Господи, о чем это я?! Ведь для Ланге они и политы кровью предков! Это для меня его версия с Филатовыми несколько проседает, и я в паутине раздумий забыла о невинно убиенных двойниках… Вот он, тщеславный ключик сознания: если семья не царская, то и не убивали никого! Не ожидала от себя такого снобизма. Значит, кровь детская все же была… Я вдруг задумалась… это богатая почва теперь уже для моих личных мистических всхлипов и спекуляций. Я никак не могу перестать искать во всем страшное предопределение… Даже не знаю, зачем это мне. Да, есть тривиальная причина: предначертанность судьбы полностью снимает с тебя ответственность. Ответственность за то, что… случилось с Митей. Но ведь самое главное, что я ищу – не эту жалкую индульгенцию. То, что я ищу, напоминает тот самый подземный ход, который мог спасти кого-то от расстрела. Напоминает, но гораздо сложнее… Кроличью нору в параллельный мир.
И Юлик прав: не предопределение, а предназначение!
Наконец я написала ответ Виктору, при этом в последний миг при отправке письма пожалев о чрезмерной его перегруженности. Может, адресату совершенно не нужна моя рефлексия? Может, ему просто нужна была лаконичная похвала и готовность поддержать и содействовать его начинаниям? Но эти метания для меня – явление частое. По завершении диалога мне всегда кажется, что я наговорила лишнего.
Поэтому иногда я просто молчу.
И вот, уже собираясь на сегодня закончить с деловой перепиской, я увидела… нечто странное! Новое письмо от живчика Лещинского. При этом в первых строках он развивал тему… о боже, кажется, письмо Никодиму случайно отправилось не по адресу! Случайный сбой или моя рассеянность – и вот уже диспут о подлинности Маккартни некстати взбудоражил предприимчивого уроженца городка Дятлово… Почему я помнила, откуда родом господин Лещинский, активный и настойчивый участник нашего конкурса? Да потому, что он раз пять присылал мне правку своих стихов, и в каждом письме дублировал свою краткую биографию, видимо, тоже подвергавшуюся редактуре. Но чему бы она ни подвергалась, в начале ее неизменно красовались слова: «С моим армейским другом Витей Воловичем, уроженцем Бобруйска, мы организовали литературный бар „Дятел и Бобёр”…»
Уж не знаю, каков был Бобёр, но Дятел был упорен, жизнерадостен и плодовит. Иной раз плодовит мучительно, что порождало у меня невроз из-за его бесконечных правок. Однако к этому я привыкла. Полной же неожиданностью для меня явилось то, что господин Лещинский был столь глубоко осведомлен о тайной стезе ливерпульской четверки:
«Уважаемая, позвольте уточнить некоторые детали: происшествие 1966 года – вовсе не пиар, а посвящение участников группы „Битлз” в масоны. Подстроенная авария Маккартни – это жертва. Нет, он не умер тогда, но запел иначе. Как и все они. Вы могли бы это услышать, если бы ознакомились с их творчеством поближе… Мне-то проще, я старый битломан. Но – не буду отнимать ваше драгоценное время. Скажу лишь одно: Леннон сопротивлялся. Он не хотел входить в братство свободных каменщиков. И его пыталась спасти от них Йоко Оно. Она ведь тоже принадлежала некоей тайной организации. Но у нее в итоге не вышло. И Леннон покинул нас, став жертвой фаната-наемника.
Так что зря вы отговариваете пытливого Никодима написать об этом роман. На русском языке, насколько мне известно, пока не было такой книги. Я бы ему помог с материалами – ведь тему я давно изучаю…»
Без масонов-то мой день был бы сегодня не полон, конечно… Ну Дятел дает! И что за неуместные мистические переплетения! Зарываясь в теме царской семьи, я, конечно, натыкалась и здесь на версию о ритуальном убийстве и о том, что это якобы дело масонских рук, которые давно мечтают уничтожить Россию-матушку. И вот что мне странно, однако: если масоны – за мировое братство, за всеобщую любовь и терпимость, как они и провозглашают, то процесс у них идет, по Веничке Ерофееву, медленно и неправильно. А если они – злодейская мировая закулиса, то тоже не пойми с кем и против кого дружат. И Россия им не по нутру, и Леннон, и Кеннеди…
– Так этот твой Лещинский наверняка сам масон! – Алешенька, мой глас народа, шумно расставлял все по полочкам. – И решил продвинуть свою шоблу за счет великих.
– Он же, наоборот, их разоблачить хочет! И потом… если он масон, то зачем ему наш конкурс?
– А затем же, что и тому немцу с Романовыми под мышкой! Давай еще поучаствуй в чьей-нибудь канонизации… делать тебе нечего! Тебя втягивают в мутные политические игры!
– Ничего себе! Значит, я важная персона?! Ура! Но обидно, что никто об этом не знает… Один душка Лещинский!
– А когда узнают, будет поздно. Бац – и ни дятла тебе, ни бобра. Один черный ворон…
Мне всегда было интересно – родители, которые растят детей с участием бабушек и дедушек, более инфантильны, чем те, что проходят этот путь бесстрашно-самостоятельно? Вообще не представляю, как они управляются… И каково ребенку расти в генеалогически одномерной любви. Хотя кто-то и такой лишен! И быть может, существуют родители-оркестры, владеющие перевоплощением не хуже индийских богов, и с ними никого больше не нужно, я не спорю! Но лично я не стала бы собой без бабушки Зои, и Митя тоже без своих – Лиды, Клары и Севы. И даже дедушка Вадим, старик-лесовик, вредный пьяница и изготовитель биологического оружия в виде переваренных несъедобных консервов, тоже сыграл свою роль. Но даже простое перечисление заставляет меня зависнуть над пропастью несправедливости любого повествования. Состоит она в том, что самые любящие и преданные занимают в нем меньше всего места. А иной раз и вовсе оказываются не упомянутыми. Причина понятна – нет конфликта, а ведь он основа сюжета. Конфликт, интрига, напряжение… Но те, кто нас любит, – иные источники. Они наш воздух, земля, вода и огонь. Любовь, когда она врожденна, привычна, очевидна, встает в ряд естественных стихий. Описание ее сродни пейзажной лирике – скучно… Это выдуманного персонажа можно вылепить колоритно, дерзко и смешно. А реальный человек-источник, любимое создание Божье, не станет подстраиваться послушным кирпичиком для твоей фабулы, желающей угодить чьим-то обыденным ленивым вкусам. Так что не будет, не будет сейчас интересно!
Сейчас будет о том, как Клара взяла у меня Митю, когда мы его привезли из роддома, а Трейси трепетно встала на задние лапы, волнительно принюхивалась и виляла своим ротвейлерским хвостиком-обрубком со скоростью пропеллера. Она всем своим видом говорила: я тоже, тоже его ждала, покажите его и мне, и мне! Митя заплакал. Точнее, взревел. А Клара его развернула – она знала, что делать, и это было великим моментом. Когда кто-то знает, что делать, – это ни с чем не сравнимо…
Как водится, у нас в тот момент обитал очередной маргинал, уголовник и просто неприятный мужчина, которого Митин папенька решил перевоспитать трудотерапией и посильным приобщением к креативу, то есть к участию в беспорядочном ремонте нашей новой съемной берлоги. За еду, жилье и прочие бонусы. Если забегать вперед, то бонусом явились украденные у одного из наших гостей доллары. Сколько – не помню. Помню, что жертва ограбления, человек, сам однажды отсидевший – но мужчина приятный! – искренне недоумевал: мол, почему же он просто не попросил? Я бы ему дал! Помнится, в тот неловкий момент у меня на языке вертелось название детектива Агаты Кристи «Почему они не попросили Эванс?». Вечно я реагирую на стресс неуместным литературным буриме…
Главное во всем этом, что от всех приятных и неприятных субъектов нас спасла Лида. Когда до меня, наконец, дошло, что ведь… ребенок! Уходите прочь, перевоспитуемые! Сил нет уже видеть ваши дармоедские рожи! Не до вас сейчас! Но прогнать в никуда – как можно… Мы ж Достоевского читали. И Лида все «рожи» забрала к себе. Она искренне верила в их безопасность, невиновность и заблудшесть. Или не верила, но приняла удар на себя. Она всегда так делала, она же бабушка из космоса, она же космические корабли строила и станцию «Мир», а еще в ЦУПе работала, и в Шереметьево. А самолеты при ней не падали, между прочим! И космос фурычил, как нужно! И все держалось на ней: и приютит, и заготовок домашних наделает, и тортов напечет, и накормит до отвала, и спать уложит, и даже от собственного сына меня укроет, когда он в бреду! Не устану повторять, что самый надежный отечественный бренд – это русская бабушка. Вот кто никогда не подведет, и детей неразумных от самих же себя спасет, и на пенсию, которую в носок копейка к копейке копит, всю семью вытянет в Смутное время, и внуков на ноги поставит… В эпоху перемен без бабушек рождаться опасно.
Хорошо, с бабушками все понятно. А мы что за никчемыши? Очередное потерянное поколение, порубленное в капусту девяностыми годами? Или, как говорит почитаемый мной критик Давыдов, поколение незамеченное. Призрак! Но незамеченное кем, позволю я себе спросить? Да тем же поколением, только другой его частью. Приспособившейся. Мы – неугомонное сердце и легкие, измученные исканиями, самоедством и делирием, а они – место, на котором сидят. Причем крепко сидят, заткнув собой поток свежей энергии и подгребая под себя все, до чего могут дотянуться. Сердчишко-то и легкие – легко воспаряющие, воспитанные в семьях шестидесятников в идеалах гуманизма, а, так сказать, корма телесная – неподъемная и хамелеонистая. Этой когорте и гуманизм чужд, и бабушки не нужны. Они могут прикинуться внезапно милосердными, но только если им что-то из-под тебя нужно. Вот такое интересное поколение получилось, в котором задница чувствует себя важнее и увереннее сердца. А может, так оно всегда происходит?
Но вернемся… Если Лида – бабушка космическая, то Клара – литературно-музыкальная. Бабушка-поклонница. Ну разве что только рэп она не слушала, но считала, что Yesterday Митя исполняет на флейте лучше, чем автор, пока того еще не украли масоны по версии «Дятла и Бобра». Однако Клара такова, что писать о ней невозможно – мой синдром никчемыша зашкаливает. Хотя бы просто потому, что не могу совладать со словом – все не то, не то! А она меж тем составила сборник Митиных афоризмов. Она, абсолютный апологет классики, полюбила Митин джаз. Она для меня – автор канонической шарлотки и пирога с клубникой или малиной по-сысертски. Нужны ли кому-то эти подробности? Где ты, Пруст, которого я так и не прочитала! Но бывает у текста такая энергия, что мы его знаем генетически, врожденно – если, конечно, родимся у Клары, как я… Она все читала за нас!
У нее поэтический нерв, она даже супам – ухе, солянке, борщу etc. – посвятила венок сонетов, что уж говорить о тех, кого она любит или ходит слушать в филармонию.
А еще у нее было много-много картонных заводских коробок с виниловыми пластинками, они стояли вертикально стройным рядком на полочке ее специального музыкального шкафчика. И каждая коробка была подписана, Клара – фантастический аккуратист, и это не передалось никому! Первые четыре коробки читались как «Бах. Бах. Бах. Бах»… Потом шли, кажется, Моцарт, Бетховен, Шопен, Шуберт, Шуман – кого на целую коробку не набирается, тот делит ее с коллегой по эпохе. Я-то по букве «Ш» запомнила, а у Клары все строго… Тут следует сделать ремарку о том, что я выросла в доме, где был знаменитый на весь наш город магазин грампластинок «Мелодия». И вот эта «Мелодия», в отличие от Клариной аккуратности, передалась Мите по наследству и проявилась, когда винил пережил забвение, винтажный взлет и снова оказался на коне. Они вместе с подругой, прекрасной Лизой по прозвищу Дубик, ходили по антикварным лавочкам в поисках настоящего лохматого джаза. Думаю, это лучшее начало любви…
Итак, одна бабушка, Лида, дала Мите дом в космическом Королёве, Сева и Клара вслед за Зоей – дали ему дом в уральской Сысерти на незабываемые лёта. А я, получается, не дала дом. Только иллюзию, временное пристанище, съемный угол, веселый, бодрящий иероглиф неимения. Если есть в языке Будды иероглиф недеяния, то почему бы и неимению не быть? К счастью, дети не чувствительны к вопросам владения недвижимостью. О чем живое свидетельство – 10-летнее Митино сочинение о маме, сохраненное заботливой Клариной рукой:
«…Моя мама писатель, она пишет про людей всяких там хороших и плохих, может быть. А еще она очень трудолюбивая. Мы постоянно переезжаем туда-сюда, туда-сюда и так далее. И мама очень быстро собирается. Когда я уезжаю на летние каникулы, мама быстренько переезжает. И когда я приезжаю обратно, я уже в новой квартире, а прошло всего три месяца. Вот какая моя мама быстрая…»
Алеша Ангус уже почти сделал Мите дом. Но так вышло, что не успел. Уже было вот-вот… но не успели мы, «мамин друг» и «быстрая мама».
У нас в ходу не было постылых слов вроде «отчима» и «свекрови», кстати…
Теперь о дедушках. Думаю, что Сева – из серии «кто знает, тот молчит». Он давно перестал быть тем моим папой, которого я знала в детстве и юности. Многие знания – многие печали потому что! Да и не только в печалях дело… Сева ведь ученый, физик-теоретик, доктор наук, профессор и так далее. Однако регалии ничего не объясняют. Впрочем, так же, как и темы его специализаций: полупроводники и полуметаллы, ферми-жидкостные эффекты, ядерный магнитный резонанс… Но где же во всем этом затерялось слово «квантовый» – ведь я училась читать по корешкам Севиных книг, где оно было в разных вариациях и сочетаниях! Теперь это важное для меня слово – проводник в другие миры, в которые я поверила. Кто бы мне сказал тремя годами раньше, что я буду жадно изучать статьи про квантовую запутанность, эффект наблюдателя, принцип неопределенности Хейзенберга… Я ничего в этом не понимаю, мои мозги размазаны по черепушке от внутреннего Большого взрыва, и я всего лишь растерянный гуманитарий, которому нужно вопреки свинцовому мороку очевидности знать, что его ребенок жив в параллельном мире.
А ведь эти миры предположили физики, хотя я раньше думала, что писатели-фантасты. Но оказывается… словом, однажды мне попался на глаза фильм «Кроличья нора». И там мальчик, умный, терзаемый виной мальчик говорит осиротевшей матери: «Если вы верите в науку, тогда, конечно, эти миры для вас существуют…» Если вы верите в науку! Вот что меня окатило ледяной, но живой водой, полоснуло антиподом бритвы Оккама. И тогда вот что мне вдруг пришло в мою дыру вместо сердца, в мой взорванный мозг. Этот страшный вопрос, который так садистски мучил меня, – почему именно Митя? – этот вопрос, который пытался заставить под пытками горя сознаться, что… получается, лучше, чтобы кто-то другой?!! – вот этот страшный вопрос вдруг потерял всякий смысл. Потому что… смертоносная гадина выбирала не между Митей и кем-то еще, а между Митей и Митей. А это, согласитесь, уже совсем другое дело… Да, можно долго спорить, кто он – твой квантовый двойник и что это уже не совсем ты, но сие уже детали по сравнению с тем, что бездна вдруг ослабила хватку…
И вот уже некоторое время, которое, как известно, относительно, я погружаюсь в теории, версии, высмеивание и опровержение. И мечтаю о проводнике в этот неведомый мир бозонов Хиггса! Я могу говорить об этом, по сути, только с Энн, она ведь тоже в это верит, но нам так необходим тот, кто все объяснит. И мне очень странно думать, что человек этот рядом. Но он – молчит. Он ни разу не позвонил мне с тех пор, как… все это случилось. Клара, разумеется, передает мне какие-то свидетельства его присутствия в пространстве и времени, но… чувствую, что мое родство с ним уже под большим вопросом. Дело не в родстве формальном, а в том, что… у меня нет слов – опять их нет! – чтобы описать, как мне больно и непонятно. Опять – Большой взрыв в голове! Но никто не может терпеть постоянный взрыв, поэтому я придумала, что Сева знает что-то большое и непосильное для меня и поэтому молчит. Разумеется, он как ученый будет придерживаться скучных и некинематографичных версий вселенной и горячо утверждать, что это и есть наука, а все остальное – балаган! Бред! Американское фиглярство ради наживы! Поэтому, даже если бы он не дал свой жуткий обет молчания, я бы все равно не стала говорить с ним об этом.
Однако! Что, если все не так, как кажется? Ведь Сева много лет был тайным любителем теорий заговора. Собирал книги про антипартийные группы, подполья, тайные общества и секретные службы – все о том, кто против кого, почему и зачем… Он – обожатель всевозможных шпионских историй и рассказов о судьбах разных перебежчиков, и это ему принадлежит крылатая в нашем семейном кругу фраза о том, что ГРУ и ЦРУ нынче одна организация, и даже названия похожи. К преклонным годам у него появились и вовсе экстравагантные взгляды на социум. Например, что людям надо выдавать разрешение на рождение ребенка! Потому что не всякому человеку можно такое доверить – что рождение, что воспитание… Самое удивительное, что однажды подобное я услышала от Мити! Уже в тот момент, когда взросление уже отодвинуло его и от нас, и от деда, и, казалось, что наше влияние уже совсем померкло, он вдруг пришел и сказал, что я правильно делала, когда не отпускала его в детстве… гулять во двор! Я дар речи потеряла: как же это не отпускала?! У тебя свобода была, какая многим и не снилась! В Королёве у Лиды ты с утра до вечера гулял! А в будни… так маленький – на продленке был, да еще же музыкальная школа, так что гулять-то особо некогда было!
– Вот именно! – поднял бровь Митя. – А кому было когда, те на дурь подсели разную…
Пока я с ужасом и изумлением переваривала информацию об опасности свободы для неокрепших умов, Митя уже бодро чесал о том, что определенной части населения надо запретить размножаться, а если это все же случится, то ребенка надо отдавать в хорошую семью, где им будут заниматься и не оставлять без присмотра… Я захлебывалась от пугающих перспектив и пыталась объяснить, какие страшные злоупотребления возможны в таком случае… «А если как в 30-е годы? Что, если детей начнут отбирать у неугодных власти? И где критерий?» Но ему, не нюхавшему репрессий и катастроф, все казалось очевидным.
– Ну, разумеется, это касается только алкашей, наркетов и психопатов!
– Ювенальная юстиция, отбирая детей, тоже утверждает, что спасает их от родителей-монстров…
– Да я же говорю только о тех, кто очевидные уроды, нищие, не работают и хотят все на халяву!
– Ты удивишься, какая разная порой у людей очевидность…
Я в принципе понимала, о чем он. Об утопическом равенстве на старте. Как будто это можно устроить – дать возможность рождаться только у достойных людей. Однако недостойные прекрасно маскируются. Нищета, по его мнению, тоже была крайне нежелательным свойством для деторождения. Но разве обеспеченность гарантирует отсутствие пороков? Это уже скорее протестантская этика: ты богат, значит, богоугоден…
– Так можно дойти и до того, чтобы запрещать рожать без стопроцентного здоровья… Ты неполноценный – ты не имеешь права. А больной ребенок не имеет права на жизнь… фашистская евгеника!
– Про больных я вообще не говорил! – возмущенно взорвался Митя, выпучив в праведном гневе большие карие глаза.
Святая правда – про больных он бы никогда, его детство прошло с Ирочкой, солнечной девочкой, дочкой Лидиной соседки, подруги, родной души… Он защищал мальчика-инвалида от школьной травли. Он принимал «особенных людей» спокойно, без брезгливых предубеждений и идеализации…
Мы тогда так и не пришли к согласию, но он прислушался и задумался. А я… немного испугалась. Мы всегда немного пугались, когда он становился серьезен. Когда серьезен насмешник и ниспровергатель, то… все вдвойне серьезно. «Митя поумнел. Он что-то задумал!» – настораживался Алеша. Но еще более нас поразила эта благодарность, такая взрослая благодарность за то, что я… была такой, как было ему нужно. Даже когда он сопротивлялся. И это была благодарность ребенка родителю, которая обычно приходит к зрелости. Это он мог бы мне сказать лет двадцать спустя. Но сказал тогда, в восемнадцать лет. Словно знал…
А потом, уже после всего случившегося, я выловила это в его телефоне, в записной книжке:
«Каждый год сдаются куча экзаменов, вот только, по-моему, среди них нет одного, самого важного экзамена. Экзамена на зрелость личностu. Почему такой до сих пор не ввели? Ты просто достигаешь возрастного порога, после которого тебе дозволено то, что определили как вещи для зрелых людей. Это наивно думать, что достигнув определенного возраста ты становишься зрелой личностью. А это ведь много где пригодилось бы…»
И эта мысль так роднит его с Севой! Что, если и сейчас между ними есть связь? Квантовая запутанность, как она называется по-научному, хотя звучит как название петли макраме. В своих высших точках наука и вера пересекаются, там и начинаются Бог и незнакомые нам вселенные. Что, если Сева их вовсе не отрицает, как и его любимую конспирологию? Знает и молчит, ибо, повторюсь, мысль изреченная есть ложь, как учат нас древние первоисточники? Ведь сказала же однажды верная, сумасшедшая и мудрая, как пифия, подруга Клары: «В доме физиков всегда есть какая-то тайна…»
В доме дедушки Вадима в Сергиевом Посаде тоже была тайна, но другого толка: как может выжить в такой берлоге живое существо, если оно не медведь и не йети, а гомо сапиенс? На полу у Вадима давно утрамбовались несколько слоев земли и, наверное, сформировалась лесная биосфера. Думаю, у него жили белки, бурундуки и кроты. Однажды, когда Митька был еще маленьким, Вадим приехал нас навестить. Как всегда, внезапно, без предупреждения – ведь иначе его попросили бы не приезжать. Когда он вошел и закопошился с сумками, я увидела, что на его спине красноречиво сидит таракан. Видно, ручной, намоленный, сергиево-посадский, которому надоел Вадимов макабрический хаос, и он решил разведать новые территории. Может, это был таракан – Дева по гороскопу, и он любил чистоту и порядок в доме… Вадим спокойно и смиренно реагировал на то, что ему не рады. Потом он осваивался и начинал мешать, вредничать и раздражать. Натура неисправимая, ничего уж не поделаешь… Когда наш лесовик совсем сдал, Лида взяла его к себе. Что ж, привычная форма несправедливости жизни, которая лишний раз доказывает, что быть добрым и ответственным на этой Земле – кармическое наказание. Зато бывшим алкоголикам, которые на своих детей дали полторы копейки и поднимали на бывшую жену руку, – им будет обеспечен самый лучший уход на закате жизни. Вот этой самой женой. А кому еще они нужны? Рассуждать о привязанности жертвы к тирану здесь неуместно. Жертва ведь давно перестала быть жертвой, она давно всех простила. Она всю жизнь пашет и не ждет внезапной награды от волшебников в «голубых вертолетах». Она человек света, именно поэтому в состоянии проникнуться сочувствием к давно нестрашному чудовищу, который по никчемности своей ни мира, ни счастья не познал. Бывшая жертва, конечно, может бросить его подыхать в берлоге, и, наверное, так выглядит карма в глазах добропорядочной обывательницы…
Но, пожалуй, хватит об этом. Однажды Митя даже остался в Королёве присматривать за Вадимом. На Новый год! Так уж вышло, что Лиде срочно пришлось отлучиться на родину в Жигулевск по скорбным делам. Алеше страшно не нравилась перспектива встречать Новый год с «дядюшкой Ау». Но я придумала компромисс: «Мы приезжаем, я готовлю, кормлю, ты смотришь „Покровские ворота” – а потом мы уезжаем и успеваем встретить Новый год без лесовика!» Митя к нам ехать не хотел, потому что, во-первых, Новый год по традиции встречал в Королёве, а во-вторых, с Ау было гораздо больше свободы и можно было всю ночь играть в какую-нибудь «Доту» или «Скай рим»… Период тогда был такой, подростково-компьютерно-матерщинный, за что мы его карали строго. В общем, «родители зануды и психи», что уж говорить… И вот когда я достала курицу из духовки и разложила по тарелкам, Митя вдруг снисходительно ляпнул:
– А ты, оказывается, умеешь готовить…
В том самом детском сочинении он выразился мягче: «Мама хорошо готовит, но бабушка лучше». Так что, сколько волка ни корми, а бабушка лучше. Единственное правило, которое Митя не забывал соблюдать, – это строжайшее указание Лиды звонить за полчаса до того, как он до нее доедет, чтобы она успела все подать с пылу с жару. Пол-Королёва знало позывной «Лида, разогревай!».
Бесплатный фрагмент закончился.