрим с той стороны стены.
Крошащийся цемент давал много мест, куда можно было поставить ногу, и мы заглянули в соседний сад. Мы увидели там остальных пятерых кур, разгуливающих между капустными грядками и подбирающих что-то с земли.
Потребовалось немало времени, чтобы вернуть их всех в курятник, но этим скучным делом пришлось заняться несколько раз в течение следующего дня. Куры явно устали от жизни под руководством Тристана и решили, что им лучше отправиться жить в другие места. Они стали кочевниками, забираясь все дальше и дальше в поисках средств к существованию.
Поначалу соседи посмеивались. Они звонили нам, чтобы сообщить, что их дети загнали кур в угол, и просили приехать и забрать их. Однако по истечении какого-то времени их игривость стала улетучиваться. В итоге Зигфриду пришлось участвовать в нескольких болезненных беседах. Ему прямо сказали, что его курицы стали сильно досаждать.
После одного особенно неприятного разговора Зигфрид решил избавиться от кур. Это был жестокий удар судьбы, и по традиции под горячую руку попал Тристан.
– Я, видимо, совсем рехнулся, когда подумал, что куры под твоим присмотром будут нести яйца. Но не слишком ли это много для тебя? Я поручил тебе эту немудреную работу, поскольку подумал, что даже ты не сможешь ее запороть. Но посмотри, что стало с ней всего после трех недель. Мы не увидели ни единого яйца. Эти чертовы курицы, как голуби, летают по округе. Мы постоянно ссоримся с соседями. Ты славно справился с поручением, не так ли?
В Зигфриде проснулся несостоявшийся производитель яиц, это было видно по его крику, переходившему в визг.
Лицо Тристана изображало оскорбленную добродетель, но у него достало сил, чтобы защищаться.
– Ты знаешь, с этими курицами с самого начала творилось что-то странное, – прошептал он.
Зигфрид потерял остатки управления своим гневом.
– Странное? – заорал он в голос. – Это ты странный, а не бедные курицы. Ты – самый странный придурок в округе. Ради бога, исчезни с глаз моих.
Тристан удалился с молчаливым достоинством.
Понадобилось еще некоторое время, чтобы исчезли последние следы куриной авантюры, однако пару недель спустя мы сидели за тем же обеденным столом, и я был уверен, что все уже забыто. По крайней мере так казалось, хотя в душе осталось ощущение прихоти судьбы. Но тут в комнату влетел Зигфрид и грозно склонился над братом.
– Я полагаю, ты помнишь тех куриц, которых мы отдали миссис Дэйл, старой пенсионерке на Браунз-Ярд? – Он почти шептал. – Так вот, я только что говорил с ней. Она души в них не чает. Дает им горячее пойло утром и вечером и собирает в день по десять яиц. – Его голос поднялся почти до крика. – Десять яиц, ты слышишь, десять яиц?!
Я торопливо допил остатки чая и откланялся. Быстрым шагом прошел по коридору и направился в сад к своему автомобилю. По пути я прошел мимо курятника. Он выглядел заброшенным. И хотя до столовой было уже довольно далеко, я все еще слышал голос Зигфрида.
– Джим, иди сюда, посмотри на этих попрошаек! – Тристан смеялся, глядя в дверь свинарника.
Я пересек двор.
– Что случилось?
– Я только что дал им пойло, и оно немного горячее. Посмотри-ка на них!
Поросята хватали еду, роняли ее и с подозрением обходили ее вокруг. Время от времени они подходили к корыту, трогали горячую картошку пятачками и в тревоге отскакивали в сторону. Не было слышно обычного для еды чавканья, только озадаченное ворчание.
С самого начала Тристану было интереснее со свиньями, чем с курами, что было хорошо, поскольку ему требовалось прийти в себя после катастрофы с птицеводством. Он много времени проводил во дворе, кормя свиней или убирая за ними навоз, но больше всего времени он проводил, опершись локтями на дверь свинарника и наблюдая за своими подопечными.
Как и в случае с курами, ему было интереснее наблюдать за поведением свиней, а не развивать их способности давать свинину и бекон. Налив пойло в корыто, он всегда завороженно наблюдал, как поросята бросаются к нему. Вскоре в процессе поглощения пищи появлялись первые признаки напряженности. Маленькие зверьки начинали смотреть по сторонам, потом их желание узнать, что же так вкусно поглощают их соседи, становилось невыносимым, и они начинали переходить с места на место, резво прыгали на спины друг другу и сваливались в корыто.
Старый Бордман с удовольствием помогал ему, впрочем главным образом как советчик. Как все деревенские жители, он считал, что знает все о скотоводстве и болезнях животных, причем оказалось, что свиньи – это его специализация. Под карикатурами Бэрнсфадера в темном чулане происходили долгие беседы, и старик с воодушевлением рассказывал о том, каких больших и прекрасных животных он выращивал в этом самом свинарнике.
Тристан слушал его с уважением, потому что у него были твердые доказательства познаний Бордмана в виде его умения обращаться с печью. Тристан мог разжечь ее, но она гасла, как только он отворачивался, а Бордману она подчинялась безоговорочно. Я часто видел, как Тристан с интересом слушает постоянную болтовню ходящего по двору старика, и над ними обоими поднимался запах варящейся картошки.
Никакое животное не перерабатывает еду в мясо так же быстро, как свинья, и через несколько недель маленькие розовые существа с пугающей скоростью превратились в огромных раскормленных свиней. Их характер испортился. Они потеряли всякое очарование. Кормление перестало быть забавным зрелищем и являло теперь собой сцену драки, причем шансы Тристана в ней становились все слабее.
Я видел, как расцветало лицо Бордмана и как он бросал любое свое занятие, когда Тристан заливал в корыто похлебку, приготовленную в печи.
Ему явно нравилось наблюдать за ежедневным соревнованием, и он с удовольствием садился на угол каменного корыта. Тристан, слушая визг, который издавали свиньи, услыхавшие звон ведра, должен был собрать в кулак все свои силы. Он кричал на животных страшным голосом, но скорее для того, чтобы приободрить себя, затем открывал засов и оказывался среди хрюкающих, толкающихся животных и огромных грязных рыл, которые пытались прорваться к ведру. Их ноги топтались на его ногах, а сам он едва мог устоять под напором тяжелых тел.
Я не мог не улыбнуться, вспоминая былые времена, когда эта игра забавляла нас. Теперь было не до смеха. Тристан размахивал перед свиньями тяжелой дубинкой, прежде чем войти к ним. Удары палкой для расчистки хотя бы небольшого свободного места были единственным способом устоять на ногах, когда он оказывался внутри.
Свиньи уже почти достигли убойного веса, когда наступил ярмарочный день. Я вошел в комнату и застал Тристана, рассевшегося в его любимом кресле. Но было что-то необычное во всей картине: он не спал, у него в руках не было ни бутылки с лекарством, ни сигареты, ни «Дейли миррор». Его руки бессильно свисали с обеих сторон кресла, глаза были полуприкрыты, а лоб покрыт потом.
– Джим, – прошептал он, – у меня сегодня было самое адское утро за всю мою жизнь.
Я был встревожен его внешним видом.
– А что случилось?
– Свиньи, – сказал он квакающим голосом. – Они сбежали сегодня утром.
– Сбежали? Как им это удалось?
Тристан запустил пятерню в волосы.
– Это случилось, когда я кормил кобылу. Я задал ей сена и подумал, что можно одновременно покормить свиней. Ты же знаешь, какими они теперь стали, но сегодня они просто взбесились. Как только я открыл дверь, они все вместе набросились на меня. Сбили с ног, опрокинули ведро и все остальное и накинулись на меня. – Он поежился и посмотрел на меня широко открытыми глазами. – Скажу тебе, Джим, когда я лежал там, на камнях, залитый похлебкой, а эти гады скакали по мне, я был уверен, что все кончено. Но они не растерзали меня. Они галопом поскакали к садовой калитке.
– А садовая калитка была открыта?
– В том-то и дело, что да. Именно в этот день мне понадобилось оставить ее открытой!
Тристан сел прямо и заломил руки.
– Ты понимаешь, поначалу я подумал, что все обойдется. Они притормозили у садовой дорожки и медленно повернули на улицу, а я и Бордман неслись за ними по пятам. На улице они собрались в группу. Казалось, они не знают, куда бежать дальше. Я был уверен, что мы сумеем повернуть их назад, но тут одна из них увидела себя в витрине магазина Робсона. – Он очень эмоционально обрисовал свинью, несколько секунд смотревшую на свое отражение и затем отпрыгивающую с недовольным ворчанием. – Это и решило дело. Чертово животное запаниковало и бросилось на рыночную площадь со скоростью примерно восемьдесят километров в час, а остальные побежали за ней.
Я разинул рот. Десять огромных свиней на площади, где повсюду расставлены лотки с товаром и гуляют толпы покупателей, – такую картину трудно было даже себе представить.
– Женщины кричат, дети кричат. Владельцы лотков, полиция и все остальные насылают на меня проклятия. Возникла многокилометровая пробка на шоссе, и все автомобили стали сигналить как бешеные, а полицейский на посту пытался угрожать мне. – Он вытер лоб. – Ты помнишь этого разговорчивого торговца фарфором? Сегодня я видел, как он потерял дар речи. Он держал в руках чашку и находился в самом разгаре своего трюка, когда одна из свиней встала передними ногами на его лоток и посмотрела ему в глаза. Он остановился так резко, как будто его подстрелили. В другое время я бы над этим позабавился, но сбежавшее животное собиралось опрокинуть лоток. Он уже начал трещать и раскачиваться, но внезапно свинья передумала и убежала.
– А как обстоят дела сейчас? – спросил я. – Тебе удалось вернуть их?
– Я вернул девять из них, – ответил Тристан и снова откинулся в кресле, закрыв глаза. – С помощью почти всего мужского населения округи я вернул девятерых. Десятую в последний раз видели, когда она на приличной скорости неслась на север. Бог знает где она теперь. Да, я не сказал тебе: одна из них забежала в здание почты. Провела там довольно много времени. – Он закрыл лицо руками. – В этот раз я точно попался. После этого несчастья я попаду в руки правосудия. В этом не может быть сомнения.
Я похлопал его по ноге.
– А я бы не стал беспокоиться. Не думаю, что был нанесен большой ущерб.
Тристан возразил со стоном:
– Но это еще не все. Когда я, наконец загнав их в свинарник, закрыл за ними дверь, то был на грани потери сознания. Я оперся о стену, ловя воздух, когда увидел, что ушла кобыла. Да, ушла. Я рванул за свиньями и забыл запереть ее в деннике. Не знаю, где она. Бордман сказал, что поищет, – у меня уже нет сил. – Трясущимися руками Тристан зажег сигарету. – Это конец, Джим. Зигфрид в этот раз не будет знать жалости.
Только он это сказал, как открылась дверь и в комнату ворвался его брат.
– Что за чертовщина происходит вокруг? – зарычал он. – Я только что разговаривал с викарием, и он сказал, что моя кобыла стоит у него в саду и ест желтофиоли. Он в страшном гневе, и я могу его понять. Давай работай, молодой ленивый негодяй. Хватит валяться здесь, сейчас же отправляйся к викарию и верни ее назад!
Тристан даже не пошевелился. Он лежал, безразличный ко всему, и смотрел на брата. Его губы слабо двигались.
– Нет, – сказал он.
– Что такое? – закричал, не веря своим ушам, Зигфрид. – Немедленно вылезай из кресла. Отправляйся и приведи сюда кобылу.
– Нет, – возразил ему Тристан.
Я похолодел от ужаса. Такое неповиновение не имело прецедентов. Зигфрид покраснел, как свекла, и я приготовился к взрыву гнева, но первым заговорил Тристан:
– Если тебе нужна твоя кобыла, пойди и приведи ее сам.
Он говорил тихим голосом, в котором не было и намека на дерзость. Он производил впечатление человека, которому нет дела до его собственного будущего.
Даже Зигфрид увидел, что Тристану на сегодня достаточно. Он посмотрел на брата несколько секунд и вышел. Кобылу он привел сам.
Ничего больше не было сказано об инциденте, только свиней вскоре отправили на мясокомбинат, а на их место не взяли никого. Скотоводческий проект был закрыт.
Бесплатный фрагмент закончился.