И – между рядами записывающих устройств, вмонтированных в каждую стену, мимо которой он проходил. Крошечные атомные огоньки, тоньше самой тонкой проволоки, протягивались, чтобы прикоснуться к темной материи его плаща. Невидимые силовые поля легонько дотрагивались до кромки тьмы. Болометры и термометры измеряли температуру воздуха, который исходил от тьмы. Ветерок, холодный, как ледяная корка на лужах, веял от этой тьмы и шлейфом тянулся по каменному полу позади нее. Белый иней покрыл пол коридора, когда он в своей мертвой черноте проходил по нему.
«Грейт, Дея, отойдите от двери. Как только она начнет растворяться в воздухе, пройдите через нее».
Сквозь непроницаемую черноту неуловимая ниточка мысли потянулась к заключенным, чтобы связаться с ними и подготовить их к тому, что произойдет.
Черная бесформенная рука Эсира неловко провела по серому металлу двери и, как будто эта рука была мокрой тряпкой, а дверь – надписью на грифельной доске, стерла ее. Там, где рука описала быстрый круг, тяжелый металл пошел волнами – и исчез.
Дея неуверенно вытянула руку и, коснувшись места, где только что была дверь, почувствовала смутное сопротивление, как будто на ее месте остался густой и очень вязкий газ. При этом его температура совершенно не ощущалась. Она рванулась сквозь него, преодолевая внезапное удушье, и встала в коридоре рядом с Эсиром. Грейт молча присоединился к ним.
«Плащи?» – спросил он.
«Они полезны только как источник информации. Лучи Матери проникают сквозь щели в футляре и, несомненно, выжигают на них причудливые узоры. Вы не можете использовать их. Нужно выбираться отсюда как есть. А теперь пойдем, и держитесь поближе ко мне. Мы должны воздвигнуть за собой стены, а это будет нелегко».
«Мы можем пройти сквозь скалы – или это невозможно?» – спросила Дея.
Бесформенная рука Эсира махнула назад. Позади них за дверью камеры была та же чернота, из которой состоял сам Эсир, чернота, быстро сгущающаяся вокруг двух искривленных теней, которые возникли на ее поверхности. Тени образовались там, где Дея и Грейт прошли сквозь прозрачную стену. От двери исходил смертельный холод, который все возрастал, втягивая в себя свет атомных ламп на потолке и замораживая воздух вокруг.
«Вы на мгновение почувствовали, что задыхаетесь. Вы не сможете дышать, находясь внутри стали или камня. Это состояние взаимной проницаемости мгновенно, но ужасно коварно. Нам нужно идти».
Уэр пошел вперед, и теперь, когда он проходил мимо тонких, как волосы, атомных огоньков, которые ощупывали его плащ, его палец указывал на них, и молнии вспыхивали там, где черные вспышки ударяли в направленные на него приборы. Безвредные для тьмы Эсира, они были смертельно опасны для беззащитных людей.
Внезапно огоньки зашипели и погасли. Сарн счел за лучшее поберечь оставшиеся приборы.
Теперь вниз по лестнице и наружу, подальше от сияния огромных атомных ламп, освещающих Дом скал. «Впереди невидимые стражи, – сказал Эсир. – Мать, я думаю, предупредила их, чтобы они не препятствовали мне. Но вас они могут попытаться задержать».
Это было против приказа Матери. Но эти стражницы-сарнки с их восемью футами мощи и полным презрением к людям, гордые тем, что никогда ни один заключенный не мог сбежать из Дома скал, направили свое невидимое оружие против Грейта и Деи.
Из плотной кисти Эсира вдруг вырос длинный гибкий гагатово-черный палец. Раздался треск, засверкали молнии, и дикий, пронзительный вопль смертельной боли резко оборвался. Фигура сарнки, черная, как сам Эсир, возникла из ниоткуда и исчезла за появившейся на глазах снежной завесой. Черный палец описал круг, и стражниц-сарнок охватила темнота, которую прорезали синие всполохи молний.
«А теперь бежим», – скомандовал Уэр.
Все трое двинулись вниз по прямой узкой расщелине, которая вела в наружный коридор. Эсир свернул направо, потом еще раз направо, и они оказались в туннеле с низким потолком. Еще один ряд лифтов, кабины нетронуты. Тяжелая металлическая дверь растворилась от прикосновения его руки, открыв вход в черную шахту, сверху и снизу уходящую в пустоту, в невидимые глубины и высоты. Еще дверь, и еще одна…
Наконец, лифт был найден, и все трое поспешили внутрь. Позади них в главном коридоре послышался тяжелый топот бегущих ног и лязг оружия. Тускло поблескивающий тупой нос боевого огнемета неуклюже сворачивал в коридор, а полдюжины гигантских сарнов тянули его за собой. Избавленный от гравитации, он свободно плыл в воздухе, но несколько тонн веса делали его неповоротливым, и управлять им в узких каменных туннелях было нелегко. Громкие мелодичные команды заставили его вывернуть к нужному месту, остановиться, и, когда был выключен дегравитатор, он с глухим стуком упал на пол. Двое сарнов стали крутить рычаги управления траекторией, а третий держал наготове трос.
Эсир потянулся к пульту управления лифтом, и в этот момент взрыв с хриплой яростью обрушился на запылавшие распадающиеся своды. Каменные стены слева и справа вспыхнули в смертоносном атомном пламени. В то же мгновение эта картина пропала, а прозрачная металлическая дверь мгновенно сменилась чернотой, которая жадно впитывала яростную энергию снаружи и ледяными пальцами вытягивала тепло из двух человеческих тел внутри.
«Жми на эту кнопку, Грейт, живо, – скомандовал Уэр. – Я не могу прикоснуться к ней в плаще».
Грейт нажал на одну из сотен кнопок. Пол кабины мгновение сопротивлялся, и затем, когда черный палец Уэра указал на что-то в механизме управления, их охватило ощущение, что они падают в невесомости. Чернота и ужасный холод высосали остатки тепла из резистора в механизме управления, и полный ток прошел через регулятор дегравитатора. Машина бешено рванулась вверх.
«У Матери многие из этих лифтов связаны с системой отключения электроэнергии. Если это один из них – а так, вероятно, оно и есть, – и она вовремя узнает, на каком лифте мы поехали, она может отключить нашу электрическую сеть. Если это так, у нас все-таки останется еще один шанс, хотя я никогда раньше не решался проделать это».
«Лучше снова ослабить ток, – тихо сказал Грейт. – Послушай, как завывает ветер наверху».
Свист ветра становился все громче. Высоко вверху, в закрытой трубе, сжатый поднимающейся кабиной лифта воздух с воем вырывался из какого-то клапана. Это была огромная напоминающая органную труба, мелодия которой звучала все выше и выше – все быстрее и быстрее по мере того, как конец трубы становился ближе, а давление возрастало.
«Я не могу. – Уэр покачал невидимой под плащом головой. – Давление воздуха должно остановить нас. Но не раньше, чем мы доберемся до верха здания и сработают автоматические защитные устройства. Они отключат ток в лифте и заставят его затормозить, когда мы будем проезжать самый верхний этаж. Если Мать еще этого не сделала».
Свист становился все громче. Внезапно лифт замер в воздухе. Грейт, уже крепко державшийся за резные стенки кабины, обвил Дею рукой и, стремясь уберечь ее, прижал к себе. Эсир взлетел вверх, к крыше кабины, непостижимым образом извернулся в полете и повис в воздухе.
«Не прикасайтесь ко мне, – промелькнули мысли Уэра в их головах, – если хотите остаться в живых».
Снова свистящий звук прорезал рев воздуха в трубе сверху, и Уэр вздохнул с облегчением.
«Мать опоздала. Она отключила электричество – но не раньше, чем мы поднялись так высоко и с такой скоростью, что сработала автоматическая защита. Подействовали аварийные тормоза».
Торможение прекратилось, и Уэр снова опустился на пол. Лифт остановился, медленно снижаясь. Снова раздался щелчок, и где-то под ногами сработал храповик. Дверца кабины с грохотом открылась, и наружная дверь скользнула в сторону. Все трое вышли в коридор, освещенный атомными лампами, высеченными из алебастра и золотистого янтаря. Они находились на самом верхнем этаже Сарнского дворца.
Далеко внизу Мать Сарна задумчиво смотрела на маленький ряд светящихся сигнальных ламп. Матери Городов проследили за ее взглядом и пришли в ярость, увидев, как загорелись двойные красные лампочки аварийных сигналов.
– Любопытно, – тихо сказала Мать Сарна. – Он, конечно, заморозил резистор в цепи дегравитатора своей чернотой, чтобы добиться такой безумной скорости подъема. Но у меня есть чувство, что Эсир не делает ничего, от чего у него не было бы средства защититься, и не предпринимает ничего, из чего он не нашел бы второго, спасительного выхода. Что он сделал бы, если бы я смогла обесточить лифт до того, как он добрался бы до предохранительных устройств?
Матери Городов не разделяли ее любопытства. Они нетерпеливо смотрели, как Мать теряет время, вместо того чтобы отправить отряд стражниц на верхний этаж.
Мать ничего не предпринимала. Она не видела смысла в том, чтобы выставлять свою стражу против сгустка тьмы, у которого, насколько она могла судить, не было слабых мест. Она понимала, что наилучшим решением для нее будет дождаться отчета своих ученых. Знание – та сила, которой ей сейчас недостает. Знание, а также власть, которой она уже обладала: она могла контролировать все источники материалов, без которых Эсир был безвреден – насколько это вообще возможно, когда идет революция.
Эсир стоял у входа в зал суда. Позади, сквозь открытые двери, виднелись Сарнские сады. Эсир-Уэр улыбнулся. «Я говорил, что ночь будет пасмурной», – прошептал он про себя.
Грейт и Дея съежились. Деревья гнулись от ветра, который с яростью налетал на них. В отсветах, сверкавших в низко нависшем небе, бушевала буря. Резко похолодало. Ветер, завывавший в садах, принес с собой дыхание свирепой зимы, пронзившее эту летнюю ночь.
– Думаю, будет дождь, – сказал Уэр.
Пока он говорил, небо вспыхнуло пламенем. Огромные языки молний прорезали небо, вонзились в Землю мощной сетью электрических разрядов. Воздух взорвался раскатом грома, от которого величественный Сарнский дворец содрогнулся до самых основ. И в то же мгновение небеса разверзлись. Облака лопнули и обрушились на землю потоками воды. Ревущий ветер гнал перед собой стену дождя, состоящую наполовину из капель, падающих сверху, наполовину – бьющих из земли, которая вдруг превратилась в озеро. Мерцающие огни человеческого города за стенами Сарна внезапно исчезли.
– Кажется, – довольно сказал Уэр, – я немного переборщил.
– Ты? – выдохнул Грейт. – Это сделал ты?
– Сарны ненавидят холод и сырость больше, чем любая кошка в мире. Сегодня вечером вы не найдете в садах ни одного гуляющего сарна. Наш путь к воротам очищен.
Дея вздрогнула и взглянула на темную фигуру Эсира.
– Ветер очень холодный, а дождь, должно быть, больше походит на мокрый снег. Я одета для июньской ночи, а не для февральской.
– Я использовал слишком много энергии, – пробормотал Уэр. – Никогда раньше этого не делал. Спиши это на неопытность.
– Экспериментальная ошибка. – Грейт вздохнул. – Господи, дружище, да ты чуть не смыл город с лица земли. Пойдем, нужно уходить, пока нам не пришлось плыть.
– Подожди минутку, – отозвался Уэр, – мне нужно сделать кое-что еще. Мать собиралась исследовать этот мой темный покров. Что ж, клянусь всеми богами, какие только существуют, я сделаю для нее все, что она захочет. Я заставлю ее хорошенько подумать, прежде чем она снова призовет Эсира забавы ради!
Он повернулся и оказался перед большим залом суда. В тусклом свете нескольких больших ламп комната поражала великолепием: гагатовый камень и хром, золото и сверкающий хрусталь. Рука Эсира превратилась в черную воронку, которая медленно описывала круги по комнате. Там, где она проходила, исчезали блеск полированного камня, сияние металла и драгоценностей. Комнату затопила непроницаемая чернота. Стены перестали быть стенами, они превратились в пустоту, уходящую в пространство бесконечной ночи. Блеск и шипение атомного пламени прекратились; его яркий свет потускнел, стал мрачным и гнетущим. И холод – холод потоком хлынул из Зала. Люди содрогнулись и выбежали из дверного проема, с которого внезапно заструились клубы холодного тумана. Воздух, такой холодный, что чуть не превращался в льдинки, казалось, стекал по стенам и сочился в дверь. Подул ветер, воздух со свистом устремился в верхнюю часть комнаты, чтобы тут же вырваться внизу невидимым ледяным потоком.
Грейт и Дея поспешили отойти в сторону, дрожа от невыносимого холода. Поток воздуха хлынул наружу, через вестибюль ко входу во дворец. Он стекал по ступеням, и у них на глазах капли дождя превращались в снежные хлопья и мокрым пластом застывали на камне.
– Да, – удовлетворенно сказал Уэр, – сарны ненавидят холод. Пройдет месяц, прежде чем они снова захотят войти в эту комнату. А теперь идем.
Он прошел сквозь поток и спустился по ступенькам к сгибающимся под ударами бури деревьям. Ветер завывал рядом с ним, вихрился вокруг его черного плаща. Его фигура была очерчена белым контуром, который кружился и поблескивал в слабом свете, исходившем от здания. Позади него прокладывали себе путь Грейт и Дея – две белые фигуры на черном фоне. Через мгновение они скрылись за движущейся, сверкающей завесой дождя.
Они мгновенно промокли и замерзли. Грейт почувствовал, как Дея дрожит в его объятиях.
– Уэр, – позвал он. – Уэр, иди вперед, мы тебя догоним. Мы можем следовать за этой чернотой только по снегу, который образуется вокруг тебя, а в такую ночь, как эта, будь я проклят, если последую за ходячей метелью. Я сейчас совсем окоченею, и Дея тоже.
– Уже окоченела, – слабо проговорила девушка.
– Я не могу отключить эту защиту, – ответил Уэр. – У моих приборов не настолько хорошая изоляция. Если вода коснется их, не останется ни Сарна, ни человеческого города, за который стоит бороться. Встретимся у меня дома. Вы сможете найти дорогу?
– Думаю, да, – кивнул Грейт, поеживаясь.
– Тогда отправляйтесь в путь. Вечером свет в окне будет гореть, как всегда. И, пока бушует эта сырая метель, поблизости не будет ни одного сарна.
– Хорошо.
Грейт и Дея пустились в путь почти бегом. Черный ветер с дождем, завывая, носились по саду. Небо снова вспыхнуло ослепительным светом, а от грохота земля у них под ногами задрожала так, что, даже наполовину замерзшие, они почувствовали ее сотрясение.
В суматохе той неспокойной ночи никто не видел, как Грейт и Дея достигли своей цели. Дождь непроницаемой пеленой покрывал их, когда они проскользнули к маленькому каменному коттеджу Уэра между склоненными ветром деревьями и вошли в неосвещенный коридор. Рука Уэра легла на плечо Грейту, и хозяин повел промокшую пару через крошечную комнату, внезапно озарившуюся вспышкой молнии. У дальней стены он нащупал камень, который со скрежетом сдвинулся в сторону. Затем Уэр молча повел их вниз, в еще меньшую комнату, облицованную грубым гранитом. Камень наверху вернулся на прежнее место, и тут же вспыхнул свет. Но Уэр снова что-то нащупал в углу и повел их еще ниже, в похожее на пещеру затхлое помещение, обнесенное стенами из заржавевшей от времени стали. Его потолок поддерживали ржавые стальные колонны, скрытые внутри более прочных опор – сталактитов и сталагмитов, которые образовались вокруг проржавевшего металла и поддерживали его.
– Старое метро, – объяснил Уэр. – Оно тянется на четверть мили в одну сторону и почти на милю в другую, пока дальнейший путь не преграждают обвалы. Как видите, оно целиком проходит под человеческим городом, по большей части – на глубине около ста двадцати футов. Моя лаборатория – вот здесь.
Она была установлена на бетонной платформе заброшенной станции.
– Снимайте ваши промокшие вещи и становитесь перед обогревателями, сюда.
Уэр повернулся к грубой панели управления, и решетка из железных прутьев стала теплой, горячей, затем раскалилась, и от нее повалил приятный жар.
– Мы скрываемся, – тихо спросила Дея, – или можем открыто вернуться?
– Если бы я знал, – печально ответил Уэр, – сколько еще будет продолжаться это наполовину явное, наполовину скрытое восстание, прежде чем я смогу чего-то добиться, мы, возможно, лучше понимали бы, что нам делать.
– Это навело меня на одну мысль, Уэр. Наполовину явное, наполовину скрытое, я имею в виду. К плащам Матери прилагаются защитные очки, которые дают возможность видеть. Я не знаю, что такое твоя чернота – за исключением того, что она несет с собой адский холод (я все еще не могу согреться!), – но, если ни один луч не может проникнуть сквозь нее, прошу, скажи мне, как ты можешь видеть, куда идешь.
Уэр, смеясь, поднял голову.
– Я и не вижу. И все же вечером я нашел дорогу через это болото, называемое Сарнским садом, легче, чем ты. Телепатия – вот мой ответ. Смотреть чужими глазами. Мать сама показала мне, где были спрятаны плащи. – Он кивнул в сторону искореженного футляра. – Если бы не ее глаза, я никогда бы не догадался захватить их.
– Может быть, – сказала Дея, – если бы мы лучше знали, что у тебя уже есть и чего тебе не хватает, мы могли бы быть тебе более полезны.
– Может быть, – хмуро предложил Грейт, – тебе просто смыть проклятых сарнов из города? Еще одна такая «пасмурная ночь», и ты сможешь сделать это.
– Сарн расположен выше человеческого города. – Уэр улыбнулся. – Но люди переносят холод и сырость намного лучше них.
– На практике это неосуществимо, да и времени заняло бы слишком много, – возразила Дея. – Что у тебя еще есть в запасе? У меня очень личный интерес к твоему плащу – спроси у моих костей, которые только-только начинают оттаивать.
Уэр глубоко вздохнул.
– Сложно сказать. Процентов девяносто из этого невозможно выразить словами или объяснить с помощью слов. Это математическая концепция, воплощенная в жизнь. Поэтому я сейчас приведу тебе обычную досарновскую аналогию, ведь ни ты, ни Грейт не можете вообразить математику в картинках. Это язык, такой же язык, как тот, на котором разговариваем мы или сарны. Некоторые термины можно перевести, некоторые нет. Например, x2 + y2 = c2 – на математическом языке означает «круг». Я приведу вам аналогии, которые, предупреждаю, не имеют отношения к действительности и искусно маскируют правду. Но это лучшее, что я могу сделать.
Дирак, физик досарновских времен, определил позитрон как элементарную частицу в поле отрицательно заряженных электронов. Пространство, по его словам, было целиком заполнено электронами, обладающими отрицательной энергией. Оно переполнилось и поделилось на электроны, которые мы можем распознать, – электроны из обычной материи.
Незадолго до того, как на Землю пришли сарны, люди стали подозревать, что за этим может стоять нечто большее. Так оно и есть. Электроны в положительном энергетическом состоянии при колебании выделяют излучение – свет, тепло и так далее. Если вы используете энергию в достаточно высокой концентрации, вы можете вызвать колебание отрицательно заряженных электронов. Можно сказать, они излучают отрицательную энергию. Они производят фотоны в состояниях с отрицательной энергией.
Как я уже говорил, это аналогия, которую я не могу как следует описать, но эффект заключается в излучении отрицательной энергии. При этом образуются холод, темнота или непроницаемость для рентгеновских лучей – все, что угодно.
Конечно, при сохранении энергии источник этого излучения вместо того, чтобы потреблять энергию, выделяет ее. Мои аппараты не излучают отрицательную энергию; они создают в воздухе вокруг меня такие условия, что атомы воздуха начинают излучать ее.
Атомное пламя, которое Мать направила на меня, в какой-то степени удовлетворило ненасытную потребность в энергии, вызванную отрицательной энергетической установкой. Сила, которая заставляет атомы воздуха вырабатывать излучение таким образом, делает их нестабильными – как бы расщепляет их на две части, на два полусформировавшихся атома материи. В этом состоянии ни одна из половин не существует в действительности, но каждая испытывает острую потребность в пополнении массы – в виде энергии, – чтобы сделаться реальной. В этом промежуточном состоянии материя взаимопроникаема. Например, мы проходим через стальные двери и каменные полы. Она на мгновение зависает в этой нестабильной точке полураспада, прежде чем вновь сформироваться в материю. Это состояние так же непредсказуемо, как гремучая змея или «прирученный» тигр. Взаимопроникновение может разрушить хрупкое равновесие и израсходовать нашу массу-энергию на переформирование. Когда стражницы-сарнки направили нам вслед атомное пламя, нестабильная материя стала жадно впитывать энергию и начала преобразовываться под ее воздействием. Если позволить этому процессу продолжиться, одна часть полуатомов поглотит другую, и материя снова придет в норму. А до тех пор она будет излучать черноту. И холод – как в зале суда Матери прямо сейчас.
Когда Мать направила на меня свои лучи, благодаря выделившейся энергии стали активно создаваться дополнительные атомы воздуха. Не важно, какое излучение она использовала – энергия поглощалась. Ее атомное пламя обладало огромной силой – и произвело много воздуха. Ее любопытные лучи, вызывающие распад атомов, несли не так уж много энергии, но из-за особой формы они были смертоносными. Теоретически луч мог пройти сквозь мой плащ, не изменив форму. Но энергия из него была извлечена.
Естественно, физики Матери сейчас сильно озадачены тем, что их приборы единодушно отказали. Ни один из них, конечно, не показывает значения ниже абсолютного нуля. Между тем температура щита составляет -55 000 по абсолютной шкале – или около того.
Я мог бы легко уничтожить сарнов. Но, – Уэр пожал плечами, – пока я буду заниматься этим, они уничтожат всех людей.
– Что же тебе нужно?
– Час, – вздохнул Уэр. – Один час в мастерских сарнов. Несколько фунтов молибдена, несколько аппаратов для волочения проволоки, несколько унций скандия и специальное оборудование для выдувания стекла. Тогда у меня был бы дубликат моей игрушки, который может защитить весь этот город на пятьдесят миль вокруг.
– Другими словами, – слегка улыбаясь, сказал Грейт, – если бы мы могли выгнать сарнов из города, мы избавились бы от них насовсем.
– Совершенно верно, – подтвердил Уэр. – Что обнадеживает, пусть и напрасно.
Дея задумчиво потерла левую руку ладонью правой и повернулась боком к обогревателю.
– Насколько велик радиус действия твоего нынешнего аппарата? – спросила она.
– Он не так уж мал. – Уэр ухмыльнулся. – Его достаточно, чтобы полностью покрыть весь Сарн. Я мог бы защитить его от любой атаки. Но не человеческий город.
– Это тоже может быть полезным. – Дея кивнула. – У меня есть одна идея. Мое платье уже высохло, хоть и помялось немного. Ты не принесешь нам чего-нибудь поесть, Уэр? Я проголодалась от холода.
– Что у тебя на уме? – нетерпеливо спросил Уэр. В его голосе слышалось раздражение. Телепаторы не передавали мысли, которые их владелец хотел бы скрыть.
– Я думаю… я предпочла бы сначала обсудить это с Грейтом. – Дея с сомнением покачала головой. – Возможно, я ошибаюсь.
Уэр покорно поднялся по грубой лестнице на кухню своего дома, расположенную сотней футов выше. Дея посмотрела на Грейта, пока они по очереди снимали свои телепаторы. Она натянула платье, разглаживая все еще немного влажные складочки.
– Как поживает Саймонс, Грейт?
Грейт озадаченно посмотрел на нее, продолжая надевать рубашку.
– Ты сама знаешь – он безнадежен. Но почему ты спрашиваешь? Он все равно не смог бы помочь нам.
Губы Деи сложились в слабую натянутую улыбку, в ее задумчивых глазах блеснул огонек.
– Я бы не была так уверена, Грейт. Не… была бы… так уверена. Уэр говорил, что все, что он может пропустить через усилитель звука, можно записать, не так ли? А если это можно записать, то можно и транслировать на другой волне, так может быть…
Грейт вздрогнул и застыл на месте.
– Клянусь Эсиром и всеми богами Земли! Дея! Что за фантазия пришла тебе в голову? Этот человек безумен, совершенно, пугающе безумен…
– Отрицательная энергия, – продолжала Дея, проворно поправляя волосы. – Если бы мы могли заставить сарнов сдаться без боя – от страха и безнадежности… Нам нужна не чисто физическая энергия, противостоять которой сарны привыкли, а что-то другое.
Грейт некоторое время стоял молча. Его разум работал так быстро, что он не мог управлять утомленным телом.
– Ты разговаривала с доктором Уэссоном? – спросил он, пристально глядя на нее.
Дея медленно кивнула.
– Да, только сегодня утром. – Она на секунду задумалась, прежде чем продолжить. – Или, скорее, вчера. Если шторм прекратился, часа через три рассветет. Мы должны доставить его сюда, пока это не произошло. Ты понимаешь, что я имею в виду?
– Да! Я свяжусь с Кэрроном…
Уэр медленно спускался по лестнице, неся два подноса с хлебом, сыром и холодным мясом, пару чашек, сливки и кофе.
– Если ты используешь эти мензурки для воды, а лабораторные конфорки в качестве плиты, Дея, кофе выйдет даже лучше, чем у меня.
– Уэр, – взволнованно спросил Грейт, – ты можешь записать мысли – мысли, переданные через телепатор?
Уэр остановился, внезапно нахмурившись.
– Записать мысли? Зачем? Я никогда не пробовал – легче подумать еще раз.
– Но это можно было бы сделать?
– Хм-м… да, думаю, да.
– Сколько времени потребуется, чтобы создать такой аппарат? – спросил Грейт с тревогой.
Уэр поколебался, затем пожал плечами.
– Несколько часов. Я могу сделать его. Телепатор по своей природе должен быть крошечным. Нескольких крупинок труднодоступных элементов вполне достаточно, когда объем всего устройства меньше кубического миллиметра. Но на это нужно время. Диктофон и проигрыватель – скажем, два дня, как только у меня будет чертеж. Я думаю… да, я знаю, что смогу его сделать.
Грейт снова надел телепатор на голову. Его мысли быстро устремились прочь. «Кэррон… Кэррон…»
«Да?» – сонно откликнулся Кэррон.
«До рассвета три часа. Кэррон, все должно быть сделано до того, как проснутся первые люди. Прямо сейчас отправь инструментальщика Ормана к Уэру. Нужно сделать несколько телепаторов. Найди доктора Уэссона и скажи ему связаться с Уэром. Затем разбуди других, чтобы получать и передавать мои приказы, а сам немного поспи».
– Теперь, Уэр, нарисуй чертежи деталей, которые понадобятся тебе для этого аппарата, чтобы Орман мог начать, пока ты спишь. Ах да… ты ведь сможешь создать устройство для перевода человеческих мыслей на частоту сарнов?
– Что? Человеческую речь в сарнскую? Даже не знаю. Я работаю над этой проблемой уже несколько недель – время от времени.
– Значит, теперь самое время снова приняться за работу. Если ты сможешь сделать это, Уэр, мы снова отвоюем Землю!
Эти детальки были невероятно маленькими. Они лежали на ладони Уэра – две крошечные закрытые катушки, соединенные выпуклой перемычкой из металла размером где-то с половинку арахиса между двумя кусочками стального стержня толщиной в дюйм. Но работа была удивительно искусной.
– Это только проигрыватель, – со вздохом сказал Уэр. Его глаза были красными от усталости. – Магнитофон стоит там. Ты сказал, что он не обязательно должен быть портативным. Как ты и хотел, он делает запись человеческих мыслей на серебряной ленте и преобразует ее для сарнского диапазона. Лента непрерывна и воспроизводится до тех пор, пока она наматывается на эту маленькую пружинку.
А теперь могу я спросить, для чего тебе нужно все это? Я так сосредоточился на работе, что, кажется, ни один лишний вопрос не мог уместиться у меня в голове. Какую такую мысль нужно записать, чтобы изгнать сарнов? Бесконечно повторять: «Убирайтесь прочь»? Телепатические команды имеют не больше силы, чем слова, сами знаете.
– Не имеют, если им будут сопротивляться, – согласилась Дея. – Но они могут восприниматься на подсознательном уровне. Хочешь увидеть, кто и как…
Камень наверху сдвинулся с места. Грейт, Дея и Уэр подняли головы. Только измученный крепко спящий Орман не заметил этого вторжения.
– Вниз, Саймонс, – раздался голос доктора Уэссона. В его интонации была ласковая настойчивость, сострадание сочеталось с твердостью.
На лестницу ступила пара ног, спускавшихся медленно, устало, словно испытывая ужасное бесконечное изнеможение. Утомление, превышающее покой, страдание и безнадежность выражались в их тяжелом, унылом шарканье. Вяло, печально они спускались по длинной лестнице, и механические, ритмичные шаги были глухими вестниками поражения. Потом показалась расслабленная фигура мужчины: сильные мускулистые руки и плечи покорно опустились под мертвящим грузом всепоглощающего отчаяния. Ниже, ниже…
– Вниз, Саймонс. – Голос доктора был усталым, в нем слышалось странное отчаяние, которое, казалось, передалось ему от этого обреченного человека.
Уэр медленно обернулся, чтобы взглянуть на Дею и Грейта.
– Кто это – Саймонс?
Они не отвечали, и он снова повернулся, чтобы окинуть взглядом фигуру, которая теперь неподвижно стояла в ярком свете ламп этой погребенной под землей лаборатории. Лицо человека было бледно и изрезано морщинами. Когда-то властное, теперь оно было лишено внутренней силы, застыло как мертвая маска равнодушного отчаяния. В его глазах была тьма; они были черными колодцами, которые без надежды, без малейшего намека на надежду глядели в проницательные серые глаза Эсира. Уэр почувствовал, как что-то внутри него похолодело под пристальным взглядом этих глаз, в которых не осталось ни страха, ни надежды. Душа, прятавшаяся в них, не была мертва, но жаждала смерти. Ярко освещенная комната вдруг показалась холодной и тоскливой. Усталость от бесконечной борьбы с одолевающими их сарнами и ощущение ее обреченности навалились на Уэра. Безнадежность и отчаяние были столь глубоки, что он не стал бы возражать, потерпи он поражение.
Он с трудом отвел глаза.
– Дея… во имя всех богов, что… кто… что это такое?! – прошептал он.
– Это отрицательная энергия, Уэр. Отрицательная энергия разума, чернота Эсира, приложенная ко всем надеждам, ко всем стремлениям. Он сумасшедший, у него маниакально-депрессивное расстройство. У него нет ни надежды, ни желания убежать из этого отрицательного ада отчаяния, который далеко превзошел любое уныние. Он безумен, ибо ни один человек в здравом уме не смог бы выносить ту ужасную темноту, ту безнадежность, которые являются абсолютной, всепожирающей силой, наполняющей его существо.
Если бы его рассудок когда-нибудь вернулся к нему, он стал бы одержим самоубийством, пытался покончить с собой любым доступным ему способом, как бы ни был ужасен этот способ. Сейчас такая спасительная мысль не может прийти ему в голову. Это было бы борьбой, которая сама по себе является надеждой, а у него нет надежды. Воспринимать смерть как спасение – значит на что-то надеяться, верить в существование чего-то лучшего. Сейчас это ему не по силам, ибо надежда, борьба, стремление спастись – все это требует воли, которую он утратил.
Бесплатный фрагмент закончился.